Се­рый Волк

Лишь сей­час мы ста­ли от­но­сить­ся к вол­кам вра­ж­деб­но, ви­деть в них во­ров и убийц, ко­то­рых сле­ду­ет унич­то­жать безо вся­кой жа­ло­сти. Со­всем иным бы­ло от­но­ше­ние к «се­рым раз­бой­ни­кам» в древ­ние вре­ме­на: их счи­та­ли ро­до­на­чаль­ни­ка­ми мно­гих на­ро­дов и от­но­си­лись к ним с глу­бо­чай­шим поч­те­ни­ем, а то и обо­же­ст­в­ля­ли. За при­ме­ра­ми да­ле­ко хо­дить не на­до – все­му ми­ру из­вес­тен брон­зо­вый мо­ну­мент вол­чи­це, ус­та­нов­лен­ный на Ка­пи­то­лий­ском хол­ме в Риме. Согласно ле­ген­де она вы­кор­ми­ла сво­им мо­ло­ком двух ма­лы­шей Ро­му­ла и Ре­ма, в бу­ду­щем - ос­но­ва­те­лей го­ро­да.

Деть­ми вол­чи­цы счи­та­ли се­бя так же тюр­ки. В кни­ге "Ци­ви­ли­за­ции Сре­ди­зе­мья", ее ав­то­ры Ан­тон Алек­сее­вич Ба­ков и Ва­дим Ру­доль­фо­вич Ду­би­чев, не до­ве­ряя вы­во­дам ис­то­ри­че­ской нау­ки, об­ра­ща­ют­ся к древ­ним ле­ген­дам: «Нау­ка ис­то­рия ни­че­го не мо­жет рас­ска­зать нам о том, как и от­ку­да про­изош­ли тюрки. Легенды по­ве­ст­ву­ют о том, как де­вя­ти­лет­не­го ре­бен­ка гун­на вра­ги бро­си­ли в бо­ло­то с от­руб­лен­ны­ми ру­ка­ми и но­га­ми, но маль­чик вы­жил, и вол­чи­ца ро­ди­ла от не­го де­сять сы­но­вей, от ко­то­рых и по­шел род тюр­ков... Ста­но­вят­ся нам по­нят­ны и чер­ты на­цио­наль­но­го ха­рак­те­ра, це­ни­мые тюр­ка­ми, — си­ла, жес­то­кость, вы­нос­ли­вость. Кста­ти, цар­ская ди­на­стия тю­рок так и на­зы­ва­лась Аши­на - Вол­чья, а на зна­ме­нах тюр­ки вы­ши­ва­ли зо­ло­тые вол­чьи го­ло­вы».

К ска­зан­но­му ав­то­ра­ми не­об­хо­ди­мо все кое-что до­ба­вить. Дей­ст­ви­тель­но, со­глас­но наи­бо­лее древ­ней тюрк­ской ле­ген­де, из­вест­ной по бо­лее позд­ним ки­тай­ским хро­ни­кам (се­ре­ди­ны VI ве­ка н.э.), на пред­ков тю­рок, жив­ших в од­ном из се­ле­ний у Гао­ча­на (в Се­ве­ро-За­пад­номй Ки­тае), на­па­ли вра­ги. Все по­гиб­ли, кро­ме од­но­го де­ся­ти­лет­не­го маль­чи­ка, ко­то­ро­му об­ру­би­ли но­ги и ру­ки. Бес­по­мощ­но­го па­рень­ка вскор­ми­ла вол­чи­ца. Ко­гда маль­чик вы­рос, он же­нил­ся на вол­чи­це, и у них ро­ди­лись де­сять сы­но­вей. Один их них, "че­ло­век с ве­ли­ки­ми спо­соб­но­стя­ми" - Аши­на, стал ро­до­на­чаль­ни­ком пле­ме­ни "тюрк". Его по­то­мок Асинь-Шад вы­вел свой на­род с гор Ту­фан­ско­го оа­зи­са на Ал­тай. Эта ле­ген­да бы­ла ши­ро­ко рас­про­стра­не­на сре­ди тюрк­ских пле­мен, что под­твер­жда­ет­ся на­ход­кой ка­мен­ной пли­ты - Ба­гут­ской сте­лы (581 - 587 го­ды), на ко­то­рой кро­ме над­пи­си бы­ла изо­бра­же­на вол­чи­ца, а под брю­хом у нее — ма­лень­кая фи­гур­ка че­ло­веч­ка.

Древ­ние иран­цы счи­та­ли, что их пра­ви­тель Кир Ве­ли­кий был вы­корм­лен вол­чи­цей (или со­ба­кой), по­доб­но Ма­уг­ли из сказ­ки Ки­п­лин­га. Эту уди­ви­тель­ную ис­то­рию, прав­да в за­шиф­ро­ван­ном ви­де, пе­ре­ска­зал гре­че­ский ис­то­рик Ге­ро­дот.

Но сна­ча­ла нуж­но рас­ска­зать об­стоя­тель­ст­ва, ко­то­рые пред­ше­ст­во­ва­ли этой уди­ви­тель­ной ис­то­рии. Де­ду Ки­ра, ца­рю Ас­тиа­гу, как-то раз при­снил­ся сон, что у его до­че­ри ро­дить­ся маль­чик, ко­то­рый сверг­нет с пре­сто­ла сво­его де­да. Ас­тиа­гу не хо­те­лось рас­ста­вать­ся с вла­стью. По­это­му он схва­тил но­во­ро­ж­ден­но­го вну­ка, пе­ре­дал его сво­ему ро­ди­чу Гар­па­гу и ве­лел убить мла­ден­ца. Гар­паг по­жа­лел ма­лы­ша и от­дал его на вос­пи­та­ние пас­ту­ху. Вот что об этом пи­шет Ге­ро­дот: «…Гар­паг по­слал вест­ни­ка к од­но­му пас­ту­ху-во­ло­па­су Ас­тиа­га, ко­то­рый, как он знал, пас ко­ров на гор­ных па­ст­би­щах, где мно­го ди­ких зве­рей. Зва­ли пас­ту­ха Мит­ра­дат. Жил он там с же­ной, ко­то­рая так­же бы­ла ра­бы­ней Ас­тиа­га. Имя ее на эл­лин­ском язы­ке бы­ло Ки­но, а по-ми­дий­ски Спа­ко («со­ба­ка» по-ми­дий­ски спа­ко)»…Вы­слу­шав при­каз, пас­тух взял на ру­ки ре­бен­ка и вер­нул­ся в свою хи­жи­ну. В это вре­мя же­на его, со дня на день ожи­дав­шая раз­ре­ше­ния от бре­ме­ни, по во­ле слу­чая ро­ди­ла как раз то­гда, ко­гда муж ушел в го­род».

Очень ост­ро­ум­но эту ле­ген­ду рас­шиф­ро­вы­ва­ют На­де­ж­да Алек­се­ев­на Ни­ко­лае­ва и Вла­ди­мир Алек­сан­д­ро­вич Саф­ро­нов в кни­ге «Ис­то­ки сла­вян­ской и ев­ра­зий­ской ми­фо­ло­гии»: «"А где же вол­чи­ца?", - спро­си­те вы, - "ведь Ки­ра вскор­ми­ла же­на пас­ту­ха Спа­ко-Ки­но. Но раз­гад­ка кро­ет­ся как раз в име­ни вос­пи­та­тель­ни­цы: "Спа­ко" по-ми­дий­ски оз­на­ча­ет "со­ба­ка", а на гре­че­ском язы­ке это зву­чит как "Ки­но". Ле­ген­дар­ность и не­прав­до­по­до­бие си­туа­ции бы­ли свер­ну­ты рас­сказ­чи­ком и пе­ре­не­се­ны в об­ласть имен. Воз­мож­но, в пер­во­на­чаль­ном ва­ри­ан­те, из­вест­ном Ге­ро­до­ту, Ки­ра и вы­карм­ли­ва­ла со­ба­ка-вол­чи­ца, но в даль­ней­шем при об­ра­бот­ке ми­фа спа­си­тель­ни­ца при­ня­ла об­раз жен­щи­ны по име­ни "Со­ба­ка".

Дей­ст­ви­тель­но, не­удоб­но бы­ло иран­цам со­об­щать гре­ку, что их ле­ген­дар­но­го ца­ря вскор­ми­ла со­ба­ка пас­ту­ха. Вот и на­зва­ли они «Со­ба­кой» его ми­фи­че­скую же­ну. Та­ким об­ра­зом, и при­ли­чия бы­ли со­блю­де­ны, и ле­ген­ду не силь­но ис­ка­зи­ли.

Из­вес­тен был миф о ма­те­ри-вол­чи­це и гер­ман­ским народам. Она вскор­ми­ла сво­им мо­ло­ком ле­ген­дар­но­го Дит­ри­ха Берн­ско­го, про­то­ти­пом ко­то­ро­го был ре­аль­ный че­ло­век – ко­роль ост­го­тов Тео­до­рих, жив­ший в кон­це пя­то­го – на­ча­ле шес­то­го ве­ков н.э.

В сла­вян­ских ми­фах упо­ми­на­ет­ся бо­га­тырь Вы­рви­дуб или Вер­то­дуб, ко­то­ро­го, яко­бы, вскор­ми­ла сво­им мо­ло­ком вол­чи­ца.

Сло­вом, всем ин­до­ев­ро­пей­ским на­ро­дам и их со­се­дям, был из­вес­тен миф о ма­те­ри-вол­чи­це. Ни­ко­лае­ва и Саф­ро­нов счи­та­ют, что еди­ный миф сло­жил­ся в IX ты­ся­че­ле­тии до на­шей эры. Вол­чи­ца ста­ла не толь­ко эмб­ле­мой – то­те­мом для мно­гих на­ро­дов, но она еще и ле­чи­ла лю­дей: «Уди­ви­тель­ное сход­ст­во об­на­ру­жи­ва­ет­ся в ве­ре тюрк­ских и ин­до­ев­ро­пей­ских на­ро­дов в вол­чьи обе­ре­ги и аму­ле­ты, имею­щие ле­чеб­ную си­лу. На­при­мер, у сла­вян­ских на­ро­дов и у уз­бе­ков, ко­то­рые ни­ко­гда не встре­ча­лись, су­ще­ст­во­ва­ли в ка­че­ст­ве аму­ле­тов зу­бы и кос­ти вол­ка. И сла­вя­не, и уз­бе­ки ле­чи­лись тем, что ели вол­чье серд­це, с той раз­ни­цей, что уз­бе­ки пе­ре­ти­ра­ли это серд­це в по­ро­шок. Ка­за­хи, при­над­ле­жа­щие, как и уз­бе­ки к тюр­ко-языч­ным на­ро­дам, рас­ти­ра­ли бо­лез­нен­ную сыпь на че­ло­ве­ке вол­чь­им хво­стом. Сла­вя­не но­си­ли при се­бе вол­чий хвост от бо­лез­ни».

С те­че­ни­ем вре­ме­ни об­раз Вол­чи­цы по­мерк и вни­ма­ние лю­дей об­ра­ти­лось к ее сы­ну, Вол­ку – се­ро­му бра­ту ге­ро­ев мно­гих ска­за­ний.

В древ­ние вре­ме­на в Ма­лой Азии су­ще­ст­во­ва­ло цар­ст­во хет­тов со сто­ли­цей в Хат­тус­се. До­ку­мен­ты то­гда пи­са­ли на гли­ня­ных таб­лич­ках. На од­ной из та­ких таб­ли­чек, от­но­ся­щих­ся к XVII ве­ку до н.э., был за­пи­сан при­каз ца­ря Хат­ту­си­ли­са Пер­во­го, ко­то­рый при­зы­вал сво­их вои­нов «"быть еди­ны­ми, как вол­ки в стае", как "род вол­ка".

Скан­ди­нав­ско­го вер­хов­но­го бо­га по­сто­ян­но со­про­во­ж­да­ли два вер­ных стра­жа – вол­ки Ге­ри (Жад­ный) и Фре­ки (Про­жор­ли­вый).

В ка­зах­ских ска­за­ни­ях бо­га­тырь Коб­лек упо­доб­ля­ет­ся вол­ку:

- Он разъ­я­рил­ся, рас­сви­ри­пел,

  Один-оди­не­ше­нек бо­га­тырь

  Ска­чет, ис­треб­ля­ет вра­гов,

  Слов­но волк, на­пав­ши на овец,

  Ру­бит он их на ска­ку.

А в древ­ней ха­кас­ской по­эме "Ал­бын­жи"  бо­га­тырь точ­но так же, как Иван-ца­ре­вич в рус­ской сказ­ке, ска­чет, осед­лав бе­ло­го вол­ка по име­ни Ах-Пу­ур:

- Вста­нет, Ах-Пу­ур, Бе­лый волк, пе­ред то­бой,

  Волк-бо­га­тырь, с гри­вой гус­той.

  Он вме­сто ко­ня бу­дет те­бе.

  Он вер­ным по­мощ­ни­ком бу­дет те­бе.

  Ах-Пуу­ра не на­до сед­лать,

  Сядь на не­го, он бу­дет сто­ять.

  То­гда по за­тыл­ку по­три ша­ром,

  Тро­нет­ся волк по про­сто­ру бе­гом.

  Чем ты силь­нее бу­дешь те­реть,

  Тем он бы­ст­рее бу­дет ле­теть.

  С ним ни­ка­ко­го не на­до ко­ня.

Воз­мож­но, что имен­но на­ши пред­ки, жив­шие на ог­ром­ных ев­ра­зий­ских про­сто­рах, бы­ли тем свя­зую­щим зве­ном ме­ж­ду За­па­дом и Вос­то­ком, мос­том ме­ж­ду арий­ским и тюрк­ски­ми ми­ра­ми, по ко­то­ро­му пе­ре­да­ва­лись ми­фы о вол­ках-пра­ро­ди­те­лях.

Во вся­ком слу­чае, все как за­пад­ные, так и вос­точ­ные пре­да­ния о вол­ках на­шли свое от­ра­же­ние в рус­ском эпосе. Самый из­вест­ный у нас Волк – ге­рой сказ­ки "Об Иван-ца­ре­ви­че, Жар-пти­це и Се­ром вол­ке", ведь толь­ко бла­го­да­ря его муд­ро­сти Ива­ну-ца­ре­ви­чу уда­ет­ся со­вер­шить под­ви­ги да и ос­тать­ся в жи­вых. Зна­ком­ст­во на­чи­на­ет­ся с то­го, что Волк съе­да­ет ко­ня Ива­на и пред­ла­га­ет се­бя в ка­че­ст­ве ез­до­во­го жи­вот­но­го: «Жаль мне те­бя, Иван-ца­ре­вич, что ты пеш из­ну­рил­ся; жаль мне и то­го, что я за­ел твое­го доб­ро­го ко­ня. Доб­ро! Са­дись на ме­ня, на се­ро­го вол­ка, и ска­жи, ку­да те­бя вез­ти и за­чем?» Иван-ца­ре­вич ска­зал се­ро­му вол­ку, ку­ды ему ехать на­доб­но; и се­рый волк пом­чал­ся с ним пу­ще ко­ня…»

При­чем, ги­бель ко­ня про­ис­хо­дит во­все не по ви­не Вол­ка – ца­ре­вич сам из­би­ра­ет тот путь, на ко­то­ром то­го ожи­да­ла не­ми­нуе­мая ги­бель: «… В чис­том по­ле сто­ит столб, а на стол­бу на­пи­са­ны эти сло­ва: «Кто по­едет от стол­ба се­го пря­мо, тот бу­дет го­ло­ден и хо­ло­ден; кто по­едет в пра­вую сто­ро­ну, тот бу­дет здрав и жив, а конь его бу­дет мертв; а кто по­едет в ле­вую сто­ро­ну, тот сам бу­дет убит, а конь его жив и здрав ос­та­нет­ся». Иван-ца­ре­вич про­чел эту над­пись и по­ехал в пра­вую сто­ро­ну, дер­жа на уме: хо­тя конь его и убит бу­дет, за­то сам жив ос­та­нет­ся и со вре­ме­нем мо­жет дос­тать се­бе дру­го­го ко­ня».

Чи­тая сказ­ку, ув­ле­ка­ясь ее сю­же­том, мы, вслед за Ива­ном-ца­ре­ви­чем, от­че­го-то не удив­ля­ем­ся не толь­ко то­му, что Волк раз­го­ва­ри­ва­ет че­ло­вечь­им го­ло­сом, но и уме­нию Се­ро­го обо­ра­чи­вать­ся …в ко­ро­лев­ну Еле­ну: « Се­рый волк …уда­рил­ся о сы­ру зем­лю — и стал пре­крас­ною ко­ро­лев­ною Еле­ною, так что ни­как и уз­нать нель­зя, чтоб то не она бы­ла».

Во всех де­лах Волк ку­да про­зор­ли­вее Ива­на, зна­ет сек­ре­ты вол­шеб­ных пред­ме­тов, да вот тол­ку от его со­ве­тов не мно­го: ца­ре­вич все де­ла­ет по-сво­ему и по­то­му не раз ока­зы­ва­ет­ся в труд­ном по­ло­же­нии. Не го­во­ря уж о смер­ти от рук брать­ев, Ва­си­лия и Дмитриями тут то­же Волк при­хо­дит ему на по­мощь: «Иван-ца­ре­вич ле­жал мертв на том мес­те ров­но три­дцать дней, и в то вре­мя на­бе­жал на не­го се­рый волк и уз­нал по ду­ху Ива­на-ца­ре­ви­ча. За­хо­тел по­мочь ему — ожи­вить, да не знал, как это сде­лать. В то са­мое вре­мя уви­дел се­рый волк од­но­го во­ро­на и двух во­ро­нят, ко­то­рые ле­та­ли над тру­пом и хо­те­ли спус­тить­ся на зем­лю и на­ес­ть­ся мя­са Ива­на-ца­ре­ви­ча. Се­рый волк спря­тал­ся за куст, и как ско­ро во­ро­ня­та спус­ти­лись на зем­лю и на­ча­ли есть те­ло Ива­на-ца­ре­ви­ча, он вы­ско­чил из-за кус­та, схва­тил од­но­го во­ро­нен­ка и хо­тел бы­ло ра­зо­рвать его на­двое. То­гда во­рон спус­тил­ся на зем­лю, сел по­одаль от се­ро­го вол­ка и ска­зал ему: «Ох ты гой еси, се­рый волк! Не тро­гай мое­го мла­до­го де­ти­ща; ведь он те­бе ни­че­го не сде­лал». — «Слу­шай, во­рон во­ро­но­вич! — мол­вил се­рый волк. — Я твое­го де­ти­ща не тро­ну и от­пу­щу здра­ва и не­вре­ди­ма, ко­гда ты мне со­слу­жишь служ­бу: сле­та­ешь за три­де­вять зе­мель, в три­де­ся­тое го­су­дар­ст­во, и при­не­сешь мне мерт­вой и жи­вой во­ды». На то во­рон во­ро­но­вич ска­зал се­ро­му вол­ку: «Я те­бе служ­бу эту со­слу­жу, толь­ко не тронь ни­чем мое­го сы­на». Вы­го­во­ря эти сло­ва, во­рон по­ле­тел и ско­ро скрыл­ся из ви­ду. На тре­тий день во­рон при­ле­тел и при­нес с со­бой два пу­зырь­ка: в од­ном — жи­вая во­да, в дру­гом — мерт­вая, и от­дал те пу­зырь­ки се­ро­му вол­ку. Се­рый волк взял пу­зырь­ки, ра­зо­рвал во­ро­нен­ка на­двое, спрыс­нул его мерт­вою во­дою — и тот во­ро­не­нок срос­ся, спрыс­нул жи­вою во­дою — во­ро­не­нок встре­пе­нул­ся и по­ле­тел. По­том се­рый волк спрыс­нул Ива­на-ца­ре­ви­ча мерт­вою во­дою — его те­ло срос­ло­ся, спрыс­нул жи­вою во­дою — Иван-ца­ре­вич встал и про­мол­вил: «Ах, ку­ды как я дол­го спал!» На то ска­зал ему се­рый волк: «Да, Иван-ца­ре­вич, спать бы те­бе веч­но, ка­бы не я…»

За съе­ден­но­го ко­ня Волк пол­но­стью рас­пла­тил­ся с царевичем и на про­ща­ние ска­зал ему та­кие сло­ва: «Ну, Иван-ца­ре­вич, по­слу­жил я те­бе до­воль­но ве­рою и прав­дою. Вот на сем мес­те ра­зо­рвал я твое­го ко­ня на­двое, до это­го мес­та и до­вез те­бя. Сле­зай с ме­ня, с се­ро­го вол­ка, те­перь есть у те­бя конь зла­то­гри­вый, так ты сядь на не­го и по­ез­жай, ку­да те­бе на­доб­но, а я те­бе боль­ше не слу­га».

Ко­неч­но, Волк – не слу­га че­ло­ве­ку, не со­ба­ка, но кто… же он? Толь­ко ли лес­ной зверь? Но ведь зве­ри не раз­го­ва­ри­ва­ют и не уме­ют пре­вра­щать­ся в лю­дей!

Не нуж­но бы­ло язы­ко­ве­дом, что­бы уз­реть сход­ст­во в име­ни Вол­ка и «скоть­е­го бо­га» Во­ло­са (или Ве­ле­са). Из­вест­но, что жре­цы это­го бо­га но­си­ли в ка­че­ст­ве «фор­мен­ной оде­ж­ды» вол­чьи шку­ры. Да и не­ко­то­рые из рус­ских кня­зей, не чу­ж­дые вол­шеб­ных уме­ний, мог­ли об­ра­щать­ся в вол­ков, по­доб­но то­му, как ска­зоч­ный Волк об­ра­тил­ся в Еле­ну Пре­крас­ную. Речь идет о бы­лин­ном кня­зе Воль­ге Все­сла­ви­че:

- Дру­жи­на спит, Воль­га не спит,
  Он обер­нет­ся се­рым вол­ком,
  Бе­гал, ска­кал по тем­ным ле­сам и по ра­ме­нью:
  А бьет он зве­ри со­ха­тые,
  А и вол­ку, мед­ве­дю спус­ку нет,
  А и со­бо­ли, бар­сы — лю­би­мый кус!
  Он зай­цам, ли­си­цам не брез­ги­вал.

Мно­го раз – и в раз­ных смыс­лах, волк упо­ми­на­ет­ся в «Сло­ве о пол­ку Иго­ре­ве»:

пер­вый смысл: пе­вец Бо­ян срав­ни­ва­ет­ся по бы­ст­ро­те мыс­ли с се­рым вол­ком и си­зым ор­лом;

вто­рой -  князь Все­во­лод срав­ни­ва­ет с вол­ка­ми сво­их за­ка­лен­ных вои­нов: «А мои ти ку­ря­ни све­до­ми къме­ти... са­ми ска­чють, акы се­рыи влъци в по­ле, ищу­чи се­бе чти, а кня­зю сла­ве";

трет­ий  - вол­чий вой пред­ве­ща­ет бе­ду вой­ску Иго­ря;

чет­вер­тый – по­ло­вец­кие ха­ны Гзак и Кон­чак срав­ни­ва­ют­ся с се­ры­ми вол­ка­ми, ко­то­рые, кру­жа, под­би­ра­ют­ся все бли­же к рус­ско­му во­ин­ст­ву, го­то­вят­ся вне­зап­но на­пасть;

пя­тый – ко­вар­ный князь Все­слав Бря­чи­сла­вич, князь из го­ро­да По­лоц­ка срав­ни­ва­ет­ся по ско­ро­сти сво­их пе­ре­ме­ще­ний с вол­ком (в «Сло­ве» рас­ска­зы­ва­ет­ся о том, как Все­слав, внук Изя­сла­ва, вра­ж­до­вал с вну­ка­ми Яро­сла­ва Мудрого. Он взял Нов­го­род ("от­тво­ри вра­та Но­ву­гра­ду, раз­ши­бе сла­ву Яро­сла­ву"), но вско­ре Изя­слав и Все­во­лод Яро­сла­ви­чи раз­би­ли его на Не­ми­ге. Убе­жав в Ки­ев, Все­слав был за­клю­чен там Яро­сла­ви­ча­ми в тюрь­му. Но за­тем са­ми Яро­сла­ви­чи бы­ли раз­би­ты по­лов­ца­ми, и взбун­то­вав­шие­ся ки­ев­ля­не, ос­во­бо­див Все­сла­ва, по­са­ди­ли его на ки­ев­ский пре­стол. Про­тив не­го на­пра­вил­ся из­гнан­ный ки­ев­ля­на­ми Изя­слав Яро­сла­вич. Встре­ча ме­ж­ду князь­я­ми про­изош­ла у Бел­го­ро­да, но Все­слав, пред­ви­дя по­ра­же­ние, бе­жал и еще до вос­хо­да солн­ца был в По­лоц­ке – дра­па­нул, как волк, спа­сая свою шку­ру);

шес­той – упо­ми­на­ние об об­рот­ни­че­ст­ве это­го кня­зя (как у бы­лин­но­го Воль­ги): «Все­слав князь лю­дем су­дя­ше, кня­зем гра­ды ря­дя­ше, а сам в ночь влъком рыс­ка­ше: из Кые­ва до­ри­ска­ше до кур Тму­то­ро­ка­ня, ве­ли­ко­му Хръсо­ви влъком путь пре­рыс­ка­ше»,то есть, в сти­хо­твор­ном пе­ре­во­де (Ни­ко­лая За­бо­лоц­ко­го) на со­вре­мен­ный язык это зву­чит так:

-  Тот Все­слав лю­дей су­дом су­дил,

    Го­ро­да Все­слав князь­ям де­лил,

    Сам всю ночь, как зверь, блу­ж­дал в ту­ма­не,

    Ве­чер—в Кие­ве, до зорь—в Тму­то­ро­ка­ни,

    Слов­но волк, на­пав на вер­ный путь,

    Мог он Хор­су бег пе­ре­сяг­нуть.

В этом пе­ре­во­де Все­слав блу­ж­да­ет но­чью в ту­ма­не не в шку­ре вол­ка, а – «слов­но волк». Ну, не­воз­мож­но бы­ло в со­вет­ские вре­ме­на на­пи­сать об обо­рот­ни­че­ст­ве, что рус­ский князь и в са­мом де­ле пре­вра­щал­ся в вол­ка-обо­рот­ня.

В сти­ли­сти­че­ски не­лов­ком под­строч­ном пе­ре­во­де смысл пер­во­ис­точ­ни­ка все же со­хра­нен:

- Все­слав-князь лю­дям суд пра­вил,

  князь­ям го­ро­да ря­дил,

  а сам в но­чи вол­ком рыс­кал:

  из Кие­ва до­ры­ски­вал до пе­ту­хов Тму­то­ро­ка­ня,

  ве­ли­ко­му Хор­су вол­ком путь пе­ре­рыс­ки­вал.

(Тму­то­ро­кань (или Тму­та­ра­кань - древ­не­рус­ский го­род X-XII ве­ков, на Та­ман­ском по­лу­ост­ро­ве, со­вре­мен­ная ста­ни­ца Та­ман­ская. Воз­ник на мес­те ан­тич­ной Гер­мо­нас­сы и ха­зар­ской Та­ма­тар­хи. Со­хра­ни­лись руи­ны обо­ро­ни­тель­ных стен, до­мов и со­бо­ра. Хорс – бог в сла­вя­но-рус­ской ми­фо­ло­гии, од­но из на­зва­ний бо­га солн­ца).

Уже ци­ти­ро­ван­ный на­ми в этой гла­ве гре­че­ский «отец ис­то­рии» Ге­ро­дот под­чер­ки­вал не­раз­рыв­ную связь нев­ров (ака­де­мик Бо­рис Алек­сан­д­ро­вич  Ры­ба­ков счи­тал нев­ров сла­вя­на­ми), жи­ву­щих на се­вер­ных гра­ни­цах скиф­ско­го ми­ра с вол­ком: "Эти лю­ди, по-ви­ди­мо­му, кол­ду­ны... Ка­ж­дый невр еже­год­но на не­сколь­ко дней об­ра­ща­ет­ся в вол­ка, а за­тем при­ни­ма­ет че­ло­ве­че­ский об­лик".

По это­му по­во­ду Ни­ко­лае­ва и Саф­ро­нов пи­шут: «Змей Ог­нен­ный волк в серб­ском эпо­се — пред­во­ди­тель дру­жи­ны. Его ред­кое сход­ст­во с Все­сла­вом-Вол­хвом и раз­ви­ваю­щим этот сю­жет кня­зем Все­сла­вом По­лоц­ким вос­хо­дит к эпо­хе об­ще­сла­вян­ско­го един­ст­ва и к ми­фу той эпо­хи о кня­зе - пред­во­ди­те­ле дру­жи­ны, у ко­то­ро­го с ро­ж­де­ния об­на­ру­жи­ва­ют­ся зна­ки вол­шеб­ной вла­сти.

Сю­жет о Вол­хе Все­слав­ль­е­ви­че и его по­хо­де в Ин­дию при­над­ле­жит ар­ха­ич­но­му слою в рус­ском бы­лин­ном эпо­се. Обер­нув­шись вол­ком, он бе­га­ет по ле­сам и "бьет  зве­ри  со­ха­тые". До­хо­дит  до  сто­ли­цы "ин­дий­ско­го ца­ря", пре­вра­ща­ет сво­их вои­нов в му­равь­ев и не­ожи­дан­но за­хва­ты­ва­ет го­род. В об­ра­зе Вол­ха Всеслав­и­ча от­ра­зил­ся сла­вян­ский бог Во­лос-Ве­лес, в ко­то­ром есть то­же змеи­ные чер­ты. По­лу­ча­ет­ся со­че­та­ние ана­ло­гич­ное Змею Ог­нен­но­му Вол­ку».

Впро­чем, про обо­рот­ней у нас раз­го­вор впе­ре­ди. Сей­час же хо­те­лось бы упо­мя­нуть о Его­рии вол­чь­ем пас­ты­ре, о ко­то­ром на­пи­сал в од­ном из сво­их ран­них сти­хо­тво­ре­ний Алек­сей Ни­ко­лае­вич Тол­стой:

В по­ле го­лод­ном

Страш­но и скуч­но.

Ве­тер хо­лод­ный

Сви­щет до­куч­но.

Кра­дет­ся но­чью

Стая би­рю­чья,

Се­рые кло­чья,

Ла­пы что крю­чья.

Ся­дут в бурь­я­не,

Хму­ро за­во­ют;

Зем­лю в кур­га­не

Ла­па­ми ро­ют.

Пас­тырь Его­рий

Спит под зем­лею.

Горь­кое го­ре,

Вре­мя ноч­ное...

Встал он из ямы,

Бу­рый, лох­ма­тый,

Дви­нул пле­ча­ми

Ржа­вые ла­ты.

Пря­нул на зве­ря...

Ди­кая стая,

Пас­ты­рю ве­ря,

Мчит, за­вы­вая.

Ме­сяц из ту­чи

Гля­нул ро­га­ми,

Пас­тырь би­рю­чий

Лязг­нул зу­ба­ми.

Горь­кое го­ре

В по­ле то­мит­ся.

Ищет Его­рий,

Чем по­жи­вить­ся...

Не­ко­то­рые уче­ные счи­та­ют, что Его­рий вол­чий пас­тырь – это пе­ре­ос­мыс­лен­ный в на­ро­де об­раз Ге­ор­гия По­бе­до­нос­ца. Вряд ли это так. Что об­ще­го, кро­ме име­ни (Его­рий это, дей­ст­ви­тель­но на­род­ная фор­ма име­ни Ге­ор­гий), мо­жет быть ме­ж­ду хри­сти­ан­ским му­че­ни­ком и бо­гом жи­вот­ных? Ско­рее, нуж­но ис­кать сход­ст­во ме­ж­ду Его­ри­ем и ги­пер­бо­рей­ским бо­гом Апол­ло­ном, по­ве­ле­вав­шим вол­ка­ми (точ­но так же, как его се­ст­ра Ар­те­ми­да из­на­чаль­но бы­ла по­ве­ли­тель­ни­цей мед­ве­дей). При­чем, сам Его­рий был че­ло­ве­ком или, что, весь­ма ве­ро­ят­но, обо­рот­нем. Ес­ли вы вни­ма­тель­но про­чи­та­ли от­ры­вок бы­ли­ны о кня­зе Вол­хе Все­сла­ви­че, то не мог­ли не об­ра­тить вни­ма­ния, что тот, обо­ра­чи­ва­ясь, все же не ста­но­вил­ся впол­не вол­ком; вол­кам-то от не­го боль­ше все­го и дос­та­ва­лось: «А и вол­ку, мед­ве­дю спус­ку нет». Имен­но та­ким в на­род­ных пре­да­ни­ях и был Его­рий, ко­то­ро­му сле­до­ва­ло жерт­во­вать часть уро­жае. То­гда он за­щи­щал кре­сть­ян­ский скот от на­бе­гов сво­его «се­ро­го во­ин­ст­ва». Ес­ли же ка­кой-то волк на­ру­шал этот за­прет, то хо­зя­ин ка­рал его очень су­ро­во: про­сто вби­вал то­му в глот­ку ка­мень и волк, не спо­соб­ный ни есть, ни пить, уми­рал от голода. Но, ес­ли лю­ди за­бы­ва­ли о Его­рии, не при­но­си­ли ему жертв, то у не­го не бы­ло по­во­да для сдер­жи­ва­ния вол­чь­их стай – они ре­за­ли скот, сколь­ко их ду­ше бы­ло угод­но; боль­ше уби­ва­ли, чем ели.

А те­перь – са­мое глав­ное. Вол­чи­ца-то­тем, волк- по­мощ­ник на охо­те – это впол­не по­нят­но и объ­яс­ни­мо, а что та­кое «Хлеб­ный волк», о ко­то­ром до­воль­но под­роб­но пи­шет в сво­ей зна­ме­ни­той кни­ге «Зо­ло­тая ветвь» Джеймс Джордж Фрэ­зер: « Нач­нем с ду­ха хле­ба в об­ли­ке вол­ка или со­ба­ки. Та­кое пред­став­ле­ние о нем рас­про­стра­не­но во Фран­ции, в Гер­ма­нии и в сла­вян­ских стра­нах. Так, ко­гда вол­ны хле­ба ко­лы­шут­ся на вет­ру, кре­сть­я­не не­ред­ко го­во­рят: "По хле­бам про­хо­дит волк", "Ржа­ной волк про­но­сит­ся по по­лю", "В по­ле волк", "В по­ле бе­ше­ная со­ба­ка", "Там боль­шой пес". Ко­гда де­ти со­би­ра­ют­ся в по­ля со­би­рать ко­ло­сья и ва­силь­ки, взрос­лые пре­дос­те­ре­га­ют их, го­во­ря: "В хле­бах си­дит боль­шой пес", "В хле­бе си­дит волк — он ра­зо­рвет вас на кус­ки", "Волк вас съест". Де­тей пре­дос­те­ре­га­ют не от про­сто­го, а от так на­зы­вае­мо­го Хлеб­но­го, Ржа­но­го или дру­го­го по­доб­но­го вол­ка. Их, к при­ме­ру, пре­ду­пре­ж­да­ют: "Де­ти, при­дет Ржа­ной волк и вас съест", "Ржа­ной волк ута­щит вас" и т. д. И все же по сво­ему внеш­не­му ви­ду та­кой волк ни­чем не от­ли­ча­ет­ся от обыч­но­го вол­ка».

Ав­тор этой кни­ги не яв­ля­ет­ся зна­то­ком на­род­ных по­ве­рий гер­ман­ских на­ро­дов, но нам кое-что из­вест­но о смыс­ле «Хлеб­но­го вол­ка» у славян. Так, на брас­ле­тах древ­не­рус­ских мас­те­ров XII - XV ве­ков изо­бра­жен волк в узор­ча­том поя­се; из хво­ста у не­го рас­тет зе­ле­ный по­бег. Эти брас­ле­ты на­зы­ва­лись  "ру­саль­ски­ми" и бы­ли ри­ту­аль­но свя­за­ны с мо­ле­ния­ми о до­ж­де, о жи­ви­тель­ной, с  пло­до­ро­ди­ем зем­ли и пло­до­ро­ди­ем в бо­лее ши­ро­ком смыс­ле сло­ва. Пер­вым вол­ком, вы­гра­ви­ро­ван­ным на рус­ском се­реб­ре, яв­ля­ет­ся волк на оп­ра­ве турь­е­го ро­га из Чер­ной мо­ги­лы из Чернигова. О зна­че­нии этой на­ход­ки Ры­ба­ков пи­сал: «Этот волк, как и его ска­зоч­ные по­том­ки, бла­го­же­ла­тель­ны к че­ло­ве­ку и к жиз­нен­но­му на­ча­лу во­об­ще."  Да и на пра­во­слав­ных хра­мах, в ча­ст­но­сти на Дмит­ров­ском со­бо­ре во Вла­ди­ми­ре изо­бра­же­но свы­ше двух де­сят­ков вол­ков. Сре­ди них есть и вол­ки с "про­цвет­ши­ми хво­ста­ми".

С этим впол­не со­гла­су­ет­ся по­ве­рье сер­бов  о том, что волк при­но­сит уда­чу и мо­жет пред­ска­зы­вать уро­жай. Ка­за­лось бы, с че­го бы лес­но­му жи­те­лю ин­те­ре­со­вать­ся со­зре­ва­ни­ем ко­лось­ев? Это­му есть впол­не внят­ное объ­яс­не­ние: волк, аг­рес­сив­ный са­мец, охот­ник – во­пло­щен­ное муж­ское на­ча­ло. Сам, бу­ду­чи ча­стью при­ро­ды, он мо­жет вы­сту­пать как оп­ло­до­тво­ри­тель при­ро­ды – рас­ти­тель­но­сти, пас­сив­но жен­ской по сво­ей су­ти. Что­бы на­ши рас­су­ж­де­ния не вы­гля­де­ли про­из­воль­ны­ми фан­та­зия­ми, ска­жем, что у «Хлеб­но­го вол­ка» на древ­не­рус­ских брас­ле­тах есть кон­крет­ное имя – Се­маргл. Это­го по­слан­ца бо­гов ино­гда изо­бра­жа­ли в ви­де не­бес­ной со­ба­ки (или кры­ла­то­го вол­ка). Он так же от­ве­чал за всхо­жесть се­мян. За Се­мерг­ла пи­ли из турь­их ро­гов, ко­то­рые ук­ра­ша­лись че­кан­кой с изо­бра­же­ни­ем вол­ка с хво­стом из рас­те­ний.

Точ­но так же за со­хран­ность уро­жая от­ве­чал Его­рий вол­чий пас­тырь. Ну, а в Си­ней Свар­ге, на ее не­бес­ных по­лях и во­все - «вол­ки тра­ву». Так что ни­ка­кой тай­ны «Хлеб­но­го вол­ка» нет, ведь и в рус­ских сказ­ках вол­ки под­час кля­нут­ся не есть мя­са, а пол­но­стью пе­рей­ти на рас­ти­тель­ную пи­щу.

-------------------------------

(Русские пословицы о волке)

Не за то волка бьют, что сер, а за то, что овцу съел. Волка ноги кормят. Что у волка в зубах, то Егорий дал. Как волка ни корми, а он все в лес смотрит. Пастухи воруют, а на волка поклеп. Волку сеном брюха не набить, так создан. Знать волка и в овечьей шкуре Сытый волк смирнее ненасытного человека. Не суйся в волки с собачьим хвостом. Кто волком родился, тому лисой не бывать. Не все, что серо, волк. Сказал бы словечко, да волк недалечко Веселье волку, как не слышать за собою гонку. Счастье, что волк: обманет, в лес уйдет. Верь волчьим слезам. Ловит волк, да ловят и волка. После нас, хоть волк траву ешь. Коли конь, да не мой, так волк его ешь! И волки сыты, и овцы целы. Волк дорогу перебежит к счастью. Помяни волка, а волк тут. Стал бы кормить и волка, коли б траву ел. 

---------------------

 Вол­ко­вы.

У мно­гих на­ро­дов су­ще­ст­во­ва­ла тра­ди­ция да­вать име­на по то­тем­но­му жи­вот­но­му. Эти по­чет­ные про­зви­ща,пе­ре­да­вав­шие­ся по на­след­ст­ву де­тям,вну­кам и пра­вну­кам, пре­вра­ти­лись в «жи­вот­ные» фа­ми­лии. В Рос­сии, на­ря­ду с Мед­ве­де­вы­ми, Зай­це­вы­ми,Ор­ло­вы­ми,Со­ко­ло­вы­ми,од­ной из са­мых рас­про­стра­нен­ной бы­ла фа­ми­лия Вол­ко­вых. Од­но­му из ста­рин­ных дво­рян­ских ро­дов дал на­ча­ло знат­ный ли­то­вец Гри­го­рий Волк, при­быв­ший в Рос­сию в на­ча­ле XVI ве­ка. Де­ти Гри­го­рия уже име­но­ва­лись по от­цу (чьи­ми?) – Вол­ко­вы­ми. Так от стар­ше­го сы­на, Ва­си­лия Ива­но­ви­ча Вол­ко­ва по­шло са­мое боль­шое по­том­ст­во,из­вест­ное в  Во­ло­год­ской, Ко­ст­ром­ской, Нов­го­род­ской, Мо­с­ков­ской, Санкт-Пе­тер­бург­ской и Яро­слав­ской гу­бер­ни­ях. Впол­не оп­рав­ды­вая свою фа­ми­лию мно­гие Вол­ко­вы про­сла­ви­лись в рат­ном де­ле:слу­жи­ли вое­во­да­ми и столь­ни­ка­ми. Так,из по­том­ков Аб­ра­ма Ва­силь­е­ви­ча (вну­ка Гри­го­рия Вол­ка), уча­ст­во­вав­ше­го в 1634 го­ду при оса­де Смо­лен­ска, из­вест­ны Ан­д­рей Алек­сее­вич, уби­тый в сра­же­нии при Лес­ном (1708 год); Алек­сей Ан­д­рее­вич (1738 – 1796 го­ды), ге­не­рал-по­ру­чик, перм­ский и то­боль­ский ге­не­рал-гу­бер­на­тор; Апол­лон Ан­д­рее­вич (1739 – 1806 го­ды), се­на­тор; Сер­гей Апол­ло­но­вич (умер в 1854 г.), по­пе­чи­тель Мо­с­ков­ско­го уни­вер­си­те­та.

Нет ни­ка­кой воз­мож­но­сти пе­ре­чис­лить всех про­слав­лен­ных лю­дей,но­сив­ших эту фа­ми­лию. Но о не­ко­то­рых из них мы про­сто не мо­жем не упо­мя­нуть,так как их име­на са­ми ста­ли ми­фа­ми – од­ни ши­ро­ко из­вест­ны­ми,дру­гие – не­за­слу­жен­но и преж­де­вре­мен­но за­бы­ты­ми.

Пер­вым в этом ря­ду сле­ду­ет на­звать Фе­до­ра Гри­горь­е­ви­ча Вол­ко­ва (1729 - 1763)  - пер­во­го рус­ско­го про­фес­сио­наль­но­го ак­те­ра, ос­но­ва­те­ля рус­ско­го те­ат­ра, вто­рым - Фе­до­ра Ива­но­ви­ча Вол­ко­ва (1755 – 1803) – од­но­го из пер­вых оте­че­ст­вен­ных ар­хи­тек­то­ров; треть­им -  Ефи­ма Ефи­мо­ви­ча Вол­ко­ва (1844 - 1920 ) – из­вест­но­го жи­во­пис­ца-пе­ре­движ­ни­ка (в Треть­я­ков­ской га­ле­рее хра­нят­ся его ра­бо­ты "Бо­ло­то", "Ран­ний снег", Осень", в Рус­ском му­зее – кар­ти­на "Над ре­кой").

На­до вспом­нить так же слав­но­го вое­во­ду Зи­но­вия Ва­силь­е­ви­ча Вол­ко­ва (1656 - 1660),от­ли­чив­ше­го­ся во вре­мя вой­ны со шве­да­ми  бое­вы­ми под­ви­га­ми, и Алек­сея Сте­па­но­ви­ча Вол­ко­ва (1726 - 1769),ко­то­рый,не раз рис­куя быть обез­глав­лен­ным тур­ка­ми,спо­соб­ст­во­вал воз­вра­ще­нию сла­вян из Тур­ции на ро­ди­ну,на бе­ре­га Днеп­ра и Юж­но­го Бу­га (прав­да,он уди­вил­ся бы,уз­нав,что по­том­ки воз­вра­щен­ных им сла­вян от­де­ли­лись от Рос­сии,об­ра­зо­вав соб­ст­вен­ное го­су­дар­ст­во).

В но­вые вре­ме­на про­сла­ви­лись два кос­мо­нав­та - Алек­сандр Алек­сан­д­ро­вич Вол­ков (род в 1948 го­ду) и Вла­ди­слав Ни­ко­лае­вич Вол­ков (1935 -1971), по­сле ги­бе­ли по­след­не­го в Ка­зах­ста­не его име­нем на­зва­ны кра­тер на Лу­не, ас­те­ро­ид, на­уч­но-ис­сле­до­ва­тель­ское суд­но, ули­цы в Мо­ск­ве и дру­гих го­ро­дах. Из­вест­ны два пи­са­те­ля - Алек­сандр Ме­лен­ть­е­вич Вол­ков (1891-1977),ав­тор из­вест­ной се­рии книг для де­тей от «Вол­шеб­ни­ка Изум­руд­но­го го­ро­да» до  «Жел­то­го ту­ма­на» и пуб­ли­цист Олег Ва­силь­е­вич Вол­ков (1900 -1996)чья жизнь овея­на ле­ген­да­ми.Дво­ря­нин,всту­пив­ший в ар­мию Кор­ни­ло­ва и пы­тав­ший­ся спа­сти от рас­сте­ла цар­скую се­мью,три­дцать лет про­вел в ла­ге­рях ГУ­ЛА­Га. По­сле ос­во­бо­ж­де­ния от­дал весь свой та­лант за­щи­те на­цио­наль­но­го на­сле­дия Рос­сии, со­хра­не­нию чис­то­ты рус­ско­го язы­ка, куль­ту­ры, при­род­ной и ис­то­ри­че­ской сре­ды. Стал лау­реа­том Го­су­дар­ст­вен­ной пре­мии Рос­сии и ка­ва­ле­ром ор­де­на Фран­ции за за­слу­ги в об­лас­ти ли­те­ра­ту­ры и ис­кус­ст­ва.

На­до так же упо­мя­нуть Алек­сандр Ни­ко­лае­вич Вол­ко­ва(1886-1957), рос­сий­ско­го жи­во­пис­ца-ку­би­ста,который про­жил жизнь в Уз­бе­ки­ста­не и воспел этот прекрасный край в сво­их по­лот­нах.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Написано веб-клиентом Swiftpen.

Tags: оборотничество, мифы, волки

У меня есть повод посмеяться над тем,что сейчас тужатся-пыжатся и выдают таки нынешние наши ну,как бы режиссеры,что ли.И потом.на голубом глазу,выдают на экране как ну,как бы наши современные мультфильмы,как бы. А ведь всё могло быть иначе.Ну,например.

Мой брат Кудеяр
Заявка на полнометражный фильм
4 сентября 1505 года была отпразднована свадьба - после венчания в Успенском соборе Московского Кремля, сына и наследника Ивана III, Василия Ивановича и дочери боярина Юрия Константиновича Сверчкова-Сабурова, Соломонии. Германский посол Сигизмунд Герберштейн сообщает о поразивших его воображение предварительных смотринах. Примечательно, что посол, на которого неизменно ссылаются наши историки как на неоспоримый авторитет, ничего не понимал ни в экзотических для него русских обычаях, ни в мотивах поступков высших государственных лиц, которые подменял собственными соображениями, ну а с русскими именами так просто караул. Так в "Записках о Московских делах" он писал: " Когда Василий Иоаннович собирался жениться, ему казалось, что лучше взять дочь кого-нибудь из подданных, чем чужестранку, как для того, чтоб избежать больших издержек, так имеете с тем и для того, чтобы не иметь супруги с чужеземными обычаями и другой веры. Виновником этого намерения князя был Георгий, по прозванию Малый, казначей и высший советник князя; он полагал, что князь возьмет в супруги его дочь. С общего совета были собраны в одно место дочери бояр, числом 1500, для того чтобы князь выбрал из них супругу по желанию. По осмотре, против ожидания Георгия, он выбрал Соломиною, дочь боярина Иоанна Сабурова".
Нелепо, чтобы Василий при живом отце, великом князе, решил и смотрины устроить, и выбрать жену по собственному усмотрению. Естественно, что выбор Соломонии должен был быть предрешенным. Смотрины же были устроены для отвода глаз.
Комично звучат соображения о выборе русской невесте из-за скаредности. Сам Иван III женился на византийке Софье Палеолог, а его сын вторым браком сочетался с "литвячкой" Еленой Глинской. Казна от того не оскудела.
На самом же деле Иван Васильевич поначалу только и думал о том, как бы женить сына на иностранной принцессе. И в выборе ее полагался на связи своей дочери Елены, великой княгиней Литвы. Он писал ей: "Если королева Елена укажет государей, у которых есть дочери, то спросить каких лет они, да о матерях их справиться: не было ли о них какой другой молвы?" Дочь подробно описывала всех европейских невест: " Разведывала я про детей деспота сербского, но ничего не могла допытаться. У маркграфа
Бранденбургского, говорят, пять дочерей, большая семнадцати лет, хрома, нехороша, следующая - четырнадцати лет, из себя хороша... Есть дочери у баварского князя, каких лет не знают, матери у них нет. У штетинского князя есть дочери, слава про мать и про них добрая. У короля Франции сестра была обручена за Альбрехта, короля Польского, собой хороша, да хрома, и теперь на себя чепец положила, пошла в монастырь"...
Нет, все это никуда не годилось - мелковаты рангом! Нужна была королевна, а те были нарасхват.
Возможно, идея невесты-иностранки принадлежала не самому Ивану Васильевичу, а его византийской жене. Во всяком случае, когда ее не стало, отпало и обязательно условие - чтобы невеста непременно была иноземной принцессой. Но на ком же из своих остановить выбор? Подсказал соотечественник покойной великой княгини, грек Юрий Траханиот, которого Герберштейн называет "Георгием Малым" и указывает, что у советника была своя корысть: выдать собственную дочь за наследника. Идея смотрин понравилась как отцу, так и сыну. Ну, а останавливать свое внимание на дочери Траханиота Василия никто не обязывал.
Когда он указал на Соломонию, которая, может быть, приглянулась ему, да и любовь с первого взгляда не запрещена великим князьям, надо полагать последовала бурная сцена - со стороны греческого советника, иначе откуда бы узнали о его секретных планах? Да и терять ему было почти нечего - слишком большие планы разом рухнули! В пору посетовать на русское коварство.
Потом, как мы уже сказали было обручение, венчание и пышная свадьба, за которыми последовали годы и годы грусти - Соломония не могла подарить Василию сына-наследника. Что она, бедняга, ни делала, чтобы забеременеть - и к старухам-травницам обращалась, и с мужем ездила по святым местам, ничего не помогало (как потом выяснилось, бесплодным был сам супруг).
Псковская летопись весьма красочно описала кручину Василия Ивановича: "… а великому князю своя бысть кручина о своей великой княгине. Того же лета поехал князь великий, царь всея Руси в объезд… и возревши на небо и видев гнездо птиче на древе, и сотвори плач и рыдание велико, в себе глаголюще: люте мне, кому уподобихся аз? Не уподобихся ни ко птицам небесным, яко птицы небесны плодовиты суть, ни зверем земным, яко звери земные плодовиты суть, ни уподобихся никому же… И приехал князь великий тоя осени из объезда к Москве и зачаша думати со своими бояры о своей великой княгине Соломонии, что не плодна бысть, и нача с плачем говорить к боярам: кому по мне царствовать на Русской земле и во всех городах моих и делах? Братьям ли дам, ино братья своих уделов не умеют устраивать!… И начаша бояре говорить: князь де великий государь! Неплодную смоковницу посекают и измещут из винограда…"
В этом отрывке два примечательных места: во-первых, о нерадивых братьях. В действительности же, великий князь, боясь соперничества со стороны возможных претендентов, запретил им жениться. Во-вторых, о боярах, советовавших "посечь" неплодную смоковницу. Конечно, льстецы и доброхоты всегда найдутся, да только надо знать, что развод в православии, пусть и с бездетной женой, дело неслыханное, святотатственное, в нарушение заповедей Господних. Исключение могло быть сделано только в том случае, если по обоюдному согласию супругов, один из них решал полностью посвятить себя служению Богу и уходил в монастырь.
Как бы там ни было,а мнимое бесплодие Соломонии обрело всемирную известность. Так папский посол Иовий писал в своем донесении: "Великий Князь Василий еще прежде двадцатилетнего возраста лишился отца своего Иоанна, имевшего в супружестве Софию, дочь Фомы Палеолога... Василий имеет в супружестве Соломонию, (дочь Георгия Сабурова, верного и умного царского советника), украшенную всеми женскими добродетелями, но, к сожалению неплодную".
Иовию же принадлежит описание смотрин, как традиционного русского обряда. Причем, "вкусности ради", он добавляет пикантные подробности, дорисованные его воображением: "Московские Государи, желая вступить в брак, повелевают избрать из всего Царства девиц, отличающихся красотою и добродетелию и представить их ко двору. Здесь поручают их освидетельствовать надежным сановникам и верным боярыням, так что самые сокровенные части тела не остаются без подробного рассмотрения. Наконец, после долгого и мучительного ожидания родителей, та, которая понравится Царю, объявляется достойною брачного с ним соединения. Прочие же соперницы ее по красоте, стыдливости и скромности не редко в тот же самый день, по милости Царя, обручаются с боярами и военными сановниками. Таким образом, Московские Государи, презирая знаменитые Царские роды, подобно Оттоманским Султанам возводят на брачное ложе девиц большею частию низкого и незнатного происхождения, но отличающихся телесною красотою".
Не дай Бог дожить до того дня, когда эти плоды буйной фантазии наши историки начнут излагать как неопровержимый факт, как давнюю традицию русского народа.
В завершение главы скажем, что той же осенью,27 октября Иван III, со спокойной совестью умер: державу он оставил в надежных руках женатого сына Василия,а дальше уж все должно было пойти как по маслу.
Да не пошло.
Соломония Сабурова так и осталась чужой в кремлевских палатах, а со временем к этой беде добавилась еще одна, нелюбовь мужа - за неспособность родить наследника. В конце концов, спустя двадцать лет, это супружество кончилось столь желанным для Василия разводом. Если неплодовитость Соломонии была известием мирового масштаба, но и развод стал новостью № 1 во всем мире, во всяком случае, православном. Как сам развод, так и вскоре последовавшую женитьбу осудили все Вселенские патриархи, а патриарх Иерусалимский Марк предсказал, что от второго брака у Василия родится "чадо жестокое", которое наполнит всю Россию кровью и ужасами. Предсказание, как вы понимаете, исполнилось с точностью. Единственная поправка: Иван IV родился у Елены Глинской во время замужества, но не от Василия: бесплодный с Соломонией, он остался таковым и впредь.…
Существует красочное описание в произведении Герберштейна того, как Соломонии объявили веление мужа отправляться в рождественский монастырь. Она было с негодованием отказалась и тогда посланник Василия - "Иоанн Шигона" (так у Герберштейна) ударил ее плетью. Вот так: "Она плакала и кричала, когда митрополит в монастыре резал ей волоса; а когда он подал ей куколь, она не допускала надеть его на себя и, схватив куколь и бросив его на землю, топтала его ногами. Иоанн Шигина, один из первостепенных советников, негодуя на этот поступок, не только сильно бранил ее, но и ударил плетью, прибавив:
"Смеешь ли ты противиться воле государя и медлить исполнением его приказаний?" Когда Соломония спросила, по какому праву он ее бьет, он отвечал: "По приказанию государя". Тогда с растерзанным сердцем она объявила перед всеми, что надевает монашеское платье не по желанию, а по принуждению, и призывала Бога в мстители за такую несправедливость".
Сильная картина и ее потом охотно пересказывали как историки, так и популяризаторы. И не смущало их, что холоп прилюдно бранит великую княгиню и бьет ее плеткой, как простую девку?!
Конечно, сам германский посол не был при этом событии - об этом ему поведали, надо полагать, платные (иначе из-за чего же стараться?) осведомители. Ну, и приукрасили - думали, германец-толстосум за то еще деньжонок накинет.
Иоанн Шигона - это боярин Иван Юрьевич Шигона-Поджогин. Был он личным поверенным в тайных делах Василия, но ударить плеткой великую княгиню, пусть и опальную - дело немыслимое!
Русские летописи сообщают иное: Соломония, пусть и не с легким сердцем, но подчинилась воле мужа. И это больше похоже на правду. Так она вела себя и в предыдущие двадцать лет, подтверждая значение своего имени - "Мирная". В монашестве она получила новое имя София - "Мудрость".
Впрочем, в московском Рождественском монастыре, что над Трубной площадью, Соломония, вернее, уже София, не задержалась надолго - вскоре ее перевели в суздальский Покровский монастырь. Причин для перевода было, как минимум две. Первая - явная: к великой княгине, насильно постриженной в монашки, стекалось множество знати, кто из сочувствия, кто просто любопытствуя. Вторая причина - тайная: настоятельница стала замечать, как округляется фигура новой монахини, и возникло подозрение - уж не забеременела она, наконец? Ну, а чтобы такого же подозрения не возникло у многочисленных посетителей, Софию постарались убрать с глаз подальше. Ну, и продолжить наблюдение.
Шила в мешке не утаишь: поползли слухи. Жены двух влиятельных царедворцев, хранителя казны Юрия Дмитриевича Малого и постельничего Якова Даниловича Мансурова, клялись, что они от самой великой княгини слышали признание в беременности! Василий вызвал болтливых старух к себе, выслушал все сам и пришел в бешенство. Жену казначея приказал бичевать за то, что не донесла ему своевременно. Да и было отчего прийти в бешенство! Жена, наконец-то, забеременела, а он, ничего о том и не подозревая, навлекая на себя гнев всех и вся, удаляет ее в монастырь! А, если монахиня в Суздале разрешится благополучно от бремени и произведет на свет законного наследника - его первенца, что тогда?
Желая во всем разобраться доподлинно, великий князь отправляет в Покровский монастырь "следственную бригаду", которую возглавили, по сообщению все того же Герберштейна, советник "Теодорик Рак" и человек с совершенно несусветным именем - Потат.
Исследователь Андрей Никитин постарался решить эту головоломную загадку и докопаться до истины. В 1971 году в журнале "Знание-сила" результаты своих трудов. Во-первых, имена. Теодорих Рак - это дьяк Третьяк Михайлович Раков. Немцу оказалось не под силу произнести и записать имя Третьяка. Не лучше дело и с загадочным "Потатом". Это дьяк Григорий Никитич Меньшой-Путятин.
Ну, а зная, настоящие имена "следователей", можно реконструировать и дальнейшие события. Дьяки явились в монастырь и, надо понимать,первым делом отправились к настоятельнице, чтобы поведать ей о своей миссии и расспросить, как и что. А та их сразу же и огорошила! Эка, тайна - София не только беременна, но уже и родила младенца, мальчика! Георгием нарекли.
Можно лишь попытаться представить, как побледнели враз и вытянулись лица у Третьяка и Григория. И последующих их крик: "Где он?!" И - спокойный ответ игуменьи: "А нету. Умер он. Мы его уж и схоронили. Пойдемте, я вам покажу могилку".
Пошли. Могилку увидели. Да не таковы люди государевы дьяки, чтобы удовлетвориться лицезрением каменной плиты. Должны были, выражаясь современным языком, провести "эксгумацию" - вскрыть могилу, дабы своими глазами увидеть труп младенца. Ну, а как вскрыли, под горестные оханья и аханья монахинь, так и увидали в гробике - "куклу"! То есть, не игрушку, а шелковую, шитую серебряной нитью рубашечку, перепоясанную шитым речным жемчугом свивальничком. И больше ничего. Вот так новость! Это значит, что София новорожденного сумела кому-то передать за стенами монастыря и младенец теперь надежно спрятан! Неизвестно, устроили ли они допрос матери, да в том и надобности особой не было, и так все ясно. Надо было с известием спешить в кремль. Так и ускакали, оставив могилку раскрытой. Монастырские служки ее и закопали, а, чтоб, от греха подальше, мать настоятельница велела всем сказывать, что здесь покоится тело девочки Анастасии.
Тайна раскрылась лишь спустя четыреста с лишним лет, когда в 1934 году проводили реставрационные работы и вскрыли могилу, в которой обнаружили все ту же самую "куклу".
Новость, которую принесли дьяки-"следователи" великому князю, его отнюдь не успокоила, а растревожила еще больше. Терзали его отныне одновременно и страх и раскаяние. Словно стараясь замолить свой грех или вымолвить прощения у где-то подрастающего сына, он сделал очень большой вклад в Покровский монастырь (такой подарок обычно великие князья делали жене при рождении наследника) и велел заложить церковь во имя святого Георгия (!),да не где-нибудь, а у кремлевских Фроловских ворот, которых мы теперь называем Спасскими.
А что с сыном, с Георгием, стало? Выжил он? Никакого в том секрета нет - народ все знает и все помнит.
Злой разбойник Кудеяр
"Было двенадцать разбойников,
Был Кудеяр-атаман,
Много разбойники пролили
Крови честных христиан…"
Николай Алексеевич Некрасов, "Кому на Руси жить хорошо"
Василий правил Москвой и подчиненными ей княжествами. Его первенцу Георгию досталась… вся беспредельная Русская земля, особенно та ее часть, которая издавна прозывается Диким полем.
Это историческое название южнорусских и украинских степей между Доном, верхней Окой и левыми притоками Днепра и Десны. Оно стихийно осваивалось в XVI-XVII веках беглыми крестьянами и холопами, а также заселялось служилыми людьми, казаками.
Народное предание говорит, что мальчика, раньше или позже, переправили крымскому хану, при дворе которого он вырос, возмужал, стал силачом и красавцем и получил новое имя - Кудеяр.
Он даже будто бы участвовал в татарском набеге на Москву. Но занять принадлежавший ему по праву престол так и не смог, и потому ушел в разбойники. Сколотил шайку, грабил проплывавших по Волге купцов, от возмездия скрывался в обширной пещере. Награбленное часто закапывал в землю, отчего после него осталось множество кладов. Была у него любимая, которая внезапно от неизвестной болезни умерла. Кудеяр распустил шайку, погоревал да и отправился каяться в монастырь. О смерти же его ходят разные слухи. Чаще всего говорят, будто разбойник не умер, а и поныне жив - клады свои стережет.
У этой легенды множество, подчас противоречащих друг другу, вариантов. Например, одни утверждают, что Кудеяр - ордынский сборщик налогов, решивший с богатством домой не возвращаться, а имя его будто бы означает "любимец богов". Другие уверяют, что Кудеяр - наш, русский, о чем говорит и его имя "кудесник ярый", то бишь волшебник или, если угодно, колдун; ну, а ярый и так понятно: вспыльчивый.
Как правило, легенды эти бытуют в тех местах, где сохранились следы пребывания лихого разбойника, а мест таких не менее ста. Некоторые из них стали объектами культурного туризма.
Есть люди, которые и по сей день ищут клады Кудеяра и, что самое странное, - находят: очень редко кованые сундуки доверху набитые золотыми монетами, чаще - горшки с медяками. Известны места, где могут все еще лежать клады, но мы о них умолчим, чтобы не увеличить количество фанатиков-кладоискателей. Для нас куда важнее то, что Кудеяр стал не только героем многочисленных народных легенд (иногда - волшебных сказок, очень красивых), но и пронизал всю нашу историю и культуру. Это после него,- и по его подобию, появились многочисленные не просто разбойники, но самозванцы, будто бы незаконно лишенные трона. Имя им - легион: не только Григорий Отрепьев, Степан Разин, Емельян Пугачев, но и многие другие "благородные разбойники".
Ну, а русская литература? Да Кудеяр в ней - повсюду, начиная с прекрасных народных легенд до весьма сомнительных в художественном отношении современных сочинений. Вспомним лишь некоторые. Ну, хотя бы знаменитый пушкинско-тыняновский нелепый Кюхля - Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Вот весьма эмоциональный отрывок из его баллады (для автора Кудеяр - опричник):
- Узнали на Истье-реке Кудеяра,-
И трепет напал на людей,
Он ночь освещает огнями пожара,
Он режет и жен и детей;
Добро бы ордынец, добро бы язычник,
А ведь окаянный опальный опричник,
Ведь не из татар же злодей!
У народолюбца Николая Ивановича Костомарова Кудеяр - казак и, лютый враг власти вообще и своего младшего брата Ивана Грозного, в частности: "Тогда взял его к себе казак Тишенко, и он по нем стал зваться Тишенко ж, а другое прозвище дали ему Кудеяр, по тому аулу, где его нашли казаки; и стал он казак из казаков, силен, видите сами, каково, а на неверных лют зело и к церкви Божией прилежен.
- А ты, - спросил Курбский Кудеяра, - живучи у татар, знал, что ты русский человек?"
Не обошел колоритную фигуру Кудеяра и Андрей Белый (собственно, Борис Николаевич Бугаев) в "Серебряном голубе": не зря, видно, ночами молились Кудеяр и Матрена, благословил их господь стать во главе новой веры, голубиной, духовной, - почему и называлось согласие Голубя.
Ну, Николай Алексеевич Некрасов в "Кому на Руси жить хорошо. Пир на весь мир" просто процитировал народную песню, известную в разных списках. Особую популярность она обрела в исполнении Федора Ивановича Шаляпина.
Кстати, об исполнителях. Прекрасная певица Алла Баянова вспоминала, как она со своим отцом, оперным певцом, выступала в шикарном столичном ресторане "Кавказ": "Отец мой был богатырского телосложения и великолепно гримировался. В своем номере он выступал в роли Кудеяра - слепым старцем в рубище. Еще ему нужен был поводырь. Пока ему искали мальчонку, я была у него и была в восторге от этого… Папа в одной руке держал посох, которым постукивал по блестящему полу, а другая его громадная лапа лежала на моем худеньком плече. Контраст был потрясающий: седой, как лунь слепой богатырь и худенький бледный заморыш, ведущий слепца и позвякивающий медяками в тарелочке. При мертвой тишине мы прошли весь зал к оркестру. Там я помогла старику сесть на пень и, умостившись у его ног, стала слушать. Отец весь перевоплотился в кающегося разбойника и душегуба, когда он, широко раскинув руки, передавал миру свое желание "богу и людям служить". Его голова поникла на руки... В оркестре начался перезвон... Что тут началось! Боже мой, что это было: все ринулись к нам, утирая глаза, тискали меня и целовали, мужчины пожимали руки отца и обнимали его".
В "Поволжском сказе" Николая Клюева:
-Собиралися в ночнину,
Становились в тесный круг.
"Кто старшой, кому по чину
Повести за стругом струг?

Есть Иванко Шестипалый,
Васька Красный, Кудеяр,
Зауголыш, Рямза, Чалый
И Размыкушка-гусляр.

Мелькнуло знакомое имя и в рассказах Леонида Максимовича Леонова: "Хороший был старичок, с двумя питерскими архиреями в больших дружбах состоял. "Выбирай коня!" - говорит. Я и выбрал себе Кирьяковского Кудеяра. Чубарый жеребец, и хвост курчав, и грива курчава, на переборку в высшей степени чисто ходил. Генерал Елизаров фотографию снял с Кудеяровых ног, потом повесил у себя на стенке. Всего только год и поездил на Кудеяре Кирьяк..."
Да что там конь Кудеяр, когда большевистский пароход с разбойным названием участвовал в подавлении в августе 1918 года "кулацкого" мятежа , вспыхнувшего Астрахани: большевики и не маскировали суть свой уголовной власти. Со временем созрели и ее плоды - в нынешней, постсоветской литературе, где имя Кудеяра замелькало с удивительной частотой: в "Кыси" ли Татьяны Толстой, в "Кудеяре - Аленький цветочек" Марии Семеновой и Феликса Разумовского, у Бориса Акунина или в "Непристойном танце" Александра Бушкова,где : " Показался Кудеяр, все в том же безукоризненном облике лощеного джентльмена, даже знакомая тросточка с выгнутой серебряной рукоятью висела на локте".
Вышел на телеэкран фильм о Кудеяре, турфирмы приглашают посетить разбойничью пещеру… А, вообще, был ли Кудеяр, старший брат Ивана Грозного? Об этом мы расскажем в следующей книге. Сейчас же вернемся к его многострадальной матери.

Черная тень
"Мне повстречался дьяволенок,
Худой и щуплый - как комар.
Он телом был совсем ребенок,
Лицом же дик: остер и стар.
Зинаида Николаевна Гиппиус, "Дьяволенок"
Великая княгиня Соломония Юрьевна, приняв в московском Рождественском монастыре, пусть и против своей воли, постриг и став Софией, сосланная затем в Покровский Суздальский монастырь, обрела здесь столь вожделенный покой. В прошлом осталось рождение ребенка и спасение его от бывшего мужа. Она стала святой - в ее житии сказано: "Смиренная и благочестивая от юности, оставшаяся такой же в своем высоком положении, избегавшая придворной пышности и роскоши, молитвенница, всегда более любившая благочестивые беседы с инокинями и странницами и их рассказы, - невольная монахиня София со смирением приняла свой крест и отдалась строгой подвижнической жизни. Она стяжала любовь и уважение всего монастыря".
Она умерла 16 декабря 1542 года, пережив, таким образом, на 9 лет своего бывшего супруга и на 4 года его вторую жену, Елену Глинскую (они - великий князь и все Глинские умерли нехорошей смертью, от внезапной болезни, отравления или были убиты).
На могиле преподобной Софии Суздальской совершались чудеса. Какие именно житие не сообщает, но можно предполагать, что имеются в виду чудесные исцеления.
День памяти святой (местночтимой) Софии отмечали ежегодно 16 декабря, по старому стилю.
Казалось бы тут и конец рассказа об этой чистой душе. Но не все хотели ее успокоения. Царю Ивану Грозному не давала покоя не только мысль о том, что где-то жив и здоров его брат - старший и законный наследник трона, он еще и хотел опорочить имя его матери, бросив тень на Георгия. Какую тень? Самую черную - пустив слух, что тот вовсе не сын Василия III,а…Дьявола! Да и сама София - не святая, а чудовищная блудница. Блудила она якобы и не с людьми, а с бесчисленными бесами. Вот так и появилась во время правления Ивана Грозного анонимная (а как же!) повесть "О бесноватой Соломонии".
То есть, речь, конечно же, не о бывшей великой княгине (как можно!), а о какой-то там Соломонии. Имя-то запоминающееся, довольно редкое на Руси. Да и дело было не в Москве, не в Суздале, а, скажем…ну, в Устюге. Знающий поймет, дураку объяснят. Главное пустить слух, чтобы он распространялся, укоренялся, а там любой скажет, что дыма без огня не бывает. А та Соломония, другая ли, это уже значения не имеет: спуталась с Дьяволом и все тут!
В этой книге мы часто сетуем на невежество наших современников - мол, не знают, не помнят. Но, может быть, впервые стоит порадоваться тому, что не знают и не помнят, а потому и не возьмутся за инсценировку или экранизацию самой демонической русской повести, дабы представить ее как серию половых извращений. Для чего она, собственно, и была написана. Благо писатель и читатель, разведенные временем в разные стороны, не встретились. Надеюсь, что и не встретятся. Даже после нашего краткого упоминания.
Был де некогда в Ергоцкой волости некий священник Димитрий, а жену его звали Улитой. Родилась у них дочка, которую нарекли Соломонией, а, когда подросла она, то отдали замуж за крестьянина Матвея. Все шло ладно, да вот как-то муж вышел из дома ночью по малой нужде, а вместо него вернулся бес. "И в тот час пахнул ей в лицо сильный вихрь,- написано, - и явилось пламя огненно-синее".
Лег он с ней на одно ложе и сошелся с ней, как с женой. Всего три дня минуло с того времени, а Соломония почувствовала, что уже забеременела, да неладно как-то: холод и тяжесть в ней, а дьяволенок изнутри царапался, просясь наружу.
На девятый день пришел к ней демон - мохнатый, когтистый. И лег с ней. А затем стали приходить еще и другие, не только ночью, но и днем. Люди же не видели никого и ничего. Бедная женщина пожаловалась мужу, но он, то ли не поверил ей, то ли посчитал, что она не в своем уме, то ли по другой причине, но так ничего ей и не ответив, отвез Соломонию обратно к родителям и оставил там жить.
Пока женщина была в доме священника они к ней не приближались, но стоило ей только ступить за порог, как бесы ее подхватывали и тащили под воду. И держали там по трое суток. Она не задыхалась от нехватки воздуха и не удивлялась, да и не думала об этом, потому что черти во множестве приходили и оскверняли ее. А потом выносили из-под воды и бросали ее нагую где-нибудь в укромном месте, в лесу или в поле. Измученную и рыдающую люди приводили Соломонию домой. Она, сквозь слезы рассказывала им о своих мучениях, но они, поскольку никого рядом с ней не видели, не знали что и подумать.
Когда же пришло ей время рожать, Соломония выгнала из дома всех прочь, сказав, что будет рожать демона и не хочет, чтобы это кто-нибудь видел. И, как только все люди вышли, явилась в ней демоница темная ликом и стала, точно баба-повитуха, помогать Соломонии. Так она родила шесть синих демонов. Демоница забрала их с собой.
А потом еще рожала бесов, а та повитуха носила ей сосуд с кровью и дала пить для поддержания сил. И все время требовала, чтобы Соломония, дабы доказать верность водяным демонам, убила отца своего, священника.
И чем дальше, тем невыносимей становилась жизнь Соломонии, и никто ей не мог помочь. Так бы и пропала, если бы однажды перед ней не явилась некая женщина, сказавшая: "Соломония! Пойди ко граду Устюгу, а здесь не живи нимало, и от волхвов не ищи себе исцеления, не будет тебе от них помощи". Соломония спросила имя ее. Жена же сказала: "Нарицаюсь я преподобная Феодора". И стала невидима.
Отец посчитал совет неведомой Феодоры дельным, и посоветовал дочери отправляться в Устюг. Не сразу она согласилась на это - демоническая сила в ней противилась этой поездке, но все благое дело свершилось: попала Соломония в Устюг, стала ходить по церквям. И тут-то демоны принялись за нее всерьез - хрюкали и сквернословили ее устами, поднимали в воздух и с силой швыряли об пол, да так, что видевшие это, думали - выживет ли? Устюжане смотрели со страхом на бесноватую и не верили, что она вернется в разум и снова обретет веру в Господа.
Но как бы не был силен Дьявол и прислужники, они не всецело властвуют над людскими душами. Явилась к бедной Соломонии Дева Мария и сказала ей: ""Знаешь ли, кто я?" Бесноватая отвечала: " Госпожа моя, я тебя не знаю, я грешная, в скорби великой от живущей во мне демонской силы". И подивилась пресвятая святолепная девица: "Как же ты не знаешь меня? В дом мой приходишь беспрестанно пять лет". Я же, грешная, спросила: "Где же, госпожа, дом твой?" Она же сказала мне: "Дом мой соборная и апостольская церковь. Я же нарицаюсь Пресвятая Мария, родившая плотию Иисуса Христа, Творца моего и Бога. Сегодня покажу тебе чудо великое ради предстателей и молебников ко мне праведных Прокопия и Иоанна Устюжских чудотворцев. Ты же молись им беспрестанно ради исцеления своего. Есть ныне в утробе твоей семьдесят бесов, и еще придут на тебя тысяча семьсот бесов, а ты их, окаянных, не бойся, предстательствуют за тебя святые чудотворцы Прокопий и Иоанн, избавят они тебя от демонской силы немощной".
Так и вышло, по сказанному Богородицей, явились несчастной Соломонии святые Прокопий и Иоанн Устюжские и помогли изгнать всех бесов, один вид которых вызывал содрогание отвращения.
Таков сюжет "Повести о бесноватой Соломонии", который, как бы ни хотелось неким недоброжелательным писакам, не имеет никакого отношения к преподобной Софии Суздальской.
Автор - Виктор Калашников


LI 7.05.22

                                Мой брат Кудеяр
                 Заявка на полнометражный фильм
4 сентября 1505 года была отпразднована свадьба - после венчания в Успенском соборе Московского Кремля, сына и наследника Ивана III, Василия Ивановича и дочери боярина Юрия Константиновича Сверчкова-Сабурова, Соломонии. Германский посол Сигизмунд Герберштейн сообщает о поразивших его воображение предварительных смотринах. Примечательно, что посол, на которого неизменно ссылаются наши историки как на неоспоримый авторитет, ничего не понимал ни в экзотических для него русских обычаях, ни в мотивах поступков высших государственных лиц, которые  подменял собственными соображениями, ну а с русскими именами так просто караул. Так в "Записках о Московских делах" он писал: " Когда Василий Иоаннович собирался жениться, ему казалось, что лучше взять дочь кого-нибудь из подданных, чем чужестранку, как для того, чтоб избежать больших издержек, так имеете с тем и для того, чтобы не иметь супруги с чужеземными обычаями и другой веры. Виновником этого намерения князя был Георгий, по прозванию Малый, казначей и высший советник князя; он полагал, что князь возьмет в супруги его дочь. С общего совета были собраны в одно место дочери бояр, числом 1500, для того чтобы князь выбрал из них супругу по желанию. По осмотре, против ожидания Георгия, он выбрал Соломиною, дочь боярина Иоанна Сабурова".

Нелепо, чтобы Василий при живом отце, великом князе, решил и смотрины устроить, и выбрать жену по собственному усмотрению. Естественно, что выбор Соломонии должен был быть предрешенным. Смотрины же были устроены для отвода глаз.
Комично звучат соображения о выборе русской невесте из-за скаредности. Сам Иван III женился на византийке Софье Палеолог, а его сын вторым браком сочетался с "литвячкой" Еленой Глинской. Казна от того не оскудела.

На самом же деле Иван Васильевич поначалу только и думал о том, как бы женить сына на иностранной принцессе. И в выборе ее полагался на связи своей дочери Елены, великой княгиней Литвы. Он писал ей: "Если королева Елена укажет государей, у которых есть дочери, то спросить каких лет они, да о матерях их справиться: не было ли о них какой другой молвы?" Дочь подробно описывала всех европейских невест: " Разведывала я про детей деспота сербского, но ничего не могла допытаться. У маркграфа
Бранденбургского, говорят, пять дочерей, большая семнадцати лет, хрома, нехороша, следующая - четырнадцати лет, из себя хороша... Есть дочери у баварского князя, каких лет не знают, матери у них нет. У штетинского князя есть дочери, слава про мать и про них добрая. У короля Франции сестра была обручена за Альбрехта, короля Польского, собой хороша, да хрома, и теперь на себя чепец положила, пошла в монастырь"...

Нет, все это никуда не годилось - мелковаты рангом! Нужна была королевна, а те были нарасхват.

Возможно, идея невесты-иностранки принадлежала не самому Ивану Васильевичу, а его византийской жене. Во всяком случае, когда ее не стало, отпало и обязательно условие - чтобы невеста непременно была иноземной принцессой. Но на ком же из своих остановить выбор? Подсказал соотечественник покойной великой княгини, грек Юрий Траханиот, которого Герберштейн называет "Георгием Малым" и указывает, что у советника была своя корысть: выдать собственную дочь за наследника. Идея смотрин понравилась как отцу, так и сыну. Ну, а останавливать свое внимание на дочери Траханиота Василия никто не обязывал.

Когда он указал на Соломонию, которая, может быть, приглянулась ему, да и любовь с первого взгляда не запрещена великим князьям, надо полагать последовала бурная сцена - со стороны греческого советника, иначе откуда бы узнали о его секретных планах? Да и терять ему было почти нечего - слишком большие планы разом рухнули! В пору посетовать на русское коварство.

Потом, как мы уже сказали было обручение, венчание и пышная свадьба, за которыми последовали годы и годы грусти - Соломония не могла подарить Василию сына-наследника. Что она, бедняга, ни делала, чтобы забеременеть - и к старухам-травницам обращалась, и с мужем ездила по святым местам, ничего не помогало (как потом выяснилось, бесплодным был сам супруг).

Псковская летопись весьма красочно описала кручину Василия Ивановича: "… а великому князю своя бысть кручина о своей великой княгине. Того же лета поехал князь великий, царь всея Руси в объезд… и возревши на небо и видев гнездо птиче на древе, и сотвори плач и рыдание велико, в себе глаголюще: люте мне, кому уподобихся аз? Не уподобихся ни ко птицам небесным, яко птицы небесны плодовиты суть, ни зверем земным, яко звери земные плодовиты суть, ни уподобихся никому же… И приехал князь великий тоя осени из объезда к Москве и зачаша думати со своими бояры о своей великой княгине Соломонии, что не плодна бысть, и нача с плачем говорить к боярам: кому по мне царствовать на Русской земле и во всех городах моих и делах? Братьям ли дам, ино братья своих уделов не умеют устраивать!… И начаша бояре говорить: князь де великий государь! Неплодную смоковницу посекают и измещут из винограда…"
В этом отрывке два примечательных места: во-первых, о нерадивых братьях. В действительности же, великий князь, боясь соперничества со стороны возможных претендентов, запретил им жениться. Во-вторых, о боярах, советовавших "посечь" неплодную смоковницу. Конечно, льстецы и доброхоты всегда найдутся, да только надо знать, что развод в православии, пусть и с бездетной женой, дело неслыханное, святотатственное, в нарушение заповедей Господних. Исключение могло быть сделано только в том случае, если по обоюдному согласию супругов, один из них решал  полностью посвятить себя служению Богу и уходил в монастырь.

Как бы там ни было,а мнимое бесплодие Соломонии  обрело всемирную известность. Так папский посол Иовий писал в своем донесении: "Великий Князь Василий еще прежде двадцатилетнего возраста лишился отца своего Иоанна, имевшего в супружестве Софию, дочь Фомы Палеолога... Василий имеет в супружестве Соломонию, (дочь Георгия Сабурова, верного и умного царского советника), украшенную всеми женскими добродетелями, но, к сожалению неплодную".

Иовию же принадлежит описание смотрин, как традиционного русского обряда. Причем, "вкусности ради", он добавляет пикантные подробности, дорисованные его воображением: "Московские Государи, желая вступить в брак, повелевают избрать из всего Царства девиц, отличающихся красотою и добродетелию и представить их ко двору. Здесь поручают их освидетельствовать надежным сановникам и верным боярыням, так что самые сокровенные части тела не остаются без подробного рассмотрения. Наконец, после долгого и мучительного ожидания родителей, та, которая понравится Царю, объявляется достойною брачного с ним соединения. Прочие же соперницы ее по красоте, стыдливости и скромности не редко в тот же самый день, по милости Царя, обручаются с боярами и военными сановниками. Таким образом, Московские Государи, презирая знаменитые Царские роды, подобно Оттоманским Султанам возводят на брачное ложе девиц большею частию низкого и незнатного происхождения, но отличающихся телесною красотою".
Не дай Бог дожить до того дня, когда эти плоды буйной фантазии наши историки начнут излагать как неопровержимый факт, как  давнюю традицию русского народа.

В завершение главы скажем, что той же осенью,27 октября Иван III, со спокойной совестью умер: державу он оставил в надежных руках женатого сына Василия,а дальше уж все должно было пойти как по маслу.
Да не пошло.
Соломония Сабурова так и осталась чужой в кремлевских палатах, а со временем к этой беде добавилась еще одна, нелюбовь мужа - за неспособность родить наследника. В конце концов, спустя двадцать лет, это супружество кончилось столь желанным для Василия разводом. Если неплодовитость Соломонии была известием мирового масштаба, но и развод стал новостью 1 во всем мире, во всяком случае, православном. Как сам развод, так и вскоре последовавшую женитьбу осудили все Вселенские патриархи, а  патриарх Иерусалимский Марк предсказал, что от второго брака у Василия родится "чадо жестокое", которое наполнит всю Россию кровью и ужасами. Предсказание, как вы понимаете, исполнилось с точностью. Единственная поправка: Иван IV родился у Елены Глинской во время замужества, но не от Василия: бесплодный с Соломонией, он остался таковым и впредь.…

Существует красочное описание в произведении Герберштейна того, как Соломонии объявили веление мужа отправляться в рождественский монастырь. Она было с негодованием отказалась и тогда посланник Василия - "Иоанн Шигона" (так у Герберштейна) ударил ее плетью. Вот так: "Она плакала и кричала, когда митрополит в монастыре резал ей волоса; а когда он подал ей куколь, она не допускала надеть его на себя и, схватив куколь и бросив его на землю, топтала его ногами. Иоанн Шигина, один из первостепенных советников, негодуя на этот поступок, не только сильно бранил ее, но и ударил плетью, прибавив:

"Смеешь ли ты противиться воле государя и медлить исполнением его приказаний?" Когда Соломония спросила, по какому праву он ее бьет, он отвечал: "По приказанию государя". Тогда с растерзанным сердцем она объявила перед всеми, что надевает монашеское платье не по желанию, а по принуждению, и призывала Бога в мстители за такую несправедливость".
Сильная картина и ее потом охотно пересказывали как историки, так и популяризаторы. И не смущало их, что холоп прилюдно бранит великую княгиню и бьет ее плеткой, как простую девку?!
Конечно, сам германский посол не был при этом событии - об этом ему поведали, надо полагать, платные (иначе из-за чего же стараться?) осведомители. Ну, и приукрасили - думали, германец-толстосум за то еще деньжонок накинет.

Иоанн Шигона - это боярин Иван Юрьевич Шигона-Поджогин. Был он личным поверенным в тайных делах Василия, но ударить плеткой великую княгиню, пусть и опальную - дело немыслимое!
Русские летописи сообщают иное: Соломония, пусть и не с легким сердцем, но подчинилась воле мужа. И это больше похоже на правду. Так она вела себя и в предыдущие двадцать лет, подтверждая значение своего имени - "Мирная". В монашестве она получила новое имя София - "Мудрость".
Впрочем, в московском Рождественском монастыре, что над Трубной площадью, Соломония, вернее, уже София, не задержалась надолго - вскоре ее перевели в суздальский Покровский монастырь. Причин для перевода было, как минимум две. Первая - явная: к великой княгине, насильно постриженной в монашки, стекалось множество знати, кто из сочувствия, кто просто любопытствуя. Вторая причина - тайная: настоятельница стала замечать, как округляется фигура новой монахини, и возникло подозрение - уж не забеременела она, наконец? Ну, а чтобы такого же подозрения не возникло у многочисленных посетителей, Софию постарались убрать с глаз подальше. Ну, и продолжить наблюдение.

Шила в мешке не утаишь: поползли слухи. Жены двух влиятельных царедворцев, хранителя казны Юрия Дмитриевича Малого и постельничего Якова Даниловича Мансурова, клялись, что они от самой великой княгини слышали признание в беременности! Василий вызвал болтливых старух к себе, выслушал все сам и пришел в бешенство. Жену казначея приказал бичевать за то, что не донесла ему своевременно. Да и было отчего прийти в бешенство! Жена, наконец-то, забеременела, а он, ничего о том и не подозревая, навлекая на себя гнев всех и вся, удаляет ее в монастырь! А, если монахиня в Суздале разрешится благополучно от бремени и произведет на свет законного наследника - его первенца, что тогда?
Желая во всем разобраться доподлинно, великий князь отправляет в Покровский монастырь "следственную бригаду", которую возглавили, по сообщению все того же Герберштейна, советник "Теодорик Рак" и человек с совершенно несусветным именем - Потат.
Исследователь Андрей Никитин постарался решить эту головоломную загадку и докопаться до истины. В 1971 году в журнале "Знание-сила" результаты своих трудов. Во-первых, имена. Теодорих Рак - это дьяк Третьяк Михайлович Раков. Немцу оказалось не под силу произнести и записать имя Третьяка. Не лучше дело и с загадочным "Потатом". Это дьяк Григорий Никитич Меньшой-Путятин.

Ну, а зная, настоящие имена "следователей", можно реконструировать и дальнейшие события. Дьяки явились в монастырь и, надо понимать,первым делом отправились к настоятельнице, чтобы поведать ей о своей миссии и расспросить, как и что. А та их сразу же и огорошила! Эка, тайна - София не только беременна, но уже и родила младенца, мальчика! Георгием нарекли.
Можно лишь попытаться представить, как побледнели враз и вытянулись лица у Третьяка и Григория. И последующих их крик: "Где он?!" И - спокойный ответ игуменьи: "А нету. Умер он. Мы его уж и схоронили. Пойдемте, я вам покажу могилку".

Пошли. Могилку увидели. Да не таковы люди государевы дьяки, чтобы удовлетвориться лицезрением каменной плиты. Должны были, выражаясь современным языком, провести "эксгумацию" - вскрыть могилу, дабы своими глазами увидеть труп младенца. Ну, а как вскрыли, под горестные оханья и аханья монахинь, так и увидали в гробике - "куклу"! То есть, не игрушку, а шелковую, шитую серебряной нитью рубашечку, перепоясанную шитым речным жемчугом свивальничком. И больше ничего. Вот так новость! Это значит, что София новорожденного сумела кому-то передать за стенами монастыря и младенец теперь надежно спрятан! Неизвестно, устроили ли они допрос матери, да в том и надобности особой не было, и так все ясно. Надо было с известием спешить в кремль. Так и ускакали, оставив могилку раскрытой.

Монастырские служки ее и закопали, а, чтоб, от греха подальше, мать настоятельница велела всем сказывать, что здесь покоится тело девочки Анастасии.
Тайна раскрылась лишь спустя четыреста с лишним лет, когда в 1934 году проводили реставрационные работы и вскрыли могилу, в которой обнаружили все ту же самую "куклу".
Новость, которую принесли дьяки-"следователи" великому князю, его отнюдь не успокоила, а растревожила еще больше. Терзали его отныне одновременно и страх и раскаяние. Словно стараясь замолить свой грех или вымолвить прощения у где-то подрастающего сына, он сделал очень большой вклад в Покровский монастырь (такой подарок обычно великие князья делали жене при рождении наследника) и велел заложить церковь во имя святого Георгия (!),да не где-нибудь, а у кремлевских Фроловских ворот, которых мы теперь называем Спасскими.

А что с сыном, с Георгием, стало? Выжил он? Никакого в том секрета нет - народ все знает и все помнит.
Злой разбойник Кудеяр
"Было двенадцать разбойников,
  Был Кудеяр-атаман,
  Много разбойники пролили
  Крови честных христиан…"

Николай Алексеевич Некрасов, "Кому на Руси жить хорошо"
Василий правил Москвой и подчиненными ей княжествами. Его первенцу Георгию досталась… вся беспредельная Русская земля, особенно та ее часть, которая издавна прозывается Диким полем.
Это историческое название южнорусских и украинских степей между Доном, верхней Окой и левыми притоками Днепра и Десны. Оно стихийно осваивалось в XVI-XVII веках беглыми крестьянами и холопами, а также заселялось служилыми людьми, казаками.
Народное предание говорит, что мальчика, раньше или позже, переправили крымскому хану, при дворе которого он вырос, возмужал, стал силачом и красавцем и получил новое имя - Кудеяр.
Он даже будто бы участвовал в татарском набеге на Москву.


Но занять принадлежавший ему по праву престол так и не смог, и потому ушел в разбойники. Сколотил шайку, грабил проплывавших по Волге купцов, от возмездия скрывался в обширной пещере. Награбленное часто закапывал в землю, отчего после него осталось множество кладов. Была у него любимая, которая внезапно от неизвестной болезни умерла. Кудеяр распустил шайку, погоревал да и отправился каяться в монастырь. О смерти же его ходят разные слухи. Чаще всего говорят, будто разбойник не умер, а и поныне жив - клады свои стережет.
У этой легенды множество, подчас противоречащих друг другу, вариантов. Например, одни утверждают, что Кудеяр - ордынский сборщик налогов,  решивший с богатством домой не возвращаться, а имя его будто бы означает "любимец богов". Другие уверяют, что Кудеяр - наш, русский, о чем говорит и его имя "кудесник ярый", то бишь волшебник или, если угодно, колдун; ну, а ярый и так понятно: вспыльчивый.


Как правило, легенды эти бытуют в тех местах, где сохранились следы пребывания лихого разбойника, а мест таких не менее ста. Некоторые из них стали объектами культурного туризма.
Есть люди, которые и по сей день ищут клады Кудеяра и, что самое странное, - находят: очень редко кованые сундуки доверху набитые золотыми монетами, чаще - горшки с медяками. Известны места, где могут все еще лежать клады, но мы о них умолчим, чтобы не увеличить количество фанатиков-кладоискателей. Для нас куда важнее то, что Кудеяр стал не только героем многочисленных народных легенд (иногда - волшебных сказок, очень красивых), но и пронизал всю нашу историю и культуру. Это после него,- и по его подобию, появились многочисленные не просто разбойники, но самозванцы, будто бы незаконно лишенные трона. Имя им - легион: не только Григорий Отрепьев, Степан Разин, Емельян Пугачев, но и многие другие "благородные разбойники".


Ну, а русская литература? Да Кудеяр в ней - повсюду, начиная с прекрасных народных легенд до весьма сомнительных в художественном отношении современных сочинений. Вспомним лишь некоторые. Ну, хотя бы знаменитый пушкинско-тыняновский нелепый Кюхля - Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Вот весьма эмоциональный отрывок из его баллады (для автора Кудеяр - опричник):

- Узнали на Истье-реке Кудеяра,-
    И трепет напал на людей,
Он ночь освещает огнями пожара,
    Он режет и жен и детей;
Добро бы ордынец, добро бы язычник,
А ведь окаянный опальный опричник,
    Ведь не из татар же злодей!

У народолюбца Николая Ивановича Костомарова  Кудеяр - казак и, лютый враг власти вообще и своего младшего брата Ивана Грозного, в частности: "Тогда взял его к себе казак Тишенко, и он по нем стал зваться Тишенко ж, а другое прозвище дали ему Кудеяр, по тому аулу, где его нашли казаки; и стал он казак из казаков, силен, видите сами, каково, а на неверных лют зело и к церкви Божией прилежен.
- А ты, - спросил Курбский Кудеяра, - живучи у татар, знал, что ты русский человек?"

Не обошел колоритную фигуру Кудеяра и Андрей Белый (собственно, Борис Николаевич Бугаев) в "Серебряном голубе": не зря, видно, ночами молились Кудеяр и Матрена, благословил их господь стать во главе новой веры, голубиной, духовной, - почему и называлось согласие Голубя.

Ну, Николай Алексеевич Некрасов в "Кому на Руси жить хорошо. Пир на весь мир" просто процитировал народную песню, известную в разных списках. Особую популярность она обрела в исполнении Федора Ивановича Шаляпина.

Кстати, об исполнителях. Прекрасная певица Алла Баянова вспоминала, как она со своим отцом, оперным певцом, выступала в шикарном столичном ресторане "Кавказ": "Отец мой был богатырского телосложения и великолепно гримировался. В своем номере он выступал в роли Кудеяра - слепым старцем в рубище. Еще ему нужен был поводырь. Пока ему искали мальчонку, я была у него и была в восторге от этого… Папа в одной руке держал посох, которым постукивал по блестящему полу, а другая его громадная лапа лежала на моем худеньком плече. Контраст был потрясающий: седой, как лунь слепой богатырь и худенький бледный заморыш, ведущий слепца и позвякивающий медяками в тарелочке. При мертвой тишине мы прошли весь зал к оркестру. Там я помогла старику сесть на пень и, умостившись у его ног, стала слушать. Отец весь перевоплотился в кающегося разбойника и душегуба, когда он, широко раскинув руки, передавал миру свое желание "богу и людям служить". Его голова поникла на руки... В оркестре начался перезвон... Что тут началось! Боже мой, что это было: все ринулись к нам, утирая глаза, тискали меня и целовали, мужчины пожимали руки отца и обнимали его".
В "Поволжском сказе" Николая Клюева:

-Собиралися в ночнину,
Становились в тесный круг.
"Кто старшой, кому по чину
Повести за стругом струг?

Есть Иванко Шестипалый,
Васька Красный, Кудеяр,
Зауголыш, Рямза, Чалый
И Размыкушка-гусляр.

Мелькнуло знакомое имя и в рассказах Леонида Максимовича Леонова: "Хороший был старичок, с двумя питерскими архиреями в больших дружбах состоял. "Выбирай коня!" - говорит. Я и выбрал себе Кирьяковского Кудеяра. Чубарый жеребец, и хвост курчав, и грива курчава, на переборку в высшей степени чисто ходил.

Генерал Елизаров фотографию снял с Кудеяровых ног, потом повесил у себя на стенке. Всего только год и поездил на Кудеяре Кирьяк..."
Да что там конь Кудеяр, когда большевистский пароход с разбойным названием участвовал в подавлении в августе 1918 года "кулацкого" мятежа , вспыхнувшего Астрахани: большевики и не маскировали суть свой уголовной власти. Со временем созрели и ее плоды - в нынешней, постсоветской литературе, где имя Кудеяра замелькало с удивительной частотой: в "Кыси" ли Татьяны Толстой, в "Кудеяре - Аленький цветочек" Марии Семеновой и Феликса Разумовского, у Бориса Акунина или в "Непристойном танце" Александра Бушкова,где : " Показался Кудеяр, все в том же безукоризненном облике лощеного джентльмена, даже знакомая тросточка с выгнутой серебряной рукоятью висела на локте".

Вышел на телеэкран фильм о Кудеяре, турфирмы приглашают посетить разбойничью пещеру… А, вообще, был ли Кудеяр, старший брат Ивана Грозного? Об этом мы расскажем в следующей книге. Сейчас же вернемся к его многострадальной  матери.

Черная тень
 "Мне повстречался дьяволенок,
Худой и щуплый - как комар.
Он телом был совсем ребенок,
Лицом же дик: остер и стар.
Зинаида Николаевна Гиппиус, "Дьяволенок"

Великая княгиня Соломония Юрьевна, приняв в московском Рождественском монастыре, пусть и против своей воли, постриг и став Софией, сосланная затем в Покровский Суздальский монастырь, обрела здесь столь вожделенный покой. В прошлом осталось рождение ребенка и спасение его от бывшего мужа. Она стала святой - в ее житии сказано: "Смиренная и благочестивая от юности, оставшаяся такой же в своем высоком положении, избегавшая придворной пышности и роскоши, молитвенница, всегда более любившая благочестивые беседы с инокинями и странницами и их рассказы, - невольная монахиня София со смирением приняла свой крест и отдалась строгой подвижнической жизни. Она стяжала любовь и уважение всего монастыря".

Она умерла 16 декабря 1542 года, пережив, таким образом, на 9 лет своего бывшего супруга и на 4 года его вторую жену, Елену Глинскую (они - великий князь и все Глинские умерли нехорошей смертью, от внезапной болезни, отравления или были убиты).
На могиле преподобной Софии Суздальской совершались чудеса. Какие именно житие не сообщает, но можно предполагать, что имеются в виду чудесные исцеления.

День памяти святой (местночтимой)  Софии отмечали ежегодно 16 декабря, по старому стилю.

Казалось бы тут и конец рассказа об этой чистой душе. Но не все хотели ее успокоения. Царю Ивану Грозному не давала покоя не только мысль о том, что где-то жив и здоров его брат - старший и законный наследник трона, он еще и хотел опорочить имя его матери, бросив тень на Георгия. Какую тень? Самую черную - пустив слух, что тот вовсе не сын Василия III,а…Дьявола! Да и сама София - не святая, а чудовищная блудница. Блудила она якобы и не с людьми, а с бесчисленными бесами. Вот так и появилась во время правления Ивана Грозного анонимная (а как же!) повесть "О бесноватой Соломонии".
То есть, речь, конечно же, не о бывшей великой княгине (как можно!), а о какой-то там Соломонии. Имя-то запоминающееся, довольно редкое на Руси. Да и дело было не в Москве, не в Суздале, а, скажем…ну, в Устюге. Знающий поймет, дураку объяснят. Главное пустить слух, чтобы он распространялся, укоренялся, а там любой скажет, что дыма без огня не бывает.


А та Соломония, другая ли, это уже значения не имеет: спуталась с Дьяволом и все тут!

В этой книге мы часто сетуем на невежество наших современников - мол, не знают, не помнят. Но, может быть, впервые стоит порадоваться тому, что не знают и не помнят, а потому и не возьмутся за инсценировку или экранизацию самой демонической русской повести, дабы представить ее как серию половых извращений. Для чего она, собственно, и была написана. Благо писатель и читатель, разведенные временем в разные стороны, не встретились. Надеюсь, что и не встретятся.

Даже после нашего краткого упоминания.

Был де некогда в Ергоцкой волости некий священник Димитрий, а  жену его звали Улитой. Родилась у них дочка, которую нарекли Соломонией, а, когда подросла она, то отдали замуж за крестьянина Матвея. Все шло ладно, да вот как-то муж вышел из дома ночью по малой нужде, а вместо него вернулся бес. "И в тот час пахнул ей в лицо сильный вихрь,- написано, -  и явилось пламя огненно-синее".
Лег он с ней на одно ложе и сошелся с ней, как с женой. Всего три дня минуло с того времени, а Соломония почувствовала, что уже забеременела, да неладно как-то: холод и тяжесть в ней, а дьяволенок изнутри царапался, просясь наружу.

На девятый день пришел к ней демон - мохнатый, когтистый. И лег с ней. А затем стали приходить еще и другие, не только ночью, но и днем. Люди же не видели никого и ничего. Бедная женщина пожаловалась мужу, но он, то ли не поверил ей, то ли посчитал, что она не в своем уме, то ли по другой причине, но так ничего ей и не ответив, отвез Соломонию обратно к родителям и оставил там жить.
Пока женщина была в доме священника они к ней не приближались, но стоило ей только ступить за порог, как бесы ее подхватывали и тащили под воду. И держали там по трое суток. Она не задыхалась от нехватки воздуха и не удивлялась, да и не думала об этом, потому что черти во множестве приходили и оскверняли ее. А потом выносили из-под воды и бросали ее нагую где-нибудь в укромном месте, в лесу или в поле. Измученную и рыдающую люди приводили Соломонию домой. Она, сквозь слезы рассказывала им о своих мучениях, но они, поскольку никого рядом с ней не видели, не знали что и подумать.
Когда же пришло ей время рожать, Соломония выгнала из дома всех прочь, сказав, что будет рожать демона и не хочет, чтобы это кто-нибудь видел.

И, как только все люди вышли, явилась в ней демоница темная ликом и стала, точно баба-повитуха, помогать Соломонии. Так она родила шесть синих демонов. Демоница забрала их с собой.
А потом еще рожала бесов, а та повитуха носила ей сосуд с кровью и дала пить для поддержания сил. И все время требовала, чтобы Соломония, дабы доказать верность водяным демонам, убила отца своего, священника.

И чем дальше, тем невыносимей становилась жизнь Соломонии, и никто ей не мог помочь. Так бы и пропала, если бы однажды перед ней не явилась некая женщина, сказавшая: "Соломония! Пойди ко граду Устюгу, а здесь не живи нимало, и от волхвов не ищи себе исцеления, не будет тебе от них помощи". Соломония спросила имя ее. Жена же сказала: "Нарицаюсь я преподобная Феодора". И стала невидима.
Отец посчитал совет неведомой Феодоры дельным, и посоветовал дочери отправляться в Устюг. Не сразу она согласилась на это - демоническая сила в ней противилась этой поездке, но все благое дело свершилось: попала Соломония в Устюг, стала ходить по церквям. И тут-то демоны принялись за нее всерьез - хрюкали и сквернословили ее устами, поднимали в воздух и с силой швыряли об пол, да так, что видевшие это, думали - выживет ли? Устюжане смотрели со страхом на бесноватую и не верили, что она вернется в разум и снова обретет веру в Господа.

Но как бы не был силен Дьявол и прислужники, они не всецело властвуют над людскими душами. Явилась к бедной Соломонии Дева Мария и сказала ей: ""Знаешь ли, кто я?" Бесноватая отвечала: " Госпожа моя, я тебя не знаю, я грешная, в скорби великой от живущей во мне демонской силы". И подивилась пресвятая святолепная девица: "Как же ты не знаешь меня? В дом мой приходишь беспрестанно пять лет". Я же, грешная, спросила: "Где же, госпожа, дом твой?" Она же сказала мне: "Дом мой соборная и апостольская церковь. Я же нарицаюсь Пресвятая Мария, родившая плотию Иисуса Христа, Творца моего и Бога. Сегодня покажу тебе чудо великое ради предстателей и молебников ко мне праведных Прокопия и Иоанна Устюжских чудотворцев. Ты же молись им беспрестанно ради исцеления своего. Есть ныне в утробе твоей семьдесят бесов, и еще придут на тебя тысяча семьсот бесов, а ты их, окаянных, не бойся, предстательствуют за тебя святые чудотворцы Прокопий и Иоанн, избавят они тебя от демонской силы немощной".

Так и вышло, по сказанному Богородицей, явились несчастной Соломонии святые Прокопий и Иоанн Устюжские и помогли изгнать всех бесов, один вид которых вызывал содрогание отвращения.
Таков сюжет "Повести о бесноватой Соломонии", который, как бы ни хотелось неким недоброжелательным писакам, не имеет  никакого отношения к преподобной Софии Суздальской.

                                                      Автор - Виктор Калашников




Написано веб-клиентом Swiftpen.

Tags: русская история, кудеяр, иван грозный

   

                                                               Африка
"Земля бога".                                                                                           
                                    "Оглушенная ревом и топотом,
                                     Облаченная в пламя и дымы,
                                     О тебе,моя Африка,шепотом
                                     В небесах говорят серафимы".
                                            "Вступление".Николай Гумилев

Основатель
"…вот в этой самой келье
В ней жил тогда Кирилл многострадальный.
Муж праведный".
Александр Сергеевич Пушкин, "Борис Годунов"
Преподобный Кирилл Белозерский родился в Москве в 1337 году. Родители его были не бедными и довольно высокого звания; они рано умерли, поручив сироту Косму (такого мирское имя Кирилла) заботам родича - боярина Тимофея Васильевича Вельяминова, а он, человек в русской истории известный - окольничий и воевода Дмитрия Донского. Он славно бился с татарами на берегах Вожжи, а на Куликовом поле сложил голову. Не предвидя такого печального результата, еще до битвы, сам великий князь завещал Тимофею Васильевичу, если что, позаботиться о его детях. Точно также поступил и отец Космы-Кирилла. В этом совпадении кроется какая-то тайна, которую мы, скорее всего, так и не узнаем.
Приемыш-сирота полюбился боярину и он возвысил его, сделав казначеем, то есть управляющим. Да только сам юноша мечтал о другом - не богатство и не ратные подвиги привлекали его, а духовное поприще. Вельяминов же, возможно, хотел сделать Косму своим наследником, а потому был категорически против его монашества. О том чтобы выйти из воли благодетеля, нечего было и думать. Шли года, десятилетия, Косма "разменял" четвертый десяток, а там и пятый пошел. Казалось, что так жизнь его и пройдет в неосуществимых мечтах о монашестве. Все же, представился благоприятный случай. В доме у боярина стал бывать преподобный Стефан Махрищский, человек в то время известный и уважаемый. Вот ему-то Косма и открылся. Стефан, видя его искренность, решил помочь, но сделать это так, чтобы боярин не смог отказать. Словом, Стефан и Косма придумали вот какую хитрость - решили изобразить дело так, будто молодой человек уже принял постриг и стал монахом Кириллом. Расчет был на то, что если Вельяминов страшно разгневается и ни за что не захочет простить Косму, то можно будет снять монашеские одежды, не нарушая обета. Если же согласиться с монашеством воспитанника, то тогда желание Космы исполнится на самом деле.
И вот, когда Тимофей Васильевич попросил Стефана благословить его, тот ответил, что его уже благословил Кирилл. Боярин удивился, спросив, кто этот человек. Преподобный пояснил: "Это Косма, бывший ваш слуга, ныне ставший монахом". Конечно Вельяминов принялся кричать и ругаться. Монах отвечал словами из Священного писания о том, что нельзя противиться воле Божьей. Потом покинул дом боярина.
Вспыльчивые люди часто отходчивы. Да еще жена Ирина стала усовещивать Вельяминова, напомнила, что он накричал на монаха. Словом, боярин пожелал примириться со Стефаном: его позвали, Василий Тимофеевич попросил у него прощения, а тот, в тоже свою очередь. Помирились. Так Косма получил прощение благодетеля и отправился в Симонову обитель, где после пострига получил имя Кирилла, которое до того носил понарошку.
Дальнейшие двадцать лет жизни Кирилла - это ежедневный подвиг, который большинству людей оказался бы не по силам. Обычно жития преподобных не вдаются в подробности и тем невольно умаляют трудности, с которыми встречались еще не святые, а обычный монах. Игумен Феодор, племянник Сергия Радонежского, определил Кирилла учеником к монаху Михаилу, ставшему в последствии епископом Смоленским. Кирилл не только подражал старцу, но и старался во всем его превзойти - и продолжительности постов, и в молитвенных бдениях. Словом, он столь рьяно взялся за дело, что Михаилу пришлось вмешаться: он запретил ученику питаться через два дня на третий, обязав есть вместе с остальной братией, но не досыта.
После того, как Михаил стал епископом, настоятель отправил Кирилла в пекарню иди, как тогда говорили, хлебную. Это была тяжелая физическая работа: нужно было носить воду для квашен, рубить дрова, носить хлеб в трапезную. Причем, сам Кирилл, при этом, ел ровно столько, чтобы не потерять сознание и не упасть.
Словом, он был к себе более строг, чем остальные монахи. Может, поэтому его и заметил Сергий Радонежский, который приходил к племяннику. Теперь игумен Троицы все чаще бывал в хлебной и беседовал только с Кириллом. Послушать их беседы собирались все, включая и Феодора. Наверное, настоятель Симонова монастыря ревновал к молодому монаху или считал, что ему назначено недостаточно трудное послушание. Поэтому и определил его в поварню. Но трудности жизни только закаляли дух и веру Кирилла: едва не поджариваясь у огня поварни, он говорил себе: "Терпи, Кирилл, этот огонь, чтобы сим огнем мог избежать тамошнего огня". Все же, во время этой работы нечто произошло. Во-первых, Кирилл стал умиляться и плакать при виде хлеба, а, во-вторых, начал юродствовать, чтобы начальство подвергло его еще более суровым наказаниям, который он надеялся вытерпеть так же, как и те, через которые уже прошел. Так прошло девять лет. После этого Кирилл стал иеромонахом, то есть священником. Тем не менее, не смотря на сан, он продолжал работу в поварне и все чаще удалялся в свою келью, чтобы проводить время в молчании и молитвах. Казалось, его жизнь опередена. Но вот новый поворот - в 1387-м году Феодора избирают епископом ростовским, а на его место ставят Кирилла. К этому времени стала его возросла настолько, что в Симонов монастырь, к его настоятелю потянулись люди с многочисленными просьбами совета, благословления, исцеления. Кирилл, который искал тишины и покоя, отказался от архимандритства. Он ушел в соседний Старый Симонов монастырь, но и там не было покоя. И вот тогда ему было видение некоего благословенного северного края, куда ему следовало идти, чтобы там основать обитель и обрести столь желанную тишину. Но где искать это место?
Тут в Симонов монастырь пришел из Белозерских земель монах Ферапонт (в свое время он вместе с Кириллом принял постриг в монастыре). Игумен принялся его расспрашивать о северных землях и понял, что именно туда ему следует отправиться, чтобы создать новый монастырь. Трудно принимать подобное решение в шестьдесят лет, когда кажется, что после множества тяжелых физических испытаний жизнь уже на исходе.
Скажем, забегая наперед, что всех лет жизни Кирилла было 90 и два последних десятка он провел в благоустроенном монастыре, в уважении и почете. В этом монастыре мечтали остаться многие местные жители, приходили сюда и монахи из Москвы, из родной Симоновой обители.
Но это было потом, а до этого Кирилла ожидало еще множество опасных приключений и, казалось бы, непреодолимых проблем. Один недруг множество раз пытался сжечь едва зародившуюся обитель, но, к своему удивлению, так и не смог этого сделать. Другой заплатил разбойникам, чтобы они ограбили монастырь. Дважды злодеи приближались к Кирилло-Белозерскому монастырю, но видели там множество вооруженных людей и в страхе отступали. Не только видения спасали новую обитель, были и голоса, предостерегавшие от опасностей.
Скончался преподобный Кирилл Белозерский 9 июня 1427 года в возрасте, как мы уже сказали, девяноста лет. Ушел из этой жизни со спокойным сознанием исполненного долга, испытывая усталость от праведных трудов. И о такой кончине можно только помечтать - это более чем достойное завершение жизни.
Между тем, монастырь, созданный этим москвичом на Русском Севере, продолжал свое славное существование, о чем мы расскажем в следующей главе.



"Северная лавра"
"К Кириллу - азбучному святому,
Подслушать малиновок переливы,
Припасть к неоплаканному, родному".
Николай Алексеевич Клюев
Кирилло-Белозерский монастырь, словно прекрасное видение, выплывающее из глубин Сиверского озера, называли Северной лаврой, но лаврой обитель так и не стала - ее слава осталось в далеком, еще до эпохи Екатерины Великой, прошлом. Причем здесь "самая просвещенная" императрица? - Да очень просто, немка на русском троне, заигрывавшая с французскими просветителями, не знала и не понимала русской старины. Она отобрала у монастыря его земли и он, как дерево, лишенное питающих его корней, засох, умер. Не совсем правда, но от былого богатства и величия остались воспоминания или - отражение на водах.
Впрочем, в такой перемене есть логика: сам Кирилл не только отвергал всякое богатство, но и по уставу запрещал монахам иметь и в будущем. Тем не менее, монастырь стремительно разрастался и не было сил, которые могли бы остановить умножение как монахов, так и владений. Тем более что обитель, созданная москвичом, пользовалась особым покровительством сначала великих московских князей, а затем и царей. Многие побывали здесь. И не только для того, чтобы поклониться святыне, были у них и политические интересы. В 1447 году сюда прибыл Василий Тёмный. Ослепленный своими врагами, сосланный в Вологду, он был вынужден дать Дмитрию Шемяке крестное целование в том, что не станет искать вновь московского стола. Ситуация изменилась - данное слово нужно было забрать, но вот с крестным целованием не так просто. Его снять мог только священник высокого сана. Что и сделал преемник Кирилла игумен Трифон, вернув, тем самым, на престол великого князя Василия Второго. По странному стечению обстоятельств Трифон умер в том же,1447 году. После его смерти монастырь будто вспомнив о заветах основателя становится центром движения нестяжательства, суть которого можно выразить словами - монастырям не приумножать своих богатств, монахам жить только трудами своих рук. Именно на этом настаивал Кирилл Белозерский, эти же идеи развивал инок монастыря преподобный Нил Сорский и жившие здесь его ученики Вассиан Патрикеев и книжник Гурий Тушин. Кстати сказать, в этот период, а он достаточно велик - с 1482 по 1515 год, монастырь не приобрел ни клочка земли. Зато весьма преуспел в монашеских трудах. Здесь трудился один из гениальных русских иконописцев - Дионисий. В 1424 году преподобный Дионисий написал прижизненный образ Кирилла Белозерского, что явилось большой редкостью, так как большинство икон преподобных написано после их смерти и их сходство с реальными прототипами весьма условно. Вообще, Дионисий не только иконописец. В известном смысле его, по универсальности дарования, можно сравнить с Леонардо да Винчи. Он - мастер на все руки, неутомимый труженик, резчик по дереву, книгописец, плотник, кузнец, не гнушался и плетением корзин. Куда важнее названных умений то, что Дионисий основал на Севере несколько монастырей, в том числе два - на реке Глушице, отсюда и его прозвание - Глушицкий.
Его ученики продолжили традиции кирилловского иконописания, сохранявшиеся вплоть до 1917 года. Среди множества икон, находившихся в монастыре, наибольшим почитанием пользовались иконы Богоматери - в разных храмах обители их всего насчитывалось 88!
Здесь, в прекрасных, но глухих, местах была создана крупнейшая на Руси библиотека! Ее начало положил сам преподобный Кирилл, который принес с собой из Симонова монастыря 17 рукописных книг. В дальнейшем монахи приумножали это наследие - к XVII веку в библиотеке было уже 2092 книги. По современным меркам это ничтожно мало, если не учитывать, что каждая из рукописей - уникальное творение безвестных монахов, не говоря уже об их потрясающей красоте!
Тут нужно оговориться: если средства электронной информации будут развиваться в таком же лавинообразном темпе, то вскоре оценки книжных собраний изменяться и библиотека в две тысячи с лишним томов будет казаться сказочной роскошью. Какой она, в сущности, и является.
А что это были за книги? Ну, во-первых, это один из древнейших списков "Задонщины". Помните? - "О жаворонок, летняя птица, радостных дней утеха, взлети к синим небесам, взгляни на могучий город Москву, воспой славу великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимиру Андреевичу! Словно бурей занесло соколов из земли Залесской в поле Половецкое! Звенит слава по всей земле Русской: в Москве кони ржут, трубы трубят в Коломне, бубны бьют в Серпухове, стоят знамена русские у Дона великого на берегу".
Монастырская библиотека приумножалась трудами писателя Ефросина, речь о котором в нашей книге еще впереди.
Руками монахов создавались и мощные стены обители, превращая ее в неприступную крепость. В Смутные времена сюда было сунулись литовцы и поляки во главе с паном Песоцким. Они пришли сюда в 1612 году, кур поворовали, сараи пожгли, а монастырь - в течение двух лет осады, так взять и не смогли. Точно также устояла и старшая сестра "северной лавры" - Троица. Русская вера оказалась не по зубам "братьям-славянам".
Особым испытанием для обители стало время правления Иоанна Грозного, само появление на свет которого, а значит и существование вообще, связано с Кирилловым монастырем. Дело в том, что на берегах Сиверского озера в 1528 году пожаловал великий князь Василий III вместе с молодой женой Еленой Глинской. Приехали для того, чтобы помолиться Господу о даровании наследника. Помолились, вскоре великая княгиня забеременела и в положенный срок родила наследника, будущего царя Ивана Грозного. В память об этом в монастыре была построена церковь во имя Рождества Иоанна Предтечи. Царь об этом обстоятельстве своего рождения знал и пожертвовал обители огромную сумму в 28 000 рублей. Свою жизнь он намеревался окончить там, где она и была вымолена. Он, преодолевая сопротивление игумена, постригся в Кирилло-Белозерском монастыре, но умер, все же, не в обители, где держал для себя келью.
Любовь великих властителей сродни ненависти: царь Иван считал монастырь едва ли не своей собственностью и чрезвычайно ревниво относился к тому, что здесь спасения искали его опальные бояре.
Здесь в почетной ссылке находились воевода князь Воротынский - герой Казанского похода, митрополит Московский Иоасаф, касимовский царевич Симеон Бекбулатович, ученый монах Сильвестр - друг и советник молодого царя, автор знаменитого "Домостроя", бояре Шереметевы, князья Воротынские и представители многих других знатных боярских семей. Многие из них делали богатые вклады. Так на них была построена церковь во имя святого князя Владимира над могилой князя Владимира Андреевича Воротынского, казненного вместе с женой и сыновьями.
Грозный неистовствовал, писал в монастырь: "Не бояре у вас - вы у них постриглись!" И еще: "…вы над Воротынским церковь поставили! Вон как - над Воротынским церковь, а над чудотворцем нет. Воротынский в церкви, а чудотворец (то есть, основатель монастыря, Кирилл) за церковью!" Великий ругатель еще много в чем обвинил монахов того монастыря, где он и сам в конце жизни принял постриг. Обвинения были бессмысленные и несправедливые.
Зато императрица Екатерина была совершенно спокойна, когда подписала указ о секуляризации монастырских земель, что было равносильно смертному приговору для огромного хозяйства "северной лавры". Спокойны были и большевики, которые монастырь в 1924 году закрыли, а его последнего настоятеля Анастасия расстреляли. Правда, в отличие от Соловков здесь устроили не лагерь, а музей, который работает и поныне.






Возвращение Ферапонта
"Ныне же князь Андрей призвал Ферапонта к себе, дабы воздвигнуть монастырь Рождества Богородицы близ Можайска"
Дмитрий Михайлович Балашов, "Государи Московские VIII. Воля и власть"
Мы рассказали о том, что Кирилл узнал о красотах Белоозерья от своего друга Ферапонта, что на север они отправились вместе. Что же было потом?Ферапонт стал одним из монахов Кирилло-Белозерского монастыря? Нет, не стоит считать его незаметной тенью при Кирилле, святой Ферапонт - человек удивительной судьбы. Он родился неподалеку от Москвы, в Волоке Ламском или, как теперь говорят и пишут - Волоколамске. Как и Кирилл, он был не из бедной семьи, некоторые исследователи даже считают, что он был боярского рода. До монашества его звали Федором Поскочиным. Очевидно, он был моложе своего друга, с которым одновременно постригся в Симоновом монастыре. По делам обители он ездил в дальние края, в том числе и в Белоозерье, о котором он поведал Кириллу. Дальше, как мы уже сказали, они совершили пеший переход и оказались на берегах Сиверского озера, где поначалу жили совместно, в одной землянке. Но вскоре расстались. И отнюдь не из-за ссоры, просто у каждого из них была своя судьба: Кириллу суждено было основать свой монастырь, Ферапонту - чуть дальше, между двумя озерами, свой. Решение разделиться оказалось верным - довольно скоро к одному и другому начали стекаться монахи, положив тем самым начало двух обителей. Известно, что Ферапонт часто ходил в гости к своему другу и они подолгу беседовали.
Известие о двух новых монастырях достигло слуха местного князя Андрея Дмитриевича. Это был третий сын Дмитрия Донского, получивший после смерти отца в удел довольно удаленные друг от друга Белоозерье и Можайск. Князь встречался с обоими монахами и постепенно пришел к выводу, что в монастыре нуждается не только север, но и Можайск, который, хоть и рядом с Москвой, но все же - столица удельного княжества. Решив так, он вызвал к себе Ферапонта и принялся уговаривать его, оставив северный край, где уже росла и ширилась основанная им обитель, идти в Можайске, чтобы и там построить монастырь. Ферапонт отнекивался - трудно было оставить едва рожденное детище. Так и не дав окончательного ответа князю, он вернулся в свой монастырь и стал советоваться с монахами, как быть. Тут надо отметить, что Ферапонт отказался быть настоятелем монастыря. Сейчас братия дала совет: нужно исполнить волю князя.
Что ж, прихватив с собой одного из монахов, монах пошел в обратном направлении, к Москве.
На берегу реки Москвы рядом с Можайском, в Лужках, он нашел красивое и удобное место. Получив благословение от местного епископа Ферапонт начал строительство храма Рождества Богородицы - одноименный с тем, который он построил в Белоозерье.
Князь весьма чтил этот монастырь, более чем другие, находившиеся вблизи, монастыри. Настоятелю его он выхлопотал сан архимандрита, преподобного Ферапонта поставил первым настоятелем и заботливо покоил его старость. После этого преподобный, богоугодно прожив остаток жизни своей и 27 мая 1416 года, в глубокой старости, отошел к Господу и с почестями был погребен в этом монастыре.
А монастырь - часто его называют по месту Лужецким, за почти семь веков пережил много тяжких и горьких событий. Он сильно пострадал в Смутное время и не сразу отстроился после него. В документах начала XVII века говорится, что "…все церкви разорены и кровли обожжены", что в соборной церкви много похищено, особенно оклады икон, и сосуды священные и вся утварь церковная; а "в каменном храме Иоанна, где положены мощи преподобного нашего Ферапонта, престол разорен, паникадило - похищено; гроб преподобного Ферапонта сохранился целым", "в ризнице остались сосуды только деревянные, а металлические все похищены: из облачений остались больше холщовые, а пелены и завесы царских дверей выбойчатые; книг осталось самое малое число". Словом, литовцы с поляками не стеснялись, тащили все, по их мнению, ценное.
Восстановление храмов монастыря началось с вклада князя Дмитрия Михайловича Пожарского, сделанного в марте 1634 года.
Во время Отечественной войны 1812 года, когда французы захватили Можайск, в Лужецком монастыре разместился вестфальский корпус маршала Жюно, превративший церковь преподобного в столярную. О состоянии церкви после оставления монастыря французами казначей Иоасаф докладывал следующее: "Церковь преподобного Ферапонта цела, но престол и жертвенник не найдены; иконостас и святые иконы целы и невреждены, балдахин над ракою преподобного Ферапонта цел и неврежден, токмо образ преподобного Ферапонта, который лежал на раке, не найден".
К этому надо добавить, что после ухода французов весь монастырь был завален трупами лошадей. Более того, обитель чуть не взлетела на воздух, так как на прощание наполеоновские солдаты раскидали по ней мешки с порохом и подожгли соборный иконостас с древними иконами, но подвиг монастырского служителя Ивана Матвеева, который, рискуя жизнью, разбросал мешки с порохом и предотвратил взрыв, спас монастырь от разрушения.
Но ни в какое сравнение не идут с этими разрушениями действия большевиков - они в 1922 году монастырь закрыли,но еще в 1926 году,не смотря на закрытие,здесь шли приготовления к 500-летию святого,но уже в 1928 году церковь начали разбирать, и к 1930 году она была разрушена. На ее месте, использовав частично ее стены, устроили производственное помещение и сделали фундаменты под станки.
В годы Отечественной войны вблизи монастыря проходили ожесточенные бои. Рядом с собором установлен иссеченный пулями и осколками крест, находившийся на одном из куполов храма.
Однако ничего не исчезает бесследно, тем более мощи святых. В 1994 году началось возрождение древней обители и на предполагаемом месте захоронения преподобного Ферапонта был утвержден крест, вокруг него среди зарослей репейника зацвел никем не сеянный розовый и белый клевер, будто это святые мощи Преподобного благоухали через этот душистый ковер. И действительно,спустя три года, при открытии фундаментов Ферапонтова храма было обнаружено место спуда. Прошло еще немного времени и 26 мая 1999 года по благословению митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия, мощи преподобного Ферапонта были обретены и возвращены в восстановленном храме надвратной церкви Преображения Господня, которая в первый раз упомянута в монастырской летописи еще в 1629 году.
Возвращение мощей основателя монастыря в воссозданную обитель можно объяснить лишь чудом. Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II совершил визит на Можайскую землю 6 июля 1999 года и начал его с поклонения честным мощам преподобного Ферапонта. На представленном ему Акте обретения мощей Преподобного Алексий II написал: " Слава Богу, что еще одна святыня обретена. К мощам преподобного Ферапонта, основателя Можайского Лужецкого монастыря, почивающим ныне в обители, будут притекать люди Божии, прося молитвенного предстательства и укрепления на своем жизненном пути у подвижника земли Русской".
Так и вышло - число паломников к чудодейственным мощам Ферапонта растет. Он словно вернулся к нам из своего далека.

LI 7.05.22

Прославленные монастыри
"Когда к ночи усталой рукой
Допашу я свою полосу,
Я хотел бы уйти на покой
В монастырь, но в далеком лесу"
Иннокентий Федорович Анненский, "Тихие песни"
В XIV-XV веках на Руси, не смотря на тяготы ордынского ига, возникли монастыри, существующие и доныне. И здесь надо объяснить, что такое монастыри и зачем они существуют. Одни считают, что монашеская жизнь - это путь спасения от соблазнов земной жизни ради обретения Царства небесного, иные уверены, что в монахи идут те, кто попросту не смог найти себя в этой жизни. Кто прав? В известном смысле, и те, и другие. Более того, монахи и монастыри существуют давным-давно, у разных народов и в разных исповеданиях. Первые христианские монастыри появились в 4 веке в Египте, на берегу Нила, а первым автором монастырского устава, правила общежития, стал Пахомий Великий (умер около 340 года). Были и другие уставы, созданные Василием Великим, Саввой Освященным и Федором Студитом.
На Руси первые монастыри Руси появились в XI столетии. Причем, они разделялись на ктиторские (ктитор - церковный попечитель, чаще - церковный староста) - созданные князьями в городах (созданный Ярославом Мудрым монастырь святого Георгия в Киеве, его женой Ириной - женский монастырь Святой Ирины) и монастыри, созданные самими монахами: Киево-Печерский на юге Руси и Валаамский на севере. По поводу времени возникновения Валаамского монастыря идут споры: одни ученые считают, что Валаам даже старше Киевской лавры и что он существовал уже в Х веке и в нем принял иночество преподобный Авраамий ростовский чудотворец. Другие говорят, что монастырь основан в ХII веке, когда здесь подвизался Корнилий, основатель Полюстровского Рождественского монастыря. Официальная дата - XIV век. Не смотря на эти поры, ясно одно: находясь на границе новгородских и шведских владений, монастырь часто был сжигаем и разоряем шведами, но возникал вновь. И постсоветская история Валаама лучшее тому подтверждение.
Мы уже упоминали Троицу, созданную трудами преподобного Сергия Радонежского и его учеников. Монастырь был основан в 40-е годы XIV века. Здесь получил благословение на битву великий князь Дмитрий Донской, здесь, увы, был схвачен и ослеплен Василий, получивший за слепоту прозвание - Темный; в стенах монастыря прятался от восставших стрельцов Петр I. С Троице-Сергиевым монастырем связана имена не только великих правителей, но и выдающихся деятелей культуры: гениальных иконописцев Андрея Рублева, Даниила Черного, прекрасных писателей Епифания Премудрого, Вассиана Рыло, Паисия Ярославова, Максима Грека, Авраамия Палицына, описавшего героическую оборону монастыря от войск Сапеги и Лисовского, продолжавшуюся 16 (!)месяцев.
В 1744 году Троице-Сергиев монастырь стал лаврой (вторым после Киево-Печерского монастыря, тот стал лаврой в 1598 году), каковой является и ныне. Что это означает? Лавра - крупнейший мужской православных монастырь, подчиняющийся непосредственно главе церкви, патриарху. Это наименование, кроме двух названных, имеют еще Александро-Невская (в Санкт-Петербурге, с 1797 года) и Почаевско-Успенская (город Почаев в Тернопольской области, ныне - Украина, с1833).
Отметим, что Киево-Печерскую лавру на Украине не стоит путать с Псково-Печорским Успенским монастырем, что в городе Печоры Псковской области.
Печально, что русские лавры на постсоветском пространстве были переполовинены: две из них осталось за границей, в независимой Украине, две - в России.
Но вернемся в XIV-XV века, когда, кроме Троицы, были основаны и другие прославленные русские монастыри. Во-первых, это Кирилло-Белозерский монастырь на Вологодчине, Спасо-Евфимиевский в Суздале и Спасо-Андроников в Москве, а, во-вторых, уже в XV веке, Соловецкий Спасо-Преображенский, расположенный, как известно, на Соловецких островах в Белом море, при входе в Онежскую губу; Боровский Пафнутьев монастырь, что в нынешней Калужской области, в городе Боровске, на реке Протва. А еще Иосифо-Волоколамский Успенский - в подмосковных землях Новгорода Великого.
Каждая из названных обителей сыграла значительную роль в жизни нашего народа. Например, Кирилло-Белозерский монастырь стал неким мостиком между вечно враждующими Москвой и Новгородом. С одной стороны, основатель монастыря, преподобный Кирилл Белозерский, бывший до того архимандритом московского Симонова монастыря, стал проводником московской культурной политики на Русском Севере, а, с другой стороны, монастырь был как бы антитезой московской суетности и политических страстей - сюда, один за другим, стремились великие князья и цари. В 1447 году кирилловский игумен Трифон освобождает Василия Темного от его крестного целования (клятвы) не искать великого княжения. Василий не остался в долгу: сделал не только большие вклады, но и прислал в монастырь выдающегося писателя Пахомия Серба для составления жития основателя обители, преподобного Кирилла.
В монастыре бывал великий князь Василий III. На его вклады построены церкви архангела Гавриила и Иоанна Предтечи. Его сын, царь Иван Грозный ссылал сюда для исправления опальных бояр: Собакина, Воротынского, Шереметева, Хабарова. Держал келья и для себя, хотел и сам постричься здесь в монахи. Сыновья Грозного - Иван и Федор, щедро жертвовали на строительство местной церкви Иоанна Лествичника.
В монастыре жили монах книгописец Ефросин, речь о котором впереди, "князь-инок" Вассиан Патрикеев, старец Гурий Тушин, бывал в монастыре художник Дионисий. Это выдающиеся люди. Жаль, если их имена вам ни о чем не говорят.
Не меньшее значение имел для Руси и Пафнутьев-Боровский монастырь. Дед основателя монастыря был татарином, сборщиком ордынской дани в Боровске. После смерти Батыя он принял христианство, а в 1395 году в сельце Кудиново, что под Боровском, у него родился внук Парфений, нареченный в монашестве Пафнутием, в будущем один из великих русских святых. Из стен монастыря вышел и воспитанник Пафнутий Иосиф Волоцкий - спорная фигура, одними превозносимая до небес, другими всяческими поносимая. Но о спорах между заволжскими старцами и стяжателями мы поговорим позже. Сейчас отметим, что в монастыре работал знаменитый иконописец Дионисий, а строителем местных башень был известный русский архитектор Федор Конь. Надо упомянуть еще и других воспитанником Боровского монастыря. Это книгописец Досифей Топорков; Иннокений, автор удивительного памятника отечественной литературы - записи о последних днях Пафнутия Боровского, и Вассиан Рыло (умер в 1480 году) - российский церковный и политический деятель, писатель, ростовский архиепископ, автор послания Ивану III в период "Стояния на Угре" с призывом к решительной борьбе с Большой Ордой.
Вспомним и Спасо-Евфимиевский монастырь в Суздале хотя бы уж потому, что здесь покоится прах спасителя Москвы от поляков,князя Дмитрия Пожарского.
Каждый из русских монастырей - не только средоточие веры, но собрание памятников архитектуры, культуры, искусства, литературы; не только храм веры, но и, в переводе на современные понятия, академия наук, крупнейшая библиотека, университет. Каждый монастырь - особый мир, зачастую со своим уставом. Преподобные совершали длительные переходы, чтобы ознакомиться с жизнью того или иного монастыря, с чем-то согласиться, что-то отвергнуть, чтобы затем создать свой монастырь. Именно так поступил выходец Пафнутьева монастыря Иосиф Волоокий, поживший в Кириллове, а затем основавший Иосифо-Волоколамский монастырь со своим, особо строгим, монашеским уставом.
Особый мир монастыря - это, в первую очередь, особый духовный мир его основателя.
Вот об основателях русских монастырей мы и расскажем в следующих главах.




В Симоновой слободе
"А позадь-то, колокольня-то высоченная, как свеча... то Симонов монастырь, старинный!.."
Иван Сергеевич Шмелев, "Лето Господне"
Конечно, мы назвали не все древние русские монастыри, лишь самые крупные - те, которые сохранились до наших дней. О Симоновом монастыре, где тридцать лет провел преподобный Кирилл, основатель Кирилло-Белозерской обители, упомянули лишь вскользь. Восполним же этот пробел и поведаем сначала о судьбе Старого Симонова монастыря, а затем и Нового.
Основан Старый Симонов монастырь Сергием Радонежским в 1370 году при согласии и с благословения митрополита Алексея и великого князя Дмитрия Ивановича Донского. Хотя основателем обители считают племянника преподобного Сергия, Федора, который приобрел прекрасное место у Медвежьих (позже - Лисьиных) прудов за Москвой-рекой и поставил здесь церковь Рождества Богородицы. По церкви монастырь изначально назывался Рождественским. Местность для строительства была выбрана удачно (ее еще издревле облюбовал для своего села боярин Кучка): с севера ее ограничивал глубокий овраг, а с западной стороны высокий и не менее обрывистый берег Москвы-реки. Здесь было влажно, хорошо росли травы; слободка была необычайно красива.
Спустя 140 лет деревянная церковь пришла в негодность и на ее месте поставили каменный храм. В летописи за 1510 год
записано, что каменная церковь Рождества Пресвятые Богородицы на Старом Симонове освящена в первую неделю сентября преосвященным Симоном-митрополитом. Отчего обитель, и сама местность, получили название Симоновой. Есть и другие объяснения - мол, эта земля принадлежала боярину Степану Васильевичу Ховре, который стал монахом в обители, получив в иночестве новое имя - Симон. Правда, в данном случае речь идет уже не о Старом, а о Новом Симоновом монастыре. Обе обители находились неподалеку друг от друга и взаимодействовали. Так, в Старый Симонов обычно уходили монахи, давший обет молчания. Сюда же на вечный покой приносили из новой обители и умерших монахов. Известно, что в Старый Симонов ушел на время бывший архимандрит Нового Симонова Кирилл. После этого он в 1396 году ушел в Белозерскую землю, чтобы основать там монастырь своего имени.
Мы не случайно сказали, что в Старом хоронили умерших монахов. Это место, а вслед за ним и Новый Симонов, стали усыпальницей для много славных сынов России. Известный историк Москвы Иван Кузьмич Кондратьев в "Седой старине Москвы" писал: "В монастыре погребено много доблестных людей и духовных особ. Между прочим, сын великого князя Димитрия Донского князь Константин Псковский, принявший здесь иночество, митрополит Варлаам, царь Симеон Бекбулатович, генерал-фельдмаршал Валентин Платонович Мусин-Пушкин, поэт Веневитинов и многие другие. В трапезе церкви Рождества Богородицы на Старом Симонове погребены и воины-иноки Пересвет и Ослябя. По прошествии 500 лет со дня Куликовской битвы, в 1870 году, над ними сделана металлическая гробница…"
Усыпальница Симонова монастыря - это летопись истории России и мы о ней поговорим в следующей главе, сейчас же - о героях Куликовской битвы, легендарных богатырях-монахах Троице-Сергиева монастыря, Родионе (Андриане) Осляби и Александре Пересвете (в миру боярин Вронский). Как вы знаете, сам Сергий Радонежский отпустил их с великим князем Дмитрием Ивановичем на битву с Мамаем. Александр Псресвет вступил в единоборство с татарским богатырем Темир-мурзой и, победив его, предопределил победу русского оружия в этой исторической битве. Тяжело раненый, он нашел в себе силы поразить врага и доскакать до рядов наших полков. Оба русских воина-монаха пали смертью храбрых. Их тела были найдены среди множества других, перевезены в Симонов монастырь и захоронены в древянной, изначальной, церкви Рождества Богородицы. Почти триста лет спустя благодарные потомки возвели в 1660 году над ними каменные палаты. Когда перестраивали трапезную и колокольню, то своды последних поставили над каменным склепом Осляби и Пересвета. Уже в конце XVIII в. здесь положили каменные надгробия с описанием их подвигов, а в 1870 г. заменили чугунными плитами. Тогда же вокруг устроили изящный металлический шатер с сенями, о котором упоминает Кондратьев.
Но все это было самым циничным образом уничтожено большевиками. Сама Рождественская церковь и, соответственно, склеп с останками героев, оказались на территории завода "Динамо". По решению заводской администрации сначала снесли колокольню и трапезную, затем в 1928 году закрыли церковь и отдали ее под склад. Через некоторое время в храме оборудовали трансформаторную, а потом и компрессорную станции. Напомним, что само "динамо" - это устаревшее название электрического генератора постоянного тока.
Десятилетиями, изо дня в день, компрессорные машины сотрясали уникальнейший памятник архитектуры XVI века, а вибрация, как известно, способна разрушить все, ведь, по сути, это микро-землетрясение.
Вид постоянно сотрясающейся, будто в конвульсиях, старинной церкви был настолько дик и нелеп, что этот памятник нехотя вывели из ведения завода и отдали патриархии. Начались реставрационные работы - но разве можно восстановить напрочь уничтоженное?!
Впрочем, судьба храма Рождества Богородицы в сравнении с судьбой монастырского кладбища может показаться счастливой. Там большевики в 1924 году устроили молодежный клуб, главным развлечением в котором были танцы на могилах. Трудно было бы поверить в реальность такого клуба, если бы он был единственным: танцы устраивали и на других кладбищах. Например, на Песчаных, где были захоронены военные герои. Вероятно, существовал некий внутренний приказ, по которому веселые гуляния нужно было устраивать на останках "врагов народа". Начинание однако успеха не имело: столь явный сатанизм отпугивал даже атеистов. Тогда решили надгробия повалить на землю, разбить и продать как стройматериалы: Рогожско-Симоновский райсовет разрешил продавать могильные камни населению "на вывоз" по 25-30 рублей.
К 1927 году территорию монастырского кладбища почти полностью освободили от надгробных памятников, а на освободившуюся землю пустили свинок, а чего, пусть пороются, может чего, и найдут себе на корм.
Спустя два года было принято более радикальное решение. Поскольку свинки все-таки сожрать сам храм Нового Симонова монастыря не в состоянии, то надо его взорвать. Взорвать решили ночью и, что особенно умиляет, приурочить эту террористическую акцию кончине Ленина. Исключение сделали только для останков двух писателей - прозаика Сергея Тимофеевича Аксакова (наверное, кто-то из большевиков осилил "Аленький цветочек") и поэта Дмитрия Владимировича Веневитинова (может, знакомство с Пушкиным помогло), их перенесли на Новодевичье.
Ночью 21 января 1930 г. жители окрестных домов в страхе повскакали с постелей, разбуженные сильными взрывами: это ликвидировали "крепость церковного мракобесия" - памятник архитектуры и истории XIV- XIX" веков. Большевики взорвали все церкви, Сторожевую и Тайницкую башни, прясла монастырских стен с прилегающими зданиями больничных, братских и архимандритских корпусов. Не успели взорвать лишь трапезную, башни Дуло, Кузнечную и Солевую, прясла стен между ними, постройку под названием Сушило и братский корпус у южной стены. Впрочем, башня Дуло, дала трещину от верха до основания.
На разборку руин монастыря выгнали восемь тысяч москвичей. Собранные кирпичи были вывезены, чтобы использовать их на новостройках столицы.
Летом 1930 года перестал существовать и Лизин пруд, получивший свое название по "Бедной Лизе Карамзина". А что делать? Район застраивался предприятиями и жилыми домами. К прошлому возврата не было… И только в восьмидесятые годы минувшего столетия исподволь начались реставрационные работы в Солевой башне и других, чудом сохранившихся, строениях монастыря.



Любовь к отеческим гробам
"Два чувства дивно близки нам -
В них обретает сердце пищу -
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам".
Александр Сергеевич Пушкин
Мы привыкли к разоблачениям и никакие ужасы уже не поражают воображения: подумаешь, кладбище разрушили, тут каждый день по телевизору сообщают о том, как живых людей грабят, насилуют, убивают!
Что ж, может оттого живых и убивают, что мы наплевали на могилы наших предков. Отсутствие морали - основа для преступления, а слова о том, что без прошлого нет будущего, обретают реальность уже в нашем настоящем.
И еще одно сомнение: все люди были кем-то при жизни, стоит ли об этом вспоминать, ведь мертвым все равно? - Мертвым, может, и все равно - нам об этом знать не дано. Но вот живым-то не все равно: нам нужно ощущение нашей жизни во времени, в длительной перспективе, нам нужны образцы для поведения и даже для зависти.
Ну, а на Симоновом кладбище все это было - вся русская история или, вернее, ее большой фрагмент - самый интересный и столь тщательно игнорируемый школьными и институтскими учебниками. Начнем, хотя бы, с Григория Степановича Ховры, подарившего земли монастырю. Его внук, Иван Владимирович Ховрин, по прозванию Голова, стал родоначальником Головиных - многочисленного и разветвленного. Может быть, самый прославленный из всего рода граф Федор Алексеевич, сподвижник Петра I-генерал-адмирал, генерал-фельдмаршал, первый кавалер ордена Андрея Первозванного.
Особый разговор о Константине Дмитриевиче Псковском (1389-1434) - этим светлым небесным рыцарем могла бы гордиться любая земля, но он появился на Руси. Восьмой сын Дмитрий Донского родился слишком поздно за четыре дня до смерти отца, а ему бы, а не Василию, надлежало быть первенцем. У младшего - рудная доля: его удел много раз менялся, вследствие переделов между братьями, пока, наконец, не утвердился за Константином Углич. Был наместником великого князя в Новгороде, где его - случай небывалый (надо знать нрав и порядки новгородцев!), приняли с распростертыми объятиями.
В Пскове в 1407 году, князь одержал победу над захватчиками из ордена меченосцев. Псковичи отмечали, что со времен Довмонта и Давыда они не заходили так далеко на немецкие земли и не били меченосцев так мощно. Иными словами, Константин не только повторил подвиг своего предка - Александра Невского, разбившего немцев на Чудском озере, но и превзошел его, громя врага на его землях. Какова награда за подвиг? Как водится зависть, подозрение в измене и суровое наказание: в 1419 году великий князь Василий лишил его удела, бояр его арестовал, села и пожитки отписал в свою казну. Константин уехал в Новгород (1420),где вновь был принят с честью и получил пригороды. В 1421 году отношения между братьями улучшились, и Константин приехал в Москву. В борьбе великого князя Василия Васильевича с Юрием Галицким Константин, не помня зла, стоял на стороне первого. Умер в 1434 году, будучи монахом Симонова монастыря.
Неподалеку были захоронены останки царя Симеона Бекбулатовича, постриженный здесь в 1595 году и умершего в 1616 году. Кто он такой и отчего он - царь? Строго говоря, Симеон - хан, правитель буферного государства, созданного на Оке русскими для защиты от набегов казанцев. По своей приходи Иван Грозный посадил его на трон властелина всей Руси, а себя понизил до звания удельного князя, став простым Иваном Московским. Казалось бы, злая шутка, которая неизбежно должна была бы кончиться казнью Симеона, ан нет. Государь получил свободу, стал правителем особой зоны - опричных земель, за что и был благодарен татарину. Лишь спустя два года он освободил Бекбулатовича от "занимаемой должности" и отправил его в Тверь и Торжок, что было отнюдь не мало, если вспромнить, что Тверь долгое время оспаривала у Москвы звание столицы Руси. Царек был возвращён из почетной ссылки во время краткого правления Лжедмитрия. Надо полагать, что чехарда "в высших эшелонах власти" так надоела Симеону, что он почел за благо постричься в монахи.
В Симоновом монастыре лежал прославленный генерал-фельдмаршал, граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин (1735 - 1804),который в шведскую войну 1788 - 89 годов дважды командовал русской армией, с малыми силами умел удержать завоеванные земли и крепости. К этому же роду, основанному Михайлом Тимофеевичем Пушкиным, по прозванию Муса, принадлежал и Алексей Иванович (1744 - 1817), известный археолог, открывший для нас "Слово о полку Игореве" и многие другие бесценные памятники древней русской литературы. Это о нем и его роде Александр Сергеевич Пушкин не без зависти (но и с иронией!) писал:
- Я грамотей и стихотворец,
Я Пушкин просто, не Мусин…
Здесь покоились князья Мстиславские, в том числе и знаменитый Федор Михайлович - глава Семибоярщины, трижды отказавшийся занять русский трон.
Князья Урусовы - потомки Едигея Мангиту, любимого военачальника Тамерлана, игравшего затем большую роль в Золотой Орде и сделавшегося впоследствии владетельным князем Ногайским. Из этого рода вышел Петр, убивший тушинского вора, а затем выставивший нового самозванца; и Семен Андреевич, новгородский воевода, разбивший поляков при Верховицах.
Вообще, многие русские князья, похороненные в Симонове монастыре, были тюркского происхождения. Например, Сулешовы, основатели рода которых в конце XVI или в начале XVII вв. выехали из Крыма в Россию; из них князь Юрий Екшеевич (умер в 1643 году) был боярином, воеводой в Тобольске и Новгороде, а князь Василий Екшеевич (умер в 1641 году) - кравчим. Род князей Сулешевых, к сожалению, пресекся в последней четверти XVII века.
От крымского татарина Нарышка, выехавшего в Москву в 1483 году, произошел и русский дворянский род Нарышкиных. Нарышкины возвысились в конце XVII века, благодаря браку царя Алексея Михайловича с дочерью Нарышкина, Натальей
Старинный дворянский род Бахметьевых (или, как писали в старину, Бахметовых или даже Бахмиотовых) вел свое начало от Аслама Бахмета (в крещении - Иеремия), прибывшего в Москву к великому князю Василию Васильевичу, в 1469 году, вместе со своими родственниками - царевичами Касимом и Ягуном Бахметами. Среди их прославленных потомков Алексей Николаевич (1744 - 1841), генерал от инфантерии, участник Бородинского боя, где лишился ноги, генерал-губернатор нижегородский, казанский, симбирский и пензенский и член государственного совета, и писательница Александра Николаевна (1825-1901) - автор популярных и дешевых книг для детей, в основном о событиях библейской и церковной жизни.
Надо вспомнить еще и Татищевых (их родоначальник Василий Юрьевич известен розыском воров, откуда и его прозвище - Тать-ищ), к роду которых принадлежал наш прославленный историк Василий Никитич (1686-1750).
И Бутурлины, ведущие свой род от "мужа честна" Радши - из выходца из германских земель, но со славянским именем. Среди его потомков особо хочется отметить Никона Федоровича Бутурлина, защитника Симонова монастыря от поляков, принявшего схиму под именем Исайи и скончавшегося в Симоновом монастыре в 1634 г.
Его могила, как и надгробия Муравьевых, Бахрушиных и многих, очень многих, других, включая писателей Писарева и Пассека, были большевиками стерты с лица земли и, как они и надеялись, из памяти русского народа.










LI 7.05.22

"Беспокойный отец просил одного святого Инока Иоанновской Обители молиться о Княгине Софии. "Не тревожься! - ответствовал старец. -  Бог дарует тебе сына и наследника всей России".
Николай Михайлович Карамзин, "История государства Российского"


О Василии Темном сложилось совершенно несправедливое мнение как о бездарном правителе, оказавшегося на великокняжеском престоле лишь волею случая, вернее, стараниями матери, Софьи Витовны. И ничего, мол, особенного он за время своего правления не совершил, да и что он мог-то, незрячий? Скажем сразу, что ни один историк высказавший подобное мнение, и в подметки не сгодился бы великому князю Василию. Достаточно показать современного десятилетнего мальчишку и представить, как он станет править государством в не самое простое время, лавируя между татарами, литовцами, собственными мятежными князьями и строптивыми новгородцами. Как? Да никак! Расплачется да и сбежит в уютный XXI век.


Князю Василию бежать было некуда и всю тяжесть высшей власти надо принимать на свои мальчишеские плечи. И уже на следующий год после своего восшествия на престол Василий заявил о себе во весь голос.
Литовский князь Витовт, довольный тем, что Русью правит послушная его воле дочь, смело отправился грабить сопредельные земли. О юном внуке он и не думал. Начал князь с псковского города Опочки (город и поныне стоит на реке Великой), к которому подошел во главе интернационального сброда - литовцев, поляков, чехов, волохов (предков молдаван и румын). Был под началом Витовта и татарский отряд - все были рады поживиться за счет русских.

Горожане Опочки скрылись за стенами и враги решили, что город пуст. Но когда татарские конники заполнили мост, ведущий к крепости, горожане перерезали веревки, и мост рухнул на заостренные колья, врытые в дно рва.

Многие воины погибли; пленных татар, поляков и литовцев подвергли жестоким и унизительным пыткам: порезали одних, с других живьем содрали кожу.
Витовт, бросил своих "воинов" в беде и направился к другому городу - Вороначу, вблизи Пскова. Но тут, словно ему в наказание, разразилась страшная гроза. Охваченный суеверным ужасом, Витовт, схватившись за столб шатра, кричал: "Господи, помилуй!" и ожидал, что земля под его ногами вот-вот разверзнется.
Однако гроза кончилась, а прибывший посол великого князя Василия Васильевича Александр Владимирович Лыков (потомок героя Куликовской битвы боярина Семена Михайловича Лыкова) передал слова внука Витова, одиннадцатилетнего великого князя: "Чего ради ты творишь такое, вопреки договору, чтобы быть со мною один за один, а ты отчину мою воюешь и разоряешь?".


Тому осталось лишь убраться с позором восвояси, не получив за уход выкупа от псковичей, который те пообещали, да не дали.
О дальнейших событиях мы рассказали в предыдущих главах. Теперь о том, что происходило после того, как повар с выразительным именем Поганка отравил Шемяку. В 1449 году, на беду Руси, образуется Крымское ханство, которое возглавил Хаджи Гирей.

Зато вскоре на берегах Волги с позволения Василия II появляется союзное Касимовское "царство" во главе с Касымом, сыном ордынского хана Улу-Мухаммеда. Так под началом Руси возникло буферное государство, которое обороняло наши земли от казанских татар. Если вспомнить Киевскую Русь, то и там, на службе у наших князей были черные клобуки, поселившиеся по берегам реки Русь, чтобы отражать набеги половцев.

В 1451 году Москва пережила набег татарского царевича Мазовши, напавшего на столицу, воспользовавшись отсутствием великого князя. В летописи об этом сказано: " В том же году приходили татары из Сеид-Ахмедовой Орды изгоном. И узнав об этом, великий князь послал воеводу своего, князя Ивана Звенигородского, наместника  Коломенского, к берегу Оки, реки великой. И увидел тот бесчисленное множество татар, и побежал от берега к великому князю, и рассказал ему о великой силе татарской.

Князь же великий не успел собрать силы и вышел из города Москвы, а в осаде оставил митрополита Иону, да мать свою, великую княгиню Софью и свою великую княгиню Марью, а сам пошел к тверскому рубежу. Месяца июля, во 2-й день, пришел к Москве царевич, Сеид-Ахмедов сын, а с ним великие князья ордынские и Едигер со многими силами и зажгли дворы все на Посаде.

Ветер же понес огонь на город со всех сторон, и была мука великая всем людям. Святой же митрополит Иона повелел всем священникам петь молебны по всему городу, а множеству народа - молиться Богу и Пречистой его матери и великим чудотворцам Петру и Алексею. И стих ветер, я татары той же ночью побежали от города прочь, услышав в городе шум великий, подумав, что великий князь пришел со многими силами".

Спустя два года, в 1453 году - новая беда, даже две: умирает Софья Витовна, а Москва сгорает дотла во время чудовищного пожара: "Месяца апреля 9 числа погорел город Москва, весь Кремль, от двора Василия Беклемишева. В том же году, месяца июня 15 числа, преставилась великая княгиня Софья, во инокинях и в схиме, в монастыре Вознесения, в граде".

В тот год произошло еще одно важное событие - турки взяли Константинополь и Византийская империя прекратила существование. Исчезла не просто христианская держава, а "второй Рим", столица православия, митрополия, в которой утверждались русские митрополиты. Отныне духовно осиротевшая Россия, и только она, становилась оплотом православной веры. Слова о "Третьем Риме" появятся позже, нужно было еще осознать произошедшее и найти себя в этом обедневшем верой мире.

Пока же хватало своих, более мелких, но весьма ощутимых забот. Среди них - Новгород, куда в 1456 году отправляется московское войско, которое вели полководцы Иван Васильевич Стрига и Федор Васильевич Басенок. Сначала они взяли город Руссу (Старую Руссу), а, когда навстречу вышел новгородский отряд ополчения, разбили его. Новгородские начальники Василий Васильевич Шуйский (предок царя Василия Ивановича Шуйского) и тысяцкий Василий Александрович Казимер спрятались за городскими стенами. Посадник Михаил Туча (от него пошел дворянский род Тучковых) и многие бояре попали в плен.
В Новгороде собрали вече. Видимо, обсуждались противоположные предложения. И поступили, как обычно, противоречиво: направили посольство в Москву к великому князю и, одновременно, послов в Псков с просьбой о военной помощи. В Яжелбицах (в 150 верстах от Новгорода) было подписано соглашение, по которому суверенитет Новгорода был несколько ограничен: республика лишалась права на самостоятельность во внешнеполитических делах. В этом была заслуга Василия Темного.
В следующем году активно проявил себя наследник великого князя, его второй сын Иван (старший сын Юрий Большой умер в 1441 году). На берегах Оки будущий великий князь Иван III стал на пути у хана Синей Орды Сеид-Ахмета и помешал переправе его войск. Татары покрутились и ушли прочь.

В 1460 году великий князь вместе с сыновьями едет в Новгород, дабы поклониться новгородским святыням и выразить уважение к правам и традициям новгородцев. Это был смелый поступок - горожане были полны желания отомстить князю и его воеводам. Собственно, они обсуждали, как половчее напасть на Василия. К счастью, заговорщиков отговорил архиепископ Иона, сказав им: "О безумные люди! Если вы великого князя убьете, то чего достигнете? Лишь еще большие тяготы на Новгород накличете, ибо сын его старший, князь Иван, как только услышит о вашем злодеянии, в тот же час попросит рать у царя (то есть, у татарского хана) и пойдет на вас и разорит всю вашу землю".

Эти слова остановили новгородцев, зато они чуть не растерзали воеводу Федора Басенка.

Вскоре после этого поездки первый великий князь московский занемог и умер. Напомним, что при нем был построен в Кремле Архангельский собор. В нем Василий и был похоронен, а вслед за ним здесь нашли покой и многие его потомки - великие князья и русские цари.






Написано веб-клиентом Swiftpen.

Tags: русская история, василий темный, дмитрий шемяка, старая русска, падение константинополя

Кредо - латынь,первое лицо,единственное число:я верю,или,как это чаще ныне переводят - "я верую".Если чуть длинней,то и несколько понятней - "Во что я верю".И во что же?

Приключения мухи

Жила-была муха в мусорном ящике во дворе большого дома. Целыми днями наша муха вместе со своими подружками рылась в помойке: то вкусненькое найдут, то смешное, а то и вовсе непонятное. Соберутся тогда все мухи вокруг найденного, и давай гадать: "Что же это такое? Для чего люди эту непонятность сделали?" Каждый раз, когда кто-нибудь подходил к мусорному ящику, мухи ненадолго взлетали, а потом с веселым визгом бросались назад. Кто первый найдет что-нибудь новенькое, интересное! Еще можно было дразнить во дворе собак или кошек, а вот от ворон лучше было держаться подальше - еще проглотят ненароком. Очень неприятные создания эти вороны. И все шло замечательно, пока однажды наша муха не поссорилась с одной препротивной вороной из-за куска колбасы. Муха первая его нашла и уселась сверху, чтобы не спеша позавтракать и поваляться на славном кусочке... И тут-то на ее завтрак обрушилась ворона и подхватила клювом колбасу, взлетела на дерево. "Ни за что не слезу, - подумала муха. - Моя колбаса!" И тоже оказалась на дереве.
- Отдай, - закричала муха. - Я первая нашла!
Ворона положила колбасу на ветку, наступила на нее лапой и открыла клюв. Только на секунду заглянула муха в страшное воронье горло и, ойкнув, помчалась прочь, не дожидаясь от вороны ответа. А ворона наскоро проглотив злосчастную колбасу, понеслась за мухой. "Я тебе покажу "моя колбаса"! Сейчас ты сама у меня станешь колбасой", - каркнула она на весь двор. Бедная муха совсем потеряла голову от страха. Вот-вот схватит ее ворона своим огромным клювом! Вдруг видит муха перед ней форточка открытая. Рванулась она туда из последних силенок, ворона только клювом от злости щелкнула. "Все равно тебя съем, - прошипела вслед, - стеречь буду день и ночь, а съем!"
Шлепнулась муха на подоконник, отдышалась немного и стала оглядываться: куда это она попала? А попала она на кухню, в квартире одной тетеньки. Тетенька очень любила чистоту и порядок и кухня ее совсем не была похожа на помойный ящик, в котором наша муха выросла. Мухе это совсем не понравилось, но она была любопытна, и решила как следует рассмотреть свое новое жилье. Кто знает, сколько придется тут прожить, с вороной шутки плохи. В прихожей на коврике спала собака. Муха села ей на нос и слегка укусила, чтоб не зазнавалась. Собака подпрыгнула: "Ты что здесь делаешь, - залаяла она, - вот хозяйка вернется, она тебе покажет, убирайся отсюда!" "И не подумаю, - ответила муха. - Очень я твою хозяйку испугалась. Я теперь тут жить буду".
- Нет, не будешь, не будешь! - залаяла собака.
- Буду, буду, - жужжала муха, кружась вокруг собачьего уха.
Стала собака за ней гоняться. Села муха на вешалку, собака за ней - прыг, и сорвала вешалку со стены. А муха уже на зеркале сидит. Собака - прыг на зеркало, оно упало и разбилось. А муха уже на кухне, на краю собачьей миски с водой. "Вот я тебя сейчас, - лает собака и опрокинула миску. Вода по всей кухне разлилась. А муха уже в спальне, на подушке сидит. Собака совсем забыла, что ей на кровати лежать не разрешают, запрыгнула туда и давай мокрыми лапами по подушке бить, муху ловить. "Вот весело", - думает муха. - Теперь уже почти как у меня в помойном ящике стало. Жить можно".
Тут слышат они, ключ в замке поворачивается, это тетенька с работы вернулась.
- Ой, что сейчас будет, - заскулила собака и спряталась под кровать. А муха села на люстру, ей тоже было любопытно, как хозяйке понравится такой славный и приятный для глаз беспорядок. "Надо же ее как-то отблагодарить за то, что я у нее поживу, - думала муха. - Бедняжка, видно, сама не способна создать себе уютное гнездо".
Но тетеньке совсем не понравилось "уютное гнездо". Она вытащила собаку из под кровати и больно отшлепала. А потом снова навела этот омерзительный порядок.
"Бедная тетка, - вздохнула муха, - совсем нет вкуса, придется с ней поработать. "Но в этот вечер "поработать" не пришлось. Слишком утомительным выдался день. Муха с аппетитом поела из собачьей миски. Тетенька тем временем села перед черным ящиком, где стали показывать цветные картинки. "Что это она делает?" - удивилась муха. "Эй, собака, куда это твоя хозяйка уставилась?" Но собака отвечать не пожелала. Она хмуро посмотрела на муху и отвернулась.
- Ну и пожалуйста, сама разберусь, раз ты такая невежа.
Муха уселась тетеньке на голову и тоже уставилась на загадочный ящик. Постепенно она стала понимать, что там что-то происходит. Сначала было не очень интересно. Кто-то у кого-то украл ребенка; тот вырос и стал страшным злодеем. Муха совершенно запуталась в том, кто кого украл, но тут про ребенка закончилось и два дяденьки стали разговаривать про то, как можно передавать мысли на расстоянии и что это называется телепатией. Некоторые люди могут так разговаривать друг с другом и даже с животными. "Вот здорово, - обрадовалась муха, - надо попробовать. Может, смогу объяснить этой бестолковой тетке, как надо жить".
Тетенька, тем временем, нажала на кнопку и картинка в ящике исчезла.
- Сейчас же верни картинку! - завопила муха и закружилась у тетеньки перед лицом.
- Эта гадость еще откуда, - возмутилась тетенька. - Только мух мне не хватало! И она замахнулась на муху газетой.
- Эй, потише,потише - зажужжала муха, взлетая повыше и устраиваясь на шкафу. - Что-то не получается у меня с телепатией. Ну, ничего, это я, наверно, устала. Завтра попробую еще раз.
Как только начало светать муха проснулась. Потерла себя лапками, привела в порядок, помахала крылышками и решила снова заняться телепатией. Муха сосредоточилась, наморщила лобик и мысленно позвала: "Собака! Пошли гулять! Эй, собака, гулять. Гулять!"
В эту минуту в комнату с радостным лаем вбежала собака и застыла на месте. Хозяйка сладко спала. Собака почесала ухо и поплелась на место.
"Ура, получилось!" - завопила муха. Но, на всякий случай, решила еще раз проверить: "Собака, ко мне!"
Собака снова ворвалась в комнату и снова остановилась около спящей хозяйки, подозрительно заглядывая ей в лицо.
"Ха, ха, ха, - веселилась муха. - Ну, теперь-то вы все у меня попрыгаете. А позову-ка я сюда своих мушек-подружек".
Муха подлетела к кухонному окну и увидела на дереве ворону. Ворона делала вид, что спит, а сама то и дело поглядывала на окно: не вылетит ли муха. "Ишь ты, упорная какая,- разозлилась муха и мысленно закричала. - Лети скорей домой, мальчишки твое гнездо разоряют!"
Муха так ясно представила себе мальчишек, запускающих руки в гнездо, что почти сама в это поверила.
Поверила и ворона. Она подскочила на ветке, взмахнула крыльями и улетела прочь, защищать свое гнездо.
"Теперь путь свободен, пора звать гостей", - решила муха. Она представила себе помойный ящик, своих мушек-подружек и отдала им приказ: "Летите все сюда, ко мне".
И вдруг ей в голову как будто что-то ударило, ее собственные мысли отодвинулись в угол, и она услышала в голове вопросы: "Куда лететь-то? Куда? Куда?" "Услышали меня, - обрадовалась муха и стала объяснять. - Окно напротив Большого клена, третий этаж, я здесь, я здесь, я жду".
Не прошло и двух минут, как веселая стайка мух влетела в открытую форточку. Начался тут визг, писк, веселая возня. Стала им наша муха квартиру по-хозяйски показывать. Мухам все интересно. Залетели они в комнату к спящей тетеньке, расселись вокруг ее лица. Муха и говорит подружкам: "Давайте мы теперь тут жить будем". - " А не выгонят?" - засомневались мушки. - "Не выгонят, я теперь такой секрет знаю, могу этой теткой командовать. Что скажу, то и будет делать." - "Ну, уж все, что скажешь", - удивляются мухи. - "Все что скажу, вот смотрите". Уселась мухе к тетеньке на лицо и приказывает ей строгим голосом, мысленно конечно:" - Тетка, просыпайся, мы есть хотим!" Тетенька - раз и проснулась! Мухи зааплодировали. "Молодец, - жужжат, - здорово у тебя получилось, а теперь заставь ее танцевать".
А тетенька как глаза открыла и увидела вокруг себя тучу мух, так даже подскочила от ужаса. Схватила газету и давай на мух махать. Мухи испугались, полетели на кухню. "Что-то нам такие танцы не нравятся, - говорят. Не лучше ли вернуться в помойный ящик?" - "Подождите, - просит муха, - сейчас я с ней по-другому поговорю".
Расселись мухи по стенам, а наша муха уселась на кухонном столе и уставилась на тетеньку. Та только на нее газетой замахнулась, а муха ее так грустно спрашивает, мысленно конечно:" - Почему ты нас не любишь?" Тетенька так и застыла с поднятой газетой. Слышит муха как у нее в голове мысли закружились - так она удивилась. Уставилась на муху и тоже мысленно ей отвечает: "Э-э-э, от вас грязи много, вы на лапках грязь разносите." - "У твоей собаки лапы гораздо больше, чем у нас, и грязи на них больше, однако ты ее любишь. Мы тоже хотим быть твоими домашними животными", - говорит муха. - "Ну, нет, вы всюду лезете, надоедаете", - сопротивляется тетенька. - "Просто мы любознательные, нам все интересно. Посмотри, какие мы милые", - уговаривала ее муха.
Оглянулась тетенька по сторонам диким взглядом и вдруг увидела, что вместо противных грязных мух на нее смотрят хорошенькие глазастые и пушистенькие создания. И взгляд у них такой умоляющий, мол, возьми нас к себе жить. Махнула тетенька рукой: мол, ладно, живите.
"Ура!" - закричали мухи и начали вокруг нее танцевать, садится ей на голову, на плечи, целовать. Всю ее облепили.
"Ай, ай, ай, - закричала тетенька. - Мы так не договаривались, я так не хочу. Бросилась она к окну, распахнула его пошире, потом включила вентилятор и такой тут поднялся ветер, что всех мух вмиг вынесло на улицу. А тетенька поскорей окно захлопнула, а форточку сеткой затянула: "Вот так-то лучше!" Разозлились мухи: "Мы к ней со всей душой, а она с нами вот как обошлась!" Больше всех, конечно, наша муха разозлилась: "Сейчас я ее такое заставлю сделать, такое... "Но пока она думала, вернулась ворона злая-презлая, что ее кто-то обманул. Увидела она тучу муху и бросилась в самую гущу: "Ну, держитесь!" Запищали мухи и понеслись к своей родной помойке. А наша муха так испугалась, что навсегда забыла про телепатию, очень уж у нее головка была маленькая и память коротенькая.
Забились мухи в свой мусорный ящик и больше из него в тот день не вылетали.
Ну, а на следующий день все забыли и снова зажили весело и беззаботно.

LI 7.05.22

рассказ как бы и для детей тоже.

Приключения мухи

 

Жила-была муха в мусорном ящике во дворе боль­шо­го дома. Целыми днями наша муха вместе со своими подружками рылась в помойке: то вкусненькое найдут, то смешное, а то и вовсе непонятное. Соберутся тогда все мухи вокруг най­денного, и давай гадать: «Что же это такое? Для чего люди эту не­понятность сделали?» Каждый раз, когда кто-нибудь подходил к му­сор­ному ящику, мухи ненадолго взлетали, а потом с веселым визгом бросались назад. Кто первый найдет что-нибудь новенькое, интерес­ное! Еще можно было дразнить во дворе собак или кошек, а вот от во­рон лучше было держаться подальше - еще проглотят ненаро­ком. Очень­ неприятные создания эти вороны. И все шло замечательно, пока однажды наша муха не поссорилась с одной пре­противной вороной из-за куска колбасы. Муха первая его нашла и уселась сверху, чтобы не спеша позавтракать и поваляться на славном кусочке... И тут-то на ее завтрак обрушилась ворона и подхватила клю­вом колбасу, взлетела на дерево. «Ни за что не слезу, - подумала муха. - Моя колбаса!» И тоже оказалась на дереве.

- Отдай, - закричала муха. - Я первая нашла!

Ворона положила колбасу на ветку, наступила на нее лапой и от­крыла клюв. Только на секунду заглянула муха в страшное воронье гор­ло и, ойкнув, помчалась прочь, не дожидаясь от вороны ответа. А ворона наскоро проглотив злосчастную колбасу, понеслась за му­хой. «Я тебе покажу "моя колбаса"! Сейчас ты сама у меня станешь колбасой", - каркнула она на весь двор. Бедная муха совсем потеряла го­лову от страха. Вот-вот схватит ее ворона своим огромным клю­вом! Вдруг видит муха перед ней форточка открытая. Рванулась она туда из последних силенок, ворона только клювом от злости щелк­нула. «Все равно тебя съем, - прошипела вслед, - стеречь буду день и ночь, а съем!"

Шлепнулась муха на подоконник, отдышалась немного и стала оглядываться: куда это она попала? А попала она на кухню, в квартире одной тетеньки. Тетенька очень любила чистоту и порядок и кухня ее совсем не была похожа на помойный ящик, в котором наша муха вы­росла. Мухе это совсем не понравилось, но она была любопытна, и ре­шила как следует рассмотреть свое новое жилье. Кто знает, сколько при­дется тут прожить, с вороной шутки плохи. В прихожей на коври­ке спала собака. Муха села ей на нос и слегка укусила, чтоб не зазнавалась. Собака подпрыгнула: «Ты что здесь делаешь, - залаяла она, - вот хозяйка вернется, она тебе покажет, убирайся отсюда!" "И не поду­маю, - ответила муха. - Очень я твою хозяйку испугалась. Я теперь тут жить буду".

- Нет, не будешь, не будешь! - залаяла собака.

- Буду, буду, - жужжала муха, кружась вокруг собачьего уха.

Стала собака за ней гоняться. Села муха на вешалку, собака за ней - прыг, и сорвала вешалку со стены. А муха уже на зеркале си­дит. Собака - прыг на зеркало, оно упало и разбилось. А муха уже на кухне, на краю собачьей миски с водой. «Вот я тебя сейчас, - лает со­бака и опрокинула миску. Вода по всей кухне разлилась. А муха уже в спальне, на подушке сидит. Собака совсем забыла, что ей на кровати лежать не разрешают, запрыгнула туда и давай мокрыми лапами по по­душке бить, муху ловить. «Вот весело", - думает муха. - Теперь уже почти как у меня в помойном ящике стало. Жить можно".

Тут слышат они, ключ в замке поворачивается, это тетенька с работы вернулась.

- Ой, что сейчас будет, - заскулила собака и спряталась под кро­вать. А муха села на люстру, ей тоже было любопытно, как хозяйке по­нравится такой славный и приятный для глаз беспорядок. «Надо же ее как-то отблагодарить за то, что я у нее поживу, - думала муха. - Бед­няжка, видно, сама не способна создать себе уютное гнездо".

Но тетеньке совсем не понравилось "уютное гнездо". Она выта­щила собаку из под кровати и больно отшлепала. А потом снова наве­ла этот омерзительный порядок.

"Бедная тетка, - вздохнула муха, - совсем нет вкуса, придется с ней поработать. «Но в этот вечер "поработать" не пришлось. Слишком утомительным выдался день. Муха с аппетитом поела из собачьей миски. Тетенька тем временем села перед черным ящиком, где стали показывать цветные картинки. «Что это она делает?" - удивилась му­ха. «Эй, собака, куда это твоя хозяйка уставилась?" Но собака отвечать не пожелала. Она хмуро посмотрела на муху и отвернулась.

- Ну и пожалуйста, сама разберусь, раз ты такая невежа.

Муха уселась тетеньке на голову и тоже уставилась на загадоч­ный ящик. Постепенно она стала понимать, что там что-то проис­хо­дит. Сначала было не очень интересно. Кто-то у кого-то украл ребен­ка; тот вырос и стал страшным злодеем. Муха совершенно запуталась в том, кто кого украл, но тут про ребенка закончилось и два дяденьки стали разговаривать про то, как можно передавать мысли на расстоя­нии и что это называется телепатией. Некоторые люди могут так раз­го­варивать друг с другом и даже с животными. «Вот здорово, - обра­довалась муха, - надо попробовать. Может, смогу объяснить этой бес­толковой тетке, как надо жить".

Тетенька, тем временем, нажала на кнопку и картинка в ящике ис­чезла.

- Сейчас же верни картинку! - завопила муха и закружилась у те­теньки перед лицом.

- Эта гадость еще откуда, - возмутилась тетенька. - Только мух мне не хватало! И она замахнулась на муху газетой.

- Эй, потише,потише - зажужжала муха, взлетая повыше и устра­ива­ясь на шкафу. - Что-то не получается у меня с телепатией. Ну, ни­чего, это я, наверно, устала. Завтра попробую еще раз.

Как только начало светать муха проснулась. Потерла себя лап­ками, привела в порядок, помахала крылышками и решила снова за­няться телепатией. Муха сосредоточилась, наморщила лобик и мыс­ленно позвала: «Собака! Пошли гулять! Эй, собака, гулять. Гулять!"

В эту минуту в комнату с радостным лаем вбежала собака и за­стыла на месте. Хозяйка сладко спала. Собака почесала ухо и попле­лась на место.

"Ура, получилось!" - завопила муха. Но, на всякий случай, решила еще раз проверить: «Собака, ко мне!"

Собака снова ворвалась в комнату и снова остановилась около спя­щей хозяйки, подозрительно заглядывая ей в лицо.

"Ха, ха, ха, - веселилась муха. - Ну, теперь-то вы все у меня по­пры­гаете. А позову-ка я сюда своих мушек-подружек".

Муха подлетела к кухонному окну и увидела на дереве воро­ну. Во­рона делала вид, что спит, а сама то и дело поглядывала на ок­но: не вылетит ли муха. «Ишь ты, упорная какая,- разозлилась муха и мысленно закричала. - Лети скорей домой, мальчишки твое гнездо разоряют!"

Муха так ясно представила себе мальчишек, запускающих руки в гнездо, что почти сама в это поверила.

Поверила и ворона. Она подскочила на ветке, взмахнула крылья­ми и улетела прочь, защищать свое гнездо.

"Теперь путь свободен, пора звать гостей", - решила муха. Она представила себе помойный ящик, своих мушек-подружек и отдала им приказ: «Летите все сюда, ко мне".

И вдруг ей в голову как будто что-то ударило, ее собственные мысли отодвинулись в угол, и она услышала в голове вопросы: «Куда лететь-то? Куда? Куда?" "Услышали меня, - обрадовалась муха и стала объяснять. - Окно напротив Большого клена, третий этаж, я здесь, я здесь, я жду".

Не прошло и двух минут, как веселая стайка мух влетела в от­кры­тую форточку. Начался тут визг, писк, веселая возня. Стала им на­ша муха квартиру по-хозяйски показывать. Мухам все интересно. За­летели они в комнату к спящей тетеньке, расселись вокруг ее ли­ца. Му­ха и говорит подружкам: "Давайте мы теперь тут жить будем". - " А не выгонят?" - засомневались мушки. - "Не выгонят, я теперь та­кой секрет знаю, могу этой теткой командовать. Что скажу, то и будет делать." -  "Ну, уж все, что скажешь", - удивляются мухи. - "Все что скажу, вот смотрите". Уселась мухе к тетеньке на лицо и приказывает ей строгим голосом, мысленно конечно:" - Тетка, просыпайся, мы есть хотим!" Тетенька - раз и проснулась! Мухи зааплодировали. «Моло­дец, - жужжат, - здорово у тебя получилось, а теперь заставь ее тан­цевать".

А тетенька как глаза открыла и увидела вокруг себя тучу мух, так даже подскочила от ужаса. Схватила газету и давай на мух махать. Му­хи испугались, полетели на кухню. «Что-то нам такие танцы не нра­вят­ся, - говорят. Не лучше ли вернуться в помойный ящик?" - "Подож­дите, - просит муха, - сейчас я с ней по-другому поговорю".

Расселись мухи по стенам, а наша муха уселась на кухонном сто­ле и уставилась на тетеньку. Та только на нее газетой замахнулась, а му­­ха ее так грустно спрашивает, мысленно конечно:" - Почему ты нас не любишь?" Тетенька так и застыла с поднятой газетой. Слышит му­ха как у нее в голове мысли закружились - так она удивилась. Ус­та­ви­лась на муху и тоже мысленно ей отвечает: «Э-э-э, от вас грязи мно­го, вы на лапках грязь разносите." - "У твоей собаки лапы гораздо бо­льше, чем у нас, и грязи на них больше, однако ты ее любишь. Мы тоже хотим быть твоими домашними животными", - говорит муха. - "Ну, нет, вы всюду лезете, надоедаете", - сопротивляется тетенька. - "Прос­то мы любознательные, нам все интересно. Посмотри, какие мы ми­лые", - уговаривала ее муха.

Оглянулась тетенька по сторонам диким взглядом и вдруг уви­де­ла, что вместо противных грязных мух на нее смотрят хорошенькие глазастые и пушистенькие создания. И взгляд у них такой умоляю­щий, мол, возьми нас к себе жить. Махнула тетенька рукой: мол, лад­но, жи­вите.

"Ура!" - закричали мухи и начали вокруг нее танцевать, садится ей на голову, на плечи, целовать. Всю ее облепили.

"Ай, ай, ай, - закричала тетенька. - Мы так не договаривались, я так не хочу. Бросилась она к окну, распахнула его пошире, потом вклю­чила вентилятор и такой тут поднялся ветер, что всех мух вмиг  вынесло на улицу. А тетенька поскорей окно захлопнула, а форточку сеткой затянула: «Вот так-то лучше!»

Разозлились мухи: «Мы к ней со всей душой, а она с нами вот как обошлась!" Больше всех, конеч­но, наша муха разозлилась: «Сейчас я ее такое заставлю сделать, та­кое... «Но пока она думала, вернулась ворона злая-презлая, что ее кто-то обманул. Увидела она тучу муху и бросилась в самую гущу: «Ну, дер­житесь!» Запищали мухи и понеслись к своей родной помойке. А наша муха так испугалась, что навсегда забыла про телепатию, очень уж у нее головка была маленькая и память коротенькая.

Забились мухи в свой мусорный ящик и больше из него в тот день не вылетали.

Ну, а на следующий день все забыли и снова зажили весело и беззаботно.

Написано веб-клиентом Swiftpen.

Просто сказка
    
    Геллер прежде меня заметил, что
    в ту минуту, когда мы засыпаем, но ещё
    не совершенно заснули, всё, что для нас
    было лёгким очерком, получает образ
    полный и определённый.

Жан-Поль Рихтер
    
    Лысый Валтер опустил перо в чернильницу и заснул. В ту же минуту тысяча голосов заговорили в его комнате. Валтер хочет вынуть перо, но тщетно — перо прицепилось к краям чернильницы; в досаде он схватывает обеими руками — всё тщетно: перо упорствует, извивается между пальцами словно змея, растёт и получает какую-то сердитую физиогномию. Вот из узкого отверстия слышится жалостный стон, похожий то на кваканье лягушки, то на плач младенца. «¿Зачем ты вытягиваешь из меня душу? — говорил один голос, — она так же, как твоя, бессмертна, свободна и способна страдать». «Мне душно, — говорил другой голос, — ты сжимаешь мои рёбра, ты точишь плоть мою — я живу и страдаю».
    
    Между тем дверь отворилась, и Волтеровские кресла, изгибая спинку и медленно передвигая ножками, вступали в комнату, и на Волтеровских креслах сидел, надувшись, колпак, он морщился, кисть становилась ежом на его теме, и он произнёс следующие слова: «Ру, ру, ру! Храп, храп, храп! Усха, усха, усха! Молчите, слабоумные! Отвечайте мне: ¿слыхали ли вы о вязальных спицах? Ваш мелкий ум постигал ли когда-нибудь чулочную петлю? В ней начало вещей и пучина премудрости, глубокомысленные нити зародили петлю, петлю создали спицы, спицы с петлёю создали колпак, венец природы и искусства, альфа и омега вселенной, лебединая песнь чулочного мастера. Здесь таинство! Всё для колпака, всё колпак и ничего нет вне колпака!»
    
    Перо взъерошилось, чернилица зашаталась и хотела уже брызнуть на колпак своею чёрною кровию. Горе было бы колпаку, если б в самое то время не раздалось по комнате: «Шуст, шуст клап, шуст клап», и красная с пуговкой туфля, кокетствуя и вертясь на каблуке, не прихлопнула крышечку чернильницы. — Чернильница принуждена была выпустить перо, а перо без его души, как мёртвое, упало на стол и засохло с досады.
    «Ру, ру, ру, моя красавица, скажи: ¿Какой чулочный мастер мог создать такое чудо природы, такую красоту неописанную?»
    
    — Шуст, шуст клап, — отвечала туфля, — меня создал не чулочный мастер, а тот, кто превыше чулочного мира, кто топчет чулки, от кого прячутся башмаки, и самые высокие ботфорты трепещут, меня создал сапожник!
    
    «Как, — возразил колпак, — ¿кто-нибудь кроме чулочного мастера, мог так искусно выгнуть твою шкурку, так ловко спустить твоя пятку? — храп, храп, храп! Позвольте мне вам сделать вопрос, может быть, нескромный: ¿на скольких петлях вас вязали?»
    
    «Несчастный! Какой туман затмевает твой рассудок! ¿Неужели ты, подобно перьям, чернильнице, стульям и всем бессмысленным тварям, никогда не знавшим шила и колодки, неужели, подобно им, ты не признаёшь великого сапожника? ¿Неужели спицы не дали тебе понятия о чём-то высшем, о том, без чего не могли бы существовать ни башмаки, ни калоши, ни самые ботфорты, чего нельзя утаить и в самом мелко связанном мешке, шуст, шуст клап! и что называют — шилом?»
    Колпак смутился и побледнел, петли находились в судорожном движении и шептали между собою: «¿Што там туфля шушукает про сапожного мастера? ¿Што за штука? ¿Неужли он больше чулочного?»
    
    Между тем туфля, сверкая блестящею пуговкою, вспрыгнула на кресла, нагнула носик колпачной шишечки и, нежно затрагивая его каблучком, говорила ему с ласкою: «Храпушка, храпушка! Шуст, шуст клап, шуст, шуст клап! Обратись к нам, у нас хорошо, у нас небо сафьянное, у нас солнце пуговка, у нас месяц шишечкой, у нас звёзды гвоздики, у нас жизнь сыромятная, в ваксе по горло, щётки не считаны…»
    
    Не совсем понимал её колпак, однако догадывался, что в словах туфли есть что-то высокое и таинственное. Ещё долго говорили они, долго нежный лепет туфли сливался с рукуканьем колпака, миловидность её докончила то, чего не могло бы сделать одно красноречие, и колпак, прикрывая туфлю своею кисточкою, поплёлся за нею, нежно припевая: «Храп, храп, храп, ру, ру, ру».
    
    «Куда ведут тебя, бедный колпак? — закричала ему мыльница. — Зачем веришь своей предательнице? Не душистое мыло ты найдёшь у неё, там ходят грубые щётки, и не розовая вода, а каплет чёрная вакса! Воротись, пока ещё время, а после — не отмыть мне тебя».
    
    Но колпак ничего не слыхал, он лишь вслушивался в шушуканье туфли и следовал за ней, как младенец за нянькою.
    
    Пришли. Смотрят. Мудрёно. На огромной колодке торчало шило, концы купались в вару, рядами стояли башмаки, сапоги всех званий и возрастов, смазные, с отворотами, калоши волочились за ботинками и почтительно кланялись ботфортам, занимавшим первые места, и между тем огромные щётки потчевали гостей ваксою!
    
    Величественна была эта картина! Она поразила колпак, всё, что ни воображал когда-либо нитяной мозг его, не могло сравниться с сим зрелищем, и он невольно наклонил свою кисточку. Одни петли заметили, что все ботфорты и большая часть сапог были пьяны, тщетно докладывали они о том колпаку, колпак в пылу своих восторгов не верил ничему и называл предусмотрительное шушуканье петель пустыми прицепками.
    
    Между тем туфля не дремала, она быстро подвела колпак к колодке, колпак, встревоженный, вне себя от восторга, думал, что наконец близка минута его соединения с прекрасною туфлею… как вдруг колодка зашевелилась, ботфорты затопали, калоши застучали, каблуки затопали, туфля захлопала, бешеное шило вертелось и кричало между толпою и чугунный молоток сглупу хлопнул от радости по толстому брюху бутыли, реки ваксы полились на бедный колпак… И где ты, прежняя белизна колпака? Где его чистота и невинность? Где то сладкое время, когда, бывало, колпак выходил из корыта, как Кипреида из морской пены, и солнце, отражаясь на огромной лысине Валтера, улыбалось ему? Вспомнил он слова мыльницы. Несчётный ряд воспоминаний пробудился в душе колпака, угрызения совести толстыми спицами кололи его внутренность, он почувствовал весь ужас своего положения, всю легкомысленность своего поступка, он узрел пагубные следствия своей опрометчивой доверенности к ветреной туфле, опрометью бросился он к корыту. «Щёлок спасёт меня! — думал он. — Мыло! Корыто! Заклинаю вас! Поспешите ко мне на помощь, омойте меня от бесчестья, пока не проснулся наш Валтер…»
    Но колпак остался невымытым, потому что в эту минуту Валтер проснулся.
    
VII. Сказка о том, как опасно девушкам
ходить толпою по Невскому проспекту
    
    «Как, сударыня! вы уже хотите оставить
    нас? С позволения вашего попровожу вас». —
    «Нет, не хочу, чтоб такой учтивый господин
    потрудился для меня». — «Изволите шутить,
    сударыня».

Manuel pour la conversation par madame
de Genlis p. 375. Русское отделение
    
    Однажды в Петербурге было солнце; по Невскому проспекту шла целая толпа девушек; их было одиннадцать, ни больше, ни меньше, и одна другой лучше; да три маменьки, про которых, к несчастию, нельзя было сказать того же. Хорошенькие головки вертелись, ножки топали о гладкий гранит, но им всем было очень скучно: они уж друг друга пересмотрели, давно друг с другом обо всём переговорили, давно друг друга пересмеяли и смертельно друг другу надоели; но всё-таки держались рука за руку и, не отставая друг от дружки, шли монастырь монастырём; таков уже у нас обычай: девушка умрёт со скуки, а не даст своей руки мужчине, если он не имеет счастия быть ей братом, дядюшкой или ещё более завидного счастия — восьмидесяти лет от рода; ибо «¿что скажут маменьки?» Уж эти мне маменьки! когда нибудь доберусь я до них! я выведу на свежую воду их старинные проказы! я разберу их устав благочиния, я докажу им, что он не природой написан, не умом скреплён! Мешаются не в своё дело, а наши девушки скучают-скучают, вянут-вянут, пока не сделаются сами похожи на маменек, а маменькам то и по сердцу! Погодите! я вас!
    Как бы то ни было, а наша толпа летела по проспекту и часто набегала на прохожих, которые останавливались, чтобы посмотреть на красавиц; но подходить к ним никто не подходил — ¿да и как подойти? Спереди маменька, сзади маменька, в середине маменька — страшно!
    Вот на Невском проспекте новоприезжий искусник выставил блестящую вывеску! сквозь окошки светятся парообразные дымки, сыплются радужные цветы, золотистый атлас льётся водопадом по бархату, и хорошенькие куколки, в пух разряженные, под хрустальными колпаками кивают головками. Вдруг наша первая пара остановилась, поворотилась и прыг на чугунные ступеньки; за ней другая, потом третья, и, наконец, вся лавка наполнилась красавицами. Долго они разбирали, любовались — да и было чем: хозяин такой быстрый, с синими очками, в модном фраке, с большими бакенбардами, затянут, перетянут, чуть не ломается; он и говорит и продаёт, хвалит и бранит, и деньги берёт и отмеривает; беспрестанно он расстилает и расставляет перед моими красавицами: то газ из паутины с насыпью бабочкиных крылышек; то часы, которые укладывались на булавочной головке; то лорнет из мушиных глаз, в который в одно мгновение можно было видеть всё, что кругом делается; то блонду, которая таяла от прикосновения: то башмаки, сделанные из стрекозиной лапки;то перья, сплетённые из пчелиной шёрстки; то, увы! румяна, которые от духу налетали на щёчку. Наши красавицы целый бы век остались в этой лавке, если бы не маменьки! Маменьки догадались, махнули чепчиками, поворотили налево кругом и, вышедши на ступеньки, благоразумно принялись считать, чтобы увериться, все ли красавицы выйдут из лавки; но, по несчастию (говорят, ворона умеет считать только до четырёх), наши маменьки умели считать только до десяти: не мудрено же, что они обочлись и отправились домой с десятью девушками, наблюдая прежний порядок и благочиние, а одиннадцатую позабыли в магазине.
    Едва толпа удалилась, как заморский басурманин тотчас дверь на запор и к красавице; всё с неё долой: и шляпку, и башмаки, и чулочки, оставил только, окаянный, юбку да кофточку; схватил несчастную за косу, поставил на полку и покрыл хрустальным колпаком.
    Сам же за перочинный ножичек, шляпку в руки и с чрезвычайным проворством ну с неё срезывать пыль, налетевшую с мостовой; резал, резал, и у него в руках очутились две шляпки, из которых одна чуть было не взлетела на воздух, когда он надел её на столбик; потом он так же осторожно срезал тиснёные цветы на материи, из которой была сделана шляпка, и у него сделалась ещё шляпка; потом ещё раз — и вышла четвёртая шляпка, на которой был только оттиск от цветов; потом ещё — и вышла пятая шляпка простенькая; потом ещё, ещё — и всего набралось у него двенадцать шляпок; то же, окаянный, сделал и с платьицем, и с шалью, и с башмачками, и с чулочками, и вышло у него каждой вещи по дюжине, которые он бережно уклал в картон с иностранными клеймами… и всё это, уверяю вас, он сделал в несколько минут.
    — Не плачь, красавица, — приговаривал он изломанным русским языком, — не плачь! тебе же годится на приданое!
    Когда он окончил свою работу, тогда прибавил:
    — Теперь и твоя очередь, красавица!
    С сими словами он махнул рукою, топнул; на всех часах пробило тринадцать часов, все колокольчики зазвенели, все органы заиграли, все куклы запрыгали, и из банки с пудрой выскочила безмозглая французская голова; из банки с табаком чуткий немецкий нос с ослиными ушами; а из бутылки с содовою водою туго набитый английский живот. Все эти почтенные господа уселись в кружок и выпучили глаза на волшебника.
    — Горе! — вскричал чародей.
    — Да, горе! — отвечала безмозглая французская голова, — пудра вышла из моды!
    — Не в том дело, — проворчал английский живот, — меня, словно пустой мешок, за порог выкидывают.
    — Ещё хуже, — просопел немецкий нос, — на меня верхом садятся, да ещё пришпоривают.
    — Всё не то! — возразил чародей, — всё не то! ещё хуже; русские девушки не хотят больше быть заморскими куклами! вот настоящее горе! продолжись оно — и русские подумают, что они в самом деле такие же люди.
    — Горе! горе! — закричали в один голос все басурмане.
    — Надобно для них выдумать новую шляпку, — говорила голова.
    — Внушить им правила нашей нравственности, — толковал живот.
    — Выдать их замуж за нашего брата, — твердил чуткий нос.
    — Всё это хорошо! — отвечал чародей, — да мало! Теперь уже не то, что было! На новое горе новое лекарство; надобно подняться на хитрости!
    Думал, долго думал чародей, наконец махнул ещё рукою, и пред собранием явился треножник, мариина баня и реторта, и злодеи принялись за работу.
    В реторту втиснули они множество романов мадам Жанлис, Честерфильдовы письма, несколько заплесневелых сентенций, канву, итальянские рулады, дюжину новых контрадансов, несколько выкладок из английской нравственной арифметики и выгнали из всего этого какую-то бесцветную и бездушную жидкость. Потом чародей отворил окошко, повёл рукою по воздуху Невского проспекта и захватил полную горсть городских сплетней, слухов и рассказов; наконец из ящика вытащил огромный пук бумаг и с дикою радостию показал его своим товарищам; то были обрезки от дипломатических писем и отрывки из письмовника, в коих содержались уверения в глубочайшем почтении и истинной преданности; всё это злодеи, прыгая и хохоча, ну мешать с своим бесовским составом: французская голова раздувала огонь, немецкий нос размешивал, а английский живот, словно пест, утаптывал.
    Когда жидкость простыла, чародей к красавице: вынул, бедную, трепещущую, из-под стеклянного колпака и принялся из неё, злодей, вырезывать сердце! О! как страдала, как билась бедная красавица! как крепко держалась она за своё невинное, своё горячее сердце! с каким славянским мужеством противилась она басурманам. Уже они были в отчаянии, готовы отказаться от своего предприятия, но, на беду, чародей догадался, схватил какой-то маленький чепчик, бросил на уголья — чепчик закурился, и от этого курева красавица одурела.
    Злодеи воспользовались этим мгновением, вынули из неё сердце и опустили его в свой бесовский состав. Долго, долго они распаривали бедное сердце русской красавицы, вытягивали, выдували, и когда они вклеили его в своё место, то красавица позволила им делать с собою всё, что было им угодно. Окаянный басурманин схватил её пухленькие щёчки, маленькие ножки, ручки и ну перочинным ножом соскребать с них свежий славянский румянец и тщательно собирать его в баночку с надписью rouge vegetal; и красавица сделалась беленькая-беленькая, как кобчик; насмешливый злодей не удовольствовался этим; маленькой губкой он стёр с неё белизну и выжал в сткляночку с надписью: lait de concombre, и красавица сделалась жёлтая, коричневая; потом к наливной шейке он приставил пневматическую машину, повернул — и шейка опустилась и повисла на косточках; потом маленькими щипчиками разинул ей ротик, схватил язычок и повернул его так, чтобы он не мог порядочно выговорить ни одного русского слова; наконец затянул её в узкий корсет; накинул на неё какую-то уродливую дымку и выставил красавицу на мороз к окошку. Засим басурмане успокоились; безмозглая французская голова с хохотом прыгнула в банку с пудрою; немецкий нос зачихал от удовольствия и убрался в бочку с табаком; английский живот молчал, но только хлопал по полу от радости и также уплёлся в бутылку с содовою водою; и всё в магазине пришло в прежний порядок, и только стало в нём одною куклою больше!
    Между тем время бежит да бежит; в лавку приходят покупщики, покупают паутинный газ и мушиные глазки, любуются и на куколок. Вот один молодой человек посмотрел на нашу красавицу, задумался, и как ни смеялись над ним товарищи, купил её и принёс к себе в дом. Он был человек одинокий, нрава тихого, не любил ни шума, ни крика; он поставил куклу на видном месте, одел, обул её, целовал её ножки и любовался ею, как ребёнок. Но кукла скоро почуяла русский дух: ей понравилось его гостеприимство и добродушие. Однажды, когда молодой человек задумался, ей показалося, что он забыл о ней, она зашевелилась, залепетала; удивлённый, он подошёл к ней, снял хрустальный колпак, посмотрел: его красавица кукла куклою. Он приписал это действию воображения и снова задумался, замечтался; кукла рассердилась: ну опять шевелиться, прыгать, кричать, стучать об колпак, ну так и рвётся из-под него.
    — ¿Неужели ты в самом деле живёшь? — говорил ей молодой человек, — если ты в самом деле живая, я тебя буду любить больше души моей; ну, докажи, что ты живёшь, вымолви хотя словечко!
    — Пожалуй! — сказала кукла, — я живу, право живу.
    — Как! ¿ты можешь и говорить? — воскликнул молодой человек, — о, какое счастие! ¿Не обман ли это? Дай мне ещё раз увериться, говори мне о чём-нибудь!
    — Да об чём мы будем говорить?
    — Как об чём? на свете есть добро, есть искусство!..
    — Какая мне нужда до них! — отвечала кукла, — это всё очень скучно!
    — ¿Что это значит? ¿Как скучно? ¿Разве до тебя ещё никогда не доходило, что есть на свете мысли, чувства?..
    — А, чувства! ¿чувства? знаю, — скоро проговорила кукла, — чувства почтения и преданности, с которыми честь имею быть, милостивый государь, вам покорная к услугам…
    — Ты ошибаешься, моя красавица; ты смешиваешь условные фразы, которые каждый день переменяются, с тем, что составляет вечное, незыблемое украшение человека.
    — ¿Знаешь ли, что говорят? — прервала его красавица, — одна девушка вышла замуж, но за ней волочится другой, и она хочет развестися. Как это стыдно!
    — ¿Что тебе нужды до этого, моя милая? подумай лучше о том, как многого ты на свете не знаешь; ты даже не знаешь того чувства, которое должно составлять жизнь женщины; это святое чувство, которое называют любовью; которое проникает всё существо человека; им живёт душа его, оно порождает рай и ад на земле.
    — Когда на бале много танцуют, то бывает весело, когда мало, так скучно, — отвечала кукла.
    — Ах, лучше бы ты не говорила! — вскричал молодой человек, — ты не понимаешь меня, моя красавица!
    И тщетно он хотел её образумить: приносил ли он ей книги — книги оставались неразрезанными; говорил ли ей о музыке души — она отвечала ему итальянскою руладою; показывал ли картину славного мастера — красавица показывала ему канву.
    И молодой человек решился каждое утро и вечер подходить к хрустальному колпаку и говорить кукле: «Есть на свете добро, есть любовь; читай, учись, мечтай, исчезай в музыке; не в светских фразах, но в душе чувства и мысли».
    Кукла молчала.
    Однажды кукла задумалась, и думала долго. Молодой человек был в восхищении, как вдруг она сказала ему:
    — Ну, теперь знаю, знаю; есть на свете добродетель, есть искусство, есть любовь, не в светских фразах, но в душе чувства и мысли. Примите, милостивый государь, уверения в чувствах моей истинной добродетели и пламенной любви, с которыми честь имею быть…
    — О! перестань, бога ради, — вскричал молодой человек, — если ты не знаешь ни добродетели, ни любви, то по крайней мере не унижай их, соединяя с поддельными, глупыми фразами…
    — Как не знаю! — вскричала с гневом кукла, — на тебя никак не угодишь, неблагодарный! Нет, — я знаю, очень знаю: есть на свете добродетель, есть искусство, есть любовь, как равно и почтение, с коими честь имею быть…
    Молодой человек был в отчаянии. Между тем кукла была очень рада своему новому приобретению; не проходило часа, чтоб она не кричала: есть добродетель, есть любовь, есть искусство, — и не примешивала к своим словам уверений в глубочайшем почтении; идёт ли снег — кукла твердит: есть добродетель! — принесут ли обедать — она кричит: есть любовь! — и вскоре дошло до того, что это слово опротивело молодому человеку. Что он ни делал: говорил ли с восторгом и умилением, доказывал ли хладнокровно, бесился ли, насмехался ли над красавицею — всё она никак не могла постигнуть, какое различие между затверженными ею словами и обыкновенными светскими фразами; никак не могла постигнуть, что любовь и добродетель годятся на что-нибудь другое, кроме письменного окончания.
    И часто восклицал молодой человек: «Ах, лучше бы ты не говорила!»
    Наконец он сказал ей:
    — Я вижу, что мне не вразумить тебя, что ты не можешь к заветным, святым словам добра, любви и искусства присоединить другого смысла, кроме почтения и преданности… Как быть! Горько мне, но я не виню тебя в этом. Слушай же, всякий на сём свете должен что-нибудь делать; не можешь ты ни мыслить, ни чувствовать; не перелить мне своей души в тебя; так занимайся хозяйством по старинному русскому обычаю, — смотри за столом, своди счёты, будь мне во всём покорна; когда меня избавишь от механических занятий жизни, я — правда, не столько тебя буду любить, сколько любил бы тогда, когда бы души наши сливались, — но всё любить тебя буду.
    — ¿Что я за ключница? — закричала кукла, рассердилась и заплакала, — ¿разве ты затем купил меня? Купил — так лелей, одевай, утешай. Что мне за дело до твоей души и до твоего хозяйства! Видишь, я верна тебе, я не бегу от тебя, — так будь же за то благодарен, мои ручки и ножки слабы; я хочу и люблю ничего не делать, не думать, не чувствовать, не хозяйничать, — а твоё дело забавлять меня.
    И в самом деле, так было. Когда молодой человек занимался своею куклою, когда одевал, раздевал её, когда целовал её ножки — кукла была и смирна и добра, хоть и ничего не говорила; но если он забудет переменить её шляпку, если задумается, если отведёт от неё глаза, кукла так начнёт стучать о свой хрустальный колпак, что хоть вон беги. Наконец не стало ему терпения: возьмёт ли он книгу, сядет ли обедать, ляжет ли на диван отдохнуть, — кукла стучит и кричит, как живая, и не даёт ему покоя ни днём, ни ночью; и стала его жизнь — не жизнь, но ад. Вот молодой человек рассердился; несчастный не знал страдания, которые вынесла бедная красавица; не знал, как крепко она держалась за врождённое ей природою сердце, с какою болью отдала его своим мучителям, или учителям, — и однажды спросонья он выкинул куклу за окошко; за то все проходящие его осуждали, однако же куклу никто не поднял.
    ¿А кто всему виною? сперва басурмане, которые портят наших красавиц, а потом маменьки, которые не умеют считать дальше десяти. Вот вам и нравоучение.
    
VIII. Та же сказка, только на изворот
    
    Мне всё кажется, что я перед ящиком с
    куклами; гляжу, как движутся передо мною
    человечки и лошадки; часто спрашиваю себя,
    не обман ли это оптический; играю с ними,
    или, лучше сказать, мною играют, как куклою;
    иногда, забывшись, схвачу соседа за деревянную
    руку и тут опомнюсь с ужасом.

Гёте. Вертер. — Перевод Рожалина
    
    Хорошо вам, моя любезная пишущая, отчасти читающая и отчасти думающая братия! хорошо вам на высоких чердаках ваших, в тесных кабинетах, между покорными книгами и молчаливой бумагой! Из слухового окошка, а иногда, извините, и из передней вы смотрите в гостиную; из неё доходят до вас непонятный говор, шарканье, фраки, лорнеты, поклоны, люстры, и только; ¿за что ж вы так сердитесь на гостиные? смешно слушать! вы, опять извините за сравнение, право не я виноват в нём, — вы вместе с лакеем сердитесь, зачем барин ездит четвернёю в покойной карете, зачем он просиживает на бале до четырёх часов утра, зачем из бронзы вылитая Страсбургская колокольня считает перед ним время, зачем Рафаэль и Корреджио висят перед ним в золотых рамах, зачем он говорит другому вежливости, которым никто не верит; — ¿разве в том дело? ¿Господи, Боже мой! Когда выйдут из обыкновения пошлые нежности и приторные мудрования о простом, искреннем, откровенном семейственном круге, где к долгу человечества причисляется: вставать в 7 часов, обедать в 2 1/2; и ложиться спать в 10? Ещё раз скажу: ¿разве в том дело? ¿Что может быть отвратительнее невежества, когда оно начинает вам поверять тайны своей нелепости? ¿когда оно обнажает перед вами всё своё безобразие, всю низость души своей? — ¿Что может быть несноснее, как видеть человека, которого приличие не заставляет скрывать свою щепетильную злость против всего священного на свете; который не стыдится ни глупости, ни своих бесчестных расчётов, словом, который откровенно глуп, откровенно зол, откровенно подл и проч. и проч.? ¿Зачем нападаете вы на то состояние общества, которое заставляет глупость быть благоразумною, невежество — стыдливым, грубое нахальство — скромным, спесивую гордость — вежливою? ¿которое многолюдному собранию придаёт всю прелесть пустыни, в которой спокойно и бессмысленно журчат волны ручья, не обижая души ни резко нелепою мыслию, ни низко униженным чувством? Подумайте хорошенько: ¿все эти вещи, заклеймённые названием приличий, может быть, не сами ли собою родились от непрерывающегося хода образованности? ¿не суть ли они дань уважения, которую посредственность невольно приносит уму, любви, просвещению, высокому смирению духа? ¿Они не туман ли пред светом какого-то нового мира, который чудится царям людских мнений, как некогда, в другие веки, чудились им открытие новой части земного шара, обращение крови, паровая машина и над чем люди так усердно смеялись?
    Нет, господа, вы не знаете общества! вы не знаете его важной части — гостиных! вы не знаете их зла и добра, их Озириса и Тифона. И оттого достигают ли ваши эпиграммы своей цели? Если бы вы посмотрели, как смеются в гостиных, смотря мимоходом на ваши сражения с каким-то фантомом! смотря, как вы плачете, вы негодуете, до истощения издеваетесь над чем-то несуществующим! О! если бы вы положили руку на истинную рану гостиных, не холодный бы смех вас встретил; вы бы грустно замолкли, или бы от мраморных стен понёсся плач и скрежет зубов.
    Попались бы вы в уголок между двумя диванами, где дует сквозной перекрёстный студёный ветер, от которого стынет грудь, мёрзнет ум и сердце перестаёт биться! Хотел бы я посмотреть, как бы вы вынесли эту простуду! достало ли бы у вас в душе столько тепла, чтобы заметить, как какая-нибудь картина Анджело, купленная тщеславием, сквозь холодную оболочку приличий невзначай навеяла поэзию на душу существа по-видимому бесцветного, бесчувственного; как аккорды Моцарта и Бетховена и даже Россини проговорили утончённым чувствам яснее ваших нравоучений; как в причуде моды перенеслись в гостиную семена какой-нибудь новой мысли, только что разгаданной человечеством, как будто в цветке, которую пришлец из стран отдалённых небрежно бросил на почву и сам, не ожидая того, обогатил её новым чудом природы.
    ¿Но где я?.. простите меня, почтенный читатель: я обещал вам сказку и залетел в какие-то заоблачные мудрования… то-то привычка! точно, она хуже природы, которая сама так скучна в описаниях наших стихотворцев и романистов! Простите и вы меня, моя любезная пишущая братия! я совсем не хотел с вами браниться; напротив, я начал эти строки с намерением сказать вам комплимент, дёрнул же меня лукавый, простите, Бога ради простите, вперёд не буду.
    Я начал, помнится, так: хорошо вам, моя любезная пишущая братия, на высоких чердаках ваших, в тёплых кабинетах, окружённая книгами и бумагами и проч., и проч.; вслед за сим я хотел вам сказать следующее:
    Я люблю вас, и люблю потому, что с вами можно спорить; положим, что мы противных мнений, ну, с вами, разумеется за исключением тех, с которыми говорить запрещает благопристойность, с вами потолкуешь, поспоришь, докажешь, вы знаете, что против логики спорить нельзя — и концы в воду, вы согласитесь; в гостиных не то; гостиная, как женщина, о которой говорит Шекспир, что с нею бьёшься три часа, доказываешь, доказываешь — она согласилась, ¿вы кончили, ¿вы думали убедить её? ничего не бывало: она отвечает вам — и ¿что же? опять то ж, что говорила сначала; начинай ей доказывать сызнова! такая в ней постоянная мудрость. В подобных случаях, вы сами можете рассудить, спорить невозможно, а надлежит слепо соглашаться. Так поступил и я; лукавый дёрнул меня тиснуть предшедшую сказку в одном альманахе и ещё под чужим именем, нарочно, чтобы меня не узнали: так нет, сударь, догадались! Если бы вы знали, какой шум подняли мои дамы и что мне от них досталось! хором запели мне: «Мы не куклы; мы не хотим быть куклами, прошло то время, когда мы были куклами; мы понимаем своё высокое значение; мы знаем, что мы душа этого четвероногого животного, которое называют супругами». Ну так, что я хоть в слёзы — однако ж слёзы радости, мой почтенный читатель! Этого мало: вывели на справку всю жизнь красавицы, не хуже моего Ивана Севастьяныча Благосердова, собрали, едва ли не по подписке, следующую статью и приказали мне приобщить её к таковым же; нечего делать, должно было повиноваться; читайте, но уже за неё браните не меня, а кого следует; потому что мне и без того достанется за мои другие сказки; увы! я знаю, не пощадят причуд воображения за горячее, неподкупное, но горькое чувство. Читайте ж:
    
Деревянный гость,
или сказка об очнувшейся кукле
и господине Кивакеле
    Итак, бедная кукла лежала на земле, обезображенная, всеми покинутая, презренная, без мысли, без чувства, без страдания; она не понимала своего положения и твердила про себя, что она валяется на полу для изъявления глубочайшего почтения и совершённой преданности…
    В это время проходил прародитель славянского племени, тысячелетний мудрец, пасмурный, сердитый на вид, но добрый, как всякий человек, обладающий высшими знаниями. Он был отправлен из древней славянской отчизны — Индии к Северному полюсу по весьма важному делу: ему надлежало вымерить и математически определить, много ли в продолжение последнего тысячелетия выпарилось глупости из скудельного человеческого сосуда и много ли прилилось в него благодатного ума. Задача важная, которую давно уже решила моя почтенная бабушка, но которую индийские мудрецы всё ещё стараются разрешить посредством долгих наблюдений и самых утончённых опытов и исчислений — не на что им время терять!
    Как бы то ни было, индийский мудрец остановился над бедною куклою, горькая слеза скатилась с его седой ресницы, канула на красавицу, и красавица затрепетала какою-то мёртвою жизнию, как обрывок нерва, до которого дотронулся магический прутик.
    Он поднял её, овеял гармоническими звуками Бетховена, свёл на лицо её разноцветные, красноречивые краски, рассыпанные по созданиям Рафаэля и Анджело, устремил на неё магический взор свой, в котором, как в бесконечном своде, отражались все вековые явления человеческой мудрости; — и прахом разнеслись нечестивые цепи обезьянного чародейства вместе с испарениями старого чепчика, и новое сердце затрепетало в красавице, высоко поднялася душистая грудь, и снова свежий славянский румянец вспыхнул на щеках её; наконец мудрец произнёс несколько таинственных слов на древнем славянском языке, который иностранцы называют санскритским, благословил красавицу поэзией Байрона, Державина и Пушкина, вдохнул ей искусство страдать и мыслить и продолжал путь свой.
    И в красавице жизнь живёт, мысль пылает, чувство горит; вся природа улыбается ей радужными лучами; нет китайских жемчужин в нити её существования, каждая блещет светом мечты, любви и звуков…
    И помнит красавица своё прежнее ничтожество; с стыдом и горем помышляет о нём и гордится своею новою прелестию, гордится своим новым могуществом, гордится, что понимает своё высокое назначение.
    Но злодеи, которых чародейская сила была поражена вдохновенною силою индийского мудреца, не остались в бездействии. Они замыслили новый способ для погубления славянской красавицы.
    Однажды красавица заснула; в поэтических грёзах ей являлись все гармонические видения жизни: и причудливые хороводы мелодий в безбрежной стране эфира; и живая кристаллизация человеческих мыслей, на которых радужно играло солнце поэзии, с каждою минутою всё более и более яснеющее; и пламенные, умоляющие взоры юношей; и добродетель любви; и мощная сила таинственного соединения душ. То жизнь представлялась ей тихими волнами океана, которые весело рассекала ладья её, при каждом шаге вспыхивая игривым фосфорическим светом; то она видела себя об руку с прекрасным юношею, которого, казалось, она давно уже знала; где-то в незапамятное время, как будто ещё до её рождения, они были вместе в каком-то таинственном храме без сводов, без столпов, без всякого наружного образа; вместе внимали какому-то торжественному благословению; вместе преклоняли колена пред невидимым алтарём любви и поэзии; их голоса, взоры, чувства, мысли сливались в одно существо; каждое жило жизнию другого, и, гордые своей двойною гармоническою силою, они смеялись над пустыней могилы, ибо за нею не находили пределов бытию любви человеческой…
    Громкий хохот пробудил красавицу, — она проснулась, — какое-то существо, носившее человеческий образ, было пред нею; в мечтах ещё не улетевшего сновидения ей кажется, что это прекрасный юноша, который являлся её воображению, протягивает руки — и отступает с ужасом.
    Перед нею находилось существо, которое назвать человеком было бы преступление; брюшные полости поглощали весь состав его; раздавленная голова качалась беспрестанно, как бы в знак согласия; толстый язык шевелился между отвисшими губами, не произнося ни единого слова; деревянная душа сквозилась в отверстия, занимавшие место глаз, и на узком лбе его насмешливая рука написала: Кивакель.
    Красавица долго не верила глазам своим, не верила, чтобы до такой степени мог быть унижен образ человеческий. Но она вспомнила о своём прежнем состоянии, вспомнила все терзания, ею понесённые, подумала, что чрез них перешло и существо, пред нею находившееся; в её сердце родилось сожаление о бедном Кивакеле, и она безропотно покорилась судьбе своей; гордая искусством любви и страдания, которое передал ей мудрец востока, она поклялась посвятить жизнь на то, чтобы возвысить, возродить грубое, униженное существо, доставшееся на её долю, и тем исполнить высокое предназначение женщины в этом мире.
    Сначала её старания были тщетны: что она ни делала, что ни говорила — Кивакель кивал головою в знак согласия — и только: ничто не достигало до деревянной души его. После долгих усилий красавице удалось как-то механически скрепить его шаткую голову, ¿но что же вышло? Она не кивала более, но осталась совсем неподвижною, как и всё тело. Здесь началась новая долгая работа: красавице удалось и в другой раз придать тяжёлому туловищу Кивакеля какое-то искусственное движение.
    Достигши до этого, красавица начала размышлять, как бы пробудить какое-нибудь чувство в своём товарище: она долго старалась раздразнить в нём потребность наслаждения, разлитую природой по всем тварям; представляла ему все возможные предметы, которые только могут расшевелить воображение животного; но Кивакель, уже гордый своими успехами, сам избрал себе наслаждение: толстыми губами стиснул янтарный мундштук, и облака табачного дыма сделались его единственным, непрерывным поэтическим наслаждением.
    Ещё безуспешнее было старание красавицы вдохнуть в своего товарища страсть к какому-нибудь занятию; к чему-нибудь, о чём бы он мог вымолвить слово, по чему он мог бы узнать, что существует нечто такое, что называется мыслить; но гордый Кивакель сам выбрал для себя и занятие: лошадь сделалась его наукою, искусством, поэзиею, жизнию, любовью, добродетелью, преступлением, верою; он по целым часам стоял, устремивши благоговейный взор на это животное, ничего не помня, ничего не чувствуя, и жадно впивал в себя воздух его жилища.
    Тем и кончилось образование Кивакеля; каждое утро он вставал с утренним светом; пересматривал восемьдесят чубуков, в стройном порядке пред ним разложенных; вынимал табачный картуз; с величайшим тщанием и сколь можно ровнее набивал все восемьдесят трубок; садился к окошку и молча, ни о чём не думая, выкуривал все восемьдесят одну за другою: сорок до и сорок после обеда.
    Изредка его молчание прерывалось восторженным, из глубины сердца вырвавшимся восклицанием при виде проскакавшей мимо него лошади; или он призывал своего конюшего, у которого после глубокомысленного молчания с важностию спрашивал:
    — ¿Что лошади?
    — Да ничего.
    — ¿Стоят на стойле? ¿не правда ли? — продолжал господин Кивакель.
    — Стоят на стойле.
    — Ну то-то же…
    Тем оканчивался разговор, и снова господин Кивакель принимался за трубку, курил, курил, молчал и не думал.
    Так протекли долгие годы, и каждый день постоянно господин Кивакель выкуривал восемьдесят трубок и каждый день спрашивал конюшего о своей лошади.
    Тщетно красавица призывала на помощь всю силу воли, чувства, ума и воображения; тщетно призывала на помощь молитву — души вдохновение; тщетно старалась пленить деревянного гостя всеми чарами искусства; тщетно устремляла на него свой магнетический взор, чтобы им пересказать ему то, чего не выговаривает язык человека; тщетно терзалась она; тщетно рвалась; ни её слова, ни её просьбы, ни отчаяние, ни та горькая язвительная насмешка, которая может вырваться лишь из души глубоко оскорблённой, ни те слёзы, которые выжимает сердце от долгого беспрерывного томительного страдания — ничто даже не проскользнуло по душе господина Кивакеля.
    Напротив, обжившись хозяином в доме, он стал смотреть на красавицу как на рабу свою; горячо сердился за её упрёки; не прощал ей ни одной минуты самозабвения; ревниво следил каждый невинный порыв её сердца, каждую мысль её, каждое чувство; всякое слово, непохожее на слова, им произносимые, он называл нарушением законов божеских и человеческих; и иногда в свободное от своих занятий время, между трубкою и лошадью, он читал красавице увещания, в которых восхвалял своё смиренномудрие и осуждал то, что он называл развращением ума её…
    Наконец мера исполнилась. Мудрец Востока, научивший красавицу искусству страдать, не передал ей искусства переносить страдания; истерзанная, измученная своею ежеминутною лихорадочною жизнию, она чахла, чахла — и скоро бездыханный труп её Кивакель снова выкинул из окошка.
    Проходящие осуждали её больше прежнего.





Написано веб-клиентом Swiftpen.

Tags: литература, одоевский

Просто сказка

Геллер прежде меня заметил, что
в ту минуту, когда мы засыпаем, но ещё
не совершенно заснули, всё, что для нас
было лёгким очерком, получает образ
полный и определённый.

Жан-Поль Рихтер

Лысый Валтер опустил перо в чернильницу и заснул. В ту же минуту тысяча голосов заговорили в его комнате. Валтер хочет вынуть перо, но тщетно — перо прицепилось к краям чернильницы; в досаде он схватывает обеими руками — всё тщетно: перо упорствует, извивается между пальцами словно змея, растёт и получает какую-то сердитую физиогномию. Вот из узкого отверстия слышится жалостный стон, похожий то на кваканье лягушки, то на плач младенца. «?Зачем ты вытягиваешь из меня душу? — говорил один голос, — она так же, как твоя, бессмертна, свободна и способна страдать». «Мне душно, — говорил другой голос, — ты сжимаешь мои рёбра, ты точишь плоть мою — я живу и страдаю».

Между тем дверь отворилась, и Волтеровские кресла, изгибая спинку и медленно передвигая ножками, вступали в комнату, и на Волтеровских креслах сидел, надувшись, колпак, он морщился, кисть становилась ежом на его теме, и он произнёс следующие слова: «Ру, ру, ру! Храп, храп, храп! Усха, усха, усха! Молчите, слабоумные! Отвечайте мне: ?слыхали ли вы о вязальных спицах? Ваш мелкий ум постигал ли когда-нибудь чулочную петлю? В ней начало вещей и пучина премудрости, глубокомысленные нити зародили петлю, петлю создали спицы, спицы с петлёю создали колпак, венец природы и искусства, альфа и омега вселенной, лебединая песнь чулочного мастера. Здесь таинство! Всё для колпака, всё колпак и ничего нет вне колпака!»

Перо взъерошилось, чернилица зашаталась и хотела уже брызнуть на колпак своею чёрною кровию. Горе было бы колпаку, если б в самое то время не раздалось по комнате: «Шуст, шуст клап, шуст клап», и красная с пуговкой туфля, кокетствуя и вертясь на каблуке, не прихлопнула крышечку чернильницы. — Чернильница принуждена была выпустить перо, а перо без его души, как мёртвое, упало на стол и засохло с досады.
«Ру, ру, ру, моя красавица, скажи: ?Какой чулочный мастер мог создать такое чудо природы, такую красоту неописанную?»

— Шуст, шуст клап, — отвечала туфля, — меня создал не чулочный мастер, а тот, кто превыше чулочного мира, кто топчет чулки, от кого прячутся башмаки, и самые высокие ботфорты трепещут, меня создал сапожник!

«Как, — возразил колпак, — ?кто-нибудь кроме чулочного мастера, мог так искусно выгнуть твою шкурку, так ловко спустить твоя пятку? — храп, храп, храп! Позвольте мне вам сделать вопрос, может быть, нескромный: ?на скольких петлях вас вязали?»

«Несчастный! Какой туман затмевает твой рассудок! ?Неужели ты, подобно перьям, чернильнице, стульям и всем бессмысленным тварям, никогда не знавшим шила и колодки, неужели, подобно им, ты не признаёшь великого сапожника? ?Неужели спицы не дали тебе понятия о чём-то высшем, о том, без чего не могли бы существовать ни башмаки, ни калоши, ни самые ботфорты, чего нельзя утаить и в самом мелко связанном мешке, шуст, шуст клап! и что называют — шилом?»
Колпак смутился и побледнел, петли находились в судорожном движении и шептали между собою: «?Што там туфля шушукает про сапожного мастера? ?Што за штука? ?Неужли он больше чулочного?»

Между тем туфля, сверкая блестящею пуговкою, вспрыгнула на кресла, нагнула носик колпачной шишечки и, нежно затрагивая его каблучком, говорила ему с ласкою: «Храпушка, храпушка! Шуст, шуст клап, шуст, шуст клап! Обратись к нам, у нас хорошо, у нас небо сафьянное, у нас солнце пуговка, у нас месяц шишечкой, у нас звёзды гвоздики, у нас жизнь сыромятная, в ваксе по горло, щётки не считаны…»

Не совсем понимал её колпак, однако догадывался, что в словах туфли есть что-то высокое и таинственное. Ещё долго говорили они, долго нежный лепет туфли сливался с рукуканьем колпака, миловидность её докончила то, чего не могло бы сделать одно красноречие, и колпак, прикрывая туфлю своею кисточкою, поплёлся за нею, нежно припевая: «Храп, храп, храп, ру, ру, ру».

«Куда ведут тебя, бедный колпак? — закричала ему мыльница. — Зачем веришь своей предательнице? Не душистое мыло ты найдёшь у неё, там ходят грубые щётки, и не розовая вода, а каплет чёрная вакса! Воротись, пока ещё время, а после — не отмыть мне тебя».

Но колпак ничего не слыхал, он лишь вслушивался в шушуканье туфли и следовал за ней, как младенец за нянькою.

Пришли. Смотрят. Мудрёно. На огромной колодке торчало шило, концы купались в вару, рядами стояли башмаки, сапоги всех званий и возрастов, смазные, с отворотами, калоши волочились за ботинками и почтительно кланялись ботфортам, занимавшим первые места, и между тем огромные щётки потчевали гостей ваксою!

Величественна была эта картина! Она поразила колпак, всё, что ни воображал когда-либо нитяной мозг его, не могло сравниться с сим зрелищем, и он невольно наклонил свою кисточку. Одни петли заметили, что все ботфорты и большая часть сапог были пьяны, тщетно докладывали они о том колпаку, колпак в пылу своих восторгов не верил ничему и называл предусмотрительное шушуканье петель пустыми прицепками.

Между тем туфля не дремала, она быстро подвела колпак к колодке, колпак, встревоженный, вне себя от восторга, думал, что наконец близка минута его соединения с прекрасною туфлею… как вдруг колодка зашевелилась, ботфорты затопали, калоши застучали, каблуки затопали, туфля захлопала, бешеное шило вертелось и кричало между толпою и чугунный молоток сглупу хлопнул от радости по толстому брюху бутыли, реки ваксы полились на бедный колпак… И где ты, прежняя белизна колпака? Где его чистота и невинность? Где то сладкое время, когда, бывало, колпак выходил из корыта, как Кипреида из морской пены, и солнце, отражаясь на огромной лысине Валтера, улыбалось ему? Вспомнил он слова мыльницы. Несчётный ряд воспоминаний пробудился в душе колпака, угрызения совести толстыми спицами кололи его внутренность, он почувствовал весь ужас своего положения, всю легкомысленность своего поступка, он узрел пагубные следствия своей опрометчивой доверенности к ветреной туфле, опрометью бросился он к корыту. «Щёлок спасёт меня! — думал он. — Мыло! Корыто! Заклинаю вас! Поспешите ко мне на помощь, омойте меня от бесчестья, пока не проснулся наш Валтер…»
Но колпак остался невымытым, потому что в эту минуту Валтер проснулся.

VII. Сказка о том, как опасно девушкам
ходить толпою по Невскому проспекту

«Как, сударыня! вы уже хотите оставить
нас? С позволения вашего попровожу вас». —
«Нет, не хочу, чтоб такой учтивый господин
потрудился для меня». — «Изволите шутить,
сударыня».

Manuel pour la conversation par madame
de Genlis p. 375. Русское отделение

Однажды в Петербурге было солнце; по Невскому проспекту шла целая толпа девушек; их было одиннадцать, ни больше, ни меньше, и одна другой лучше; да три маменьки, про которых, к несчастию, нельзя было сказать того же. Хорошенькие головки вертелись, ножки топали о гладкий гранит, но им всем было очень скучно: они уж друг друга пересмотрели, давно друг с другом обо всём переговорили, давно друг друга пересмеяли и смертельно друг другу надоели; но всё-таки держались рука за руку и, не отставая друг от дружки, шли монастырь монастырём; таков уже у нас обычай: девушка умрёт со скуки, а не даст своей руки мужчине, если он не имеет счастия быть ей братом, дядюшкой или ещё более завидного счастия — восьмидесяти лет от рода; ибо «?что скажут маменьки?» Уж эти мне маменьки! когда нибудь доберусь я до них! я выведу на свежую воду их старинные проказы! я разберу их устав благочиния, я докажу им, что он не природой написан, не умом скреплён! Мешаются не в своё дело, а наши девушки скучают-скучают, вянут-вянут, пока не сделаются сами похожи на маменек, а маменькам то и по сердцу! Погодите! я вас!
Как бы то ни было, а наша толпа летела по проспекту и часто набегала на прохожих, которые останавливались, чтобы посмотреть на красавиц; но подходить к ним никто не подходил — ?да и как подойти? Спереди маменька, сзади маменька, в середине маменька — страшно!
Вот на Невском проспекте новоприезжий искусник выставил блестящую вывеску! сквозь окошки светятся парообразные дымки, сыплются радужные цветы, золотистый атлас льётся водопадом по бархату, и хорошенькие куколки, в пух разряженные, под хрустальными колпаками кивают головками. Вдруг наша первая пара остановилась, поворотилась и прыг на чугунные ступеньки; за ней другая, потом третья, и, наконец, вся лавка наполнилась красавицами. Долго они разбирали, любовались — да и было чем: хозяин такой быстрый, с синими очками, в модном фраке, с большими бакенбардами, затянут, перетянут, чуть не ломается; он и говорит и продаёт, хвалит и бранит, и деньги берёт и отмеривает; беспрестанно он расстилает и расставляет перед моими красавицами: то газ из паутины с насыпью бабочкиных крылышек; то часы, которые укладывались на булавочной головке; то лорнет из мушиных глаз, в который в одно мгновение можно было видеть всё, что кругом делается; то блонду, которая таяла от прикосновения: то башмаки, сделанные из стрекозиной лапки;то перья, сплетённые из пчелиной шёрстки; то, увы! румяна, которые от духу налетали на щёчку. Наши красавицы целый бы век остались в этой лавке, если бы не маменьки! Маменьки догадались, махнули чепчиками, поворотили налево кругом и, вышедши на ступеньки, благоразумно принялись считать, чтобы увериться, все ли красавицы выйдут из лавки; но, по несчастию (говорят, ворона умеет считать только до четырёх), наши маменьки умели считать только до десяти: не мудрено же, что они обочлись и отправились домой с десятью девушками, наблюдая прежний порядок и благочиние, а одиннадцатую позабыли в магазине.
Едва толпа удалилась, как заморский басурманин тотчас дверь на запор и к красавице; всё с неё долой: и шляпку, и башмаки, и чулочки, оставил только, окаянный, юбку да кофточку; схватил несчастную за косу, поставил на полку и покрыл хрустальным колпаком.
Сам же за перочинный ножичек, шляпку в руки и с чрезвычайным проворством ну с неё срезывать пыль, налетевшую с мостовой; резал, резал, и у него в руках очутились две шляпки, из которых одна чуть было не взлетела на воздух, когда он надел её на столбик; потом он так же осторожно срезал тиснёные цветы на материи, из которой была сделана шляпка, и у него сделалась ещё шляпка; потом ещё раз — и вышла четвёртая шляпка, на которой был только оттиск от цветов; потом ещё — и вышла пятая шляпка простенькая; потом ещё, ещё — и всего набралось у него двенадцать шляпок; то же, окаянный, сделал и с платьицем, и с шалью, и с башмачками, и с чулочками, и вышло у него каждой вещи по дюжине, которые он бережно уклал в картон с иностранными клеймами… и всё это, уверяю вас, он сделал в несколько минут.
— Не плачь, красавица, — приговаривал он изломанным русским языком, — не плачь! тебе же годится на приданое!
Когда он окончил свою работу, тогда прибавил:
— Теперь и твоя очередь, красавица!
С сими словами он махнул рукою, топнул; на всех часах пробило тринадцать часов, все колокольчики зазвенели, все органы заиграли, все куклы запрыгали, и из банки с пудрой выскочила безмозглая французская голова; из банки с табаком чуткий немецкий нос с ослиными ушами; а из бутылки с содовою водою туго набитый английский живот. Все эти почтенные господа уселись в кружок и выпучили глаза на волшебника.
— Горе! — вскричал чародей.
— Да, горе! — отвечала безмозглая французская голова, — пудра вышла из моды!
— Не в том дело, — проворчал английский живот, — меня, словно пустой мешок, за порог выкидывают.
— Ещё хуже, — просопел немецкий нос, — на меня верхом садятся, да ещё пришпоривают.
— Всё не то! — возразил чародей, — всё не то! ещё хуже; русские девушки не хотят больше быть заморскими куклами! вот настоящее горе! продолжись оно — и русские подумают, что они в самом деле такие же люди.
— Горе! горе! — закричали в один голос все басурмане.
— Надобно для них выдумать новую шляпку, — говорила голова.
— Внушить им правила нашей нравственности, — толковал живот.
— Выдать их замуж за нашего брата, — твердил чуткий нос.
— Всё это хорошо! — отвечал чародей, — да мало! Теперь уже не то, что было! На новое горе новое лекарство; надобно подняться на хитрости!
Думал, долго думал чародей, наконец махнул ещё рукою, и пред собранием явился треножник, мариина баня и реторта, и злодеи принялись за работу.
В реторту втиснули они множество романов мадам Жанлис, Честерфильдовы письма, несколько заплесневелых сентенций, канву, итальянские рулады, дюжину новых контрадансов, несколько выкладок из английской нравственной арифметики и выгнали из всего этого какую-то бесцветную и бездушную жидкость. Потом чародей отворил окошко, повёл рукою по воздуху Невского проспекта и захватил полную горсть городских сплетней, слухов и рассказов; наконец из ящика вытащил огромный пук бумаг и с дикою радостию показал его своим товарищам; то были обрезки от дипломатических писем и отрывки из письмовника, в коих содержались уверения в глубочайшем почтении и истинной преданности; всё это злодеи, прыгая и хохоча, ну мешать с своим бесовским составом: французская голова раздувала огонь, немецкий нос размешивал, а английский живот, словно пест, утаптывал.
Когда жидкость простыла, чародей к красавице: вынул, бедную, трепещущую, из-под стеклянного колпака и принялся из неё, злодей, вырезывать сердце! О! как страдала, как билась бедная красавица! как крепко держалась она за своё невинное, своё горячее сердце! с каким славянским мужеством противилась она басурманам. Уже они были в отчаянии, готовы отказаться от своего предприятия, но, на беду, чародей догадался, схватил какой-то маленький чепчик, бросил на уголья — чепчик закурился, и от этого курева красавица одурела.
Злодеи воспользовались этим мгновением, вынули из неё сердце и опустили его в свой бесовский состав. Долго, долго они распаривали бедное сердце русской красавицы, вытягивали, выдували, и когда они вклеили его в своё место, то красавица позволила им делать с собою всё, что было им угодно. Окаянный басурманин схватил её пухленькие щёчки, маленькие ножки, ручки и ну перочинным ножом соскребать с них свежий славянский румянец и тщательно собирать его в баночку с надписью rouge vegetal; и красавица сделалась беленькая-беленькая, как кобчик; насмешливый злодей не удовольствовался этим; маленькой губкой он стёр с неё белизну и выжал в сткляночку с надписью: lait de concombre, и красавица сделалась жёлтая, коричневая; потом к наливной шейке он приставил пневматическую машину, повернул — и шейка опустилась и повисла на косточках; потом маленькими щипчиками разинул ей ротик, схватил язычок и повернул его так, чтобы он не мог порядочно выговорить ни одного русского слова; наконец затянул её в узкий корсет; накинул на неё какую-то уродливую дымку и выставил красавицу на мороз к окошку. Засим басурмане успокоились; безмозглая французская голова с хохотом прыгнула в банку с пудрою; немецкий нос зачихал от удовольствия и убрался в бочку с табаком; английский живот молчал, но только хлопал по полу от радости и также уплёлся в бутылку с содовою водою; и всё в магазине пришло в прежний порядок, и только стало в нём одною куклою больше!
Между тем время бежит да бежит; в лавку приходят покупщики, покупают паутинный газ и мушиные глазки, любуются и на куколок. Вот один молодой человек посмотрел на нашу красавицу, задумался, и как ни смеялись над ним товарищи, купил её и принёс к себе в дом. Он был человек одинокий, нрава тихого, не любил ни шума, ни крика; он поставил куклу на видном месте, одел, обул её, целовал её ножки и любовался ею, как ребёнок. Но кукла скоро почуяла русский дух: ей понравилось его гостеприимство и добродушие. Однажды, когда молодой человек задумался, ей показалося, что он забыл о ней, она зашевелилась, залепетала; удивлённый, он подошёл к ней, снял хрустальный колпак, посмотрел: его красавица кукла куклою. Он приписал это действию воображения и снова задумался, замечтался; кукла рассердилась: ну опять шевелиться, прыгать, кричать, стучать об колпак, ну так и рвётся из-под него.
— ?Неужели ты в самом деле живёшь? — говорил ей молодой человек, — если ты в самом деле живая, я тебя буду любить больше души моей; ну, докажи, что ты живёшь, вымолви хотя словечко!
— Пожалуй! — сказала кукла, — я живу, право живу.
— Как! ?ты можешь и говорить? — воскликнул молодой человек, — о, какое счастие! ?Не обман ли это? Дай мне ещё раз увериться, говори мне о чём-нибудь!
— Да об чём мы будем говорить?
— Как об чём? на свете есть добро, есть искусство!..
— Какая мне нужда до них! — отвечала кукла, — это всё очень скучно!
— ?Что это значит? ?Как скучно? ?Разве до тебя ещё никогда не доходило, что есть на свете мысли, чувства?..
— А, чувства! ?чувства? знаю, — скоро проговорила кукла, — чувства почтения и преданности, с которыми честь имею быть, милостивый государь, вам покорная к услугам…
— Ты ошибаешься, моя красавица; ты смешиваешь условные фразы, которые каждый день переменяются, с тем, что составляет вечное, незыблемое украшение человека.
— ?Знаешь ли, что говорят? — прервала его красавица, — одна девушка вышла замуж, но за ней волочится другой, и она хочет развестися. Как это стыдно!
— ?Что тебе нужды до этого, моя милая? подумай лучше о том, как многого ты на свете не знаешь; ты даже не знаешь того чувства, которое должно составлять жизнь женщины; это святое чувство, которое называют любовью; которое проникает всё существо человека; им живёт душа его, оно порождает рай и ад на земле.
— Когда на бале много танцуют, то бывает весело, когда мало, так скучно, — отвечала кукла.
— Ах, лучше бы ты не говорила! — вскричал молодой человек, — ты не понимаешь меня, моя красавица!
И тщетно он хотел её образумить: приносил ли он ей книги — книги оставались неразрезанными; говорил ли ей о музыке души — она отвечала ему итальянскою руладою; показывал ли картину славного мастера — красавица показывала ему канву.
И молодой человек решился каждое утро и вечер подходить к хрустальному колпаку и говорить кукле: «Есть на свете добро, есть любовь; читай, учись, мечтай, исчезай в музыке; не в светских фразах, но в душе чувства и мысли».
Кукла молчала.
Однажды кукла задумалась, и думала долго. Молодой человек был в восхищении, как вдруг она сказала ему:
— Ну, теперь знаю, знаю; есть на свете добродетель, есть искусство, есть любовь, не в светских фразах, но в душе чувства и мысли. Примите, милостивый государь, уверения в чувствах моей истинной добродетели и пламенной любви, с которыми честь имею быть…
— О! перестань, бога ради, — вскричал молодой человек, — если ты не знаешь ни добродетели, ни любви, то по крайней мере не унижай их, соединяя с поддельными, глупыми фразами…
— Как не знаю! — вскричала с гневом кукла, — на тебя никак не угодишь, неблагодарный! Нет, — я знаю, очень знаю: есть на свете добродетель, есть искусство, есть любовь, как равно и почтение, с коими честь имею быть…
Молодой человек был в отчаянии. Между тем кукла была очень рада своему новому приобретению; не проходило часа, чтоб она не кричала: есть добродетель, есть любовь, есть искусство, — и не примешивала к своим словам уверений в глубочайшем почтении; идёт ли снег — кукла твердит: есть добродетель! — принесут ли обедать — она кричит: есть любовь! — и вскоре дошло до того, что это слово опротивело молодому человеку. Что он ни делал: говорил ли с восторгом и умилением, доказывал ли хладнокровно, бесился ли, насмехался ли над красавицею — всё она никак не могла постигнуть, какое различие между затверженными ею словами и обыкновенными светскими фразами; никак не могла постигнуть, что любовь и добродетель годятся на что-нибудь другое, кроме письменного окончания.
И часто восклицал молодой человек: «Ах, лучше бы ты не говорила!»
Наконец он сказал ей:
— Я вижу, что мне не вразумить тебя, что ты не можешь к заветным, святым словам добра, любви и искусства присоединить другого смысла, кроме почтения и преданности… Как быть! Горько мне, но я не виню тебя в этом. Слушай же, всякий на сём свете должен что-нибудь делать; не можешь ты ни мыслить, ни чувствовать; не перелить мне своей души в тебя; так занимайся хозяйством по старинному русскому обычаю, — смотри за столом, своди счёты, будь мне во всём покорна; когда меня избавишь от механических занятий жизни, я — правда, не столько тебя буду любить, сколько любил бы тогда, когда бы души наши сливались, — но всё любить тебя буду.
— ?Что я за ключница? — закричала кукла, рассердилась и заплакала, — ?разве ты затем купил меня? Купил — так лелей, одевай, утешай. Что мне за дело до твоей души и до твоего хозяйства! Видишь, я верна тебе, я не бегу от тебя, — так будь же за то благодарен, мои ручки и ножки слабы; я хочу и люблю ничего не делать, не думать, не чувствовать, не хозяйничать, — а твоё дело забавлять меня.
И в самом деле, так было. Когда молодой человек занимался своею куклою, когда одевал