О страсти, об идеалах – и тут же о ласковых именах, о стыде, о глубоких чувствах – и о том, что от любви не помогает… Мы выбрали 13 цитат о любви из русской литературы – классической и современной. Любить по-русски – как это?

ЕВГЕНИЯ ПИЩИКОВА О ЛЮБОВНОМ СЛОВАРЕ:

«За «человечек» сразу надо убивать; «человечек», «зая» и «киса» – страшные слова, «вуду-имена», которые в секунду расчеловечивают того, кого так обозвали, – сразу уваливают живого, отдельного человека в какую-то чёрную братскую яму, в коллективный ров, где нет ничего своего, ни единой личной подробности – ни горки, ни снега, ни дохлой жабы у калитки, ни детства, ни первого взрослого белья, ни даже первого мобильного телефона и первого селфи в примерочной».

НИКОЛАЙ КАРАМЗИН О ТОМ, ЧТО ОПАСНО ДЛЯ ЛЮБВИ:
«Кто знает сердце своё, кто размышлял о свойстве нежнейших его удовольствий, тот, конечно, согласится со мною, что исполнение всех желаний есть самое опасное искушение любви».

АНДРЕЙ НАВРОЗОВ О ТОМ, НА ЧЁМ ДЕРЖИТСЯ СТРАСТЬ:
«Любая страсть… на неравенстве и держится, неравенством окормляется и крепится».

АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ О МУДРОСТИ ЛЮБВИ:

«Пусть кто хочет говорит, что любовь есть безумие, – по-моему, в ней таится искра высокой премудрости. В ней мы испытываем по чувству то, к чему приводит нас впоследствии философия по убеждению. Каким благородным доверием, какою чистою добротою бываем мы тогда переполнены: в каждом человеке находим тогда друга, в милом цветке, в тихом кустарнике – родного; мы считаем людей и верим себя самих лучшими, и точно были бы таковыми, если б это умиление, творящее около нас новый мир и украшающее старый, было прочнее, постояннее. Разница только в том, что философия исторгает человека из общей жизни и, как победителя, возвышает над природою; а любовь, побеждая его частную свободу, сливает его с природою, которую он, одушевляя, возвышает до себя».

АЛЕКСАНДР ГЕРЦЕН О МИНУТАХ ПОЛНОЙ СИМПАТИИ:

«Это святые минуты душевной расточительности, когда человек не скуп, когда

он всё отдаёт и сам удивляется своему богатству и полноте любви. Но эти минуты

очень редки; по большей части мы не умеем ни оценить их в настоящем,

ни дорожить ими, даже пропускаем их чаще всего сквозь пальцы, убиваем всякой

дрянью, и они проходят человека, оставляя после себя болезненное щемление

сердца и тупое воспоминание чего-то такого, что могло бы быть хорошо,

но не было. Надобно признаться. Человек очень глупо строил свою жизнь:

девять десятых её проводит в вздоре и мелочах, а последней долей

он не умеет пользоваться».

МАРИЯ ГОЛОВАНИВСКАЯ О ГЕОМЕТРИИ РУССКОЙ ДУШИ:

«Жизнь и чувства в русском мире ортогональны: жизнь умирает

в чувствах, а чувства в жизни».

* Ортогональный – расположенный под прямым углом. Перпендикулярный.

Толковый словарь Ефремовой (Русский язык, 2000).

МАРИЯ ГОЛОВАНИВСКАЯ О СТЫДЕ В ЛЮБВИ:

«Дети, ещё не ведавшие страсти, твёрдо усвоили лексикон страдательности

и иррациональности из школьных хрестоматий по литературе. Они поняли,

что в любви объясняются, признаются, предварительно намучавшись,

а не деловито ставят в известность. Объясняются — потому что в ней всё

непонятное, а признаются — потому что за ней спрятаны стыд,

срам, грех и преступление.

Почему стыдно — вопрос, и детям объяснить трудно, но мы понимаем:

в любви признаваться страшно, мучительно и стыдно именно потому,

что почувствовавший любовь ополовинивается, осознает себя

самонедостаточным, недочеловеком, калекой, без другого он лишь ½, ему

нужна половина до целого. Он и есть пол, свой пол (называемый ещё

по русски срамом и стыдом). Русское слово «пол» и произошло от слова

«половина». Пол — это как раз линия отрыва, то, что об этом напоминает.

Точно о том же трактует и слово sex, родственное слову «секатор»

или «сектор». Секс у человека — это то место, где его отрезали и через которое

он может обрести целостность. Говоря о своей любви, люди обнажают

свой пол в широком смысле слова, даже герои русской классики, совсем

уж бестелесные, и те страшно стыдятся своих признаний, как стыдились

бы оскорбительной для другого собственной наготы.

МИХАИЛ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН ОБ ИДЕАЛАХ:

«Истина, добро, красота — вот триада, которая может до краёв переполнить

существование человека и обладая которой он имеет полное основание

считать себя обеспеченным от всевозможных жизненных невзгод.

Служение этим идеалам даёт ему убежище, в котором он укроется от лицемерия,

злобы и безобразия, царствующих окрест. Для того и даются избранным

натурам идеалы, чтоб иго жизни не прикасалось к ним. Что такое жизнь,

лишённая идеалов? Это совокупность развращающих мелочей, и только».

АЛЕКСАНДР ИЛИЧЕВСКИЙ О РОМАНТИЗМЕ:

«Заметим, что психологически, вернее всего, романтизм рождается при

отверженности или замедлении достижения объекта желания. Область мечтаний

и прочих отвлеченных рассуждений, вызванных отложенной или отринутой

связью, погружена в бесплодное поле смыслов, рождаемых загадкой, производящих

фантом. Отсюда берутся образы Прекрасной Дамы, Софии, Лилит и других

властных символов женственности — разной нравственной ориентации,

но рождённых одной общей категорией: отверженностью того,

кто обречён им поклоняться».

АЛЕКСАНДР ИЛИЧЕВСКИЙ О ТОМ, ЧТО НЕ ПОМОГАЕТ ОТ ЛЮБВИ:

«Когда то в юности в нашей мальчишеской компании возникла утешающая

формула: “Чуваку баба не дала, а он в дурдом попал”. Мы использовали её как

мантру, должную исцелить несчастье юношеской любви — того типа, что

погубила Митю из бунинской “Митиной любви”. Действенна эта формула была

не более аспирина при чесотке. “Но лучше уж так, чем никак”, — как однажды

моего друга юности утешила ялтинская проститутка, приоткрывшая ему

нехитрые тайны телесной нищеты».

АЛЕКСАНДР ИЛИЧЕВСКИЙ ОБ ОБЪЯТИЯХ:

«Что происходит при первом объятии предполагаемых возлюбленных?

Правильно: и он, и она слышат запах друг друга — запах дыхания, запах тела.

После объятия они перестают говорить на человеческом языке и

начинают говорить на языке физиологии — феромонов или чего угодно,

но только язык этот не человеческий».

ЛЕВ ТОЛСТОЙ О НАСТОЯЩЕМ ЧУВСТВЕ:

«Князь Андрей держал её руку, смотрел ей в глаза и не находил в своей душе

прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что то: не было прежней

поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской

и детской слабости, был страх перед её преданностью и доверчивостью,

тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею.

Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично, как прежде,

было серьезнее и сильнее».

ЛЕВ ТОЛСТОЙ О ЛЮБВИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ И БОЖЕСКОЙ:

«Да, любовь (думал он опять с совершенной ясностью), но не та любовь, которая любит

за что-нибудь, для чего-нибудь или почему-нибудь, но та любовь, которую

я испытал в первый раз, когда, умирая, я увидал своего врага и всё-таки полюбил его.

Я испытал то чувство любви, которая есть самая сущность души и для которой

не нужно предмета. Я и теперь испытываю это блаженное чувство. Любить ближних,

любить врагов своих. Всё любить — любить Бога во всех проявлениях.

Любить человека дорогого можно человеческой любовью; но только врага можно

любить любовью Божеской. И от этого то я испытал такую радость, когда я почувствовал,

что люблю того человека. Что с ним? Жив ли он… Любя человеческой любовью,

можно от любви перейти к ненависти; но Божеская любовь не может измениться.

Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить её. Она есть сущность души».

 

Из антологии «Уроки русской любви»: 100 любовных признаний из великой

русской литературы. Составитель Мария Голованивская (АСТ, CORPUS, 2015).

 

Источник -https://e.mail.ru/message/14244193930000000520/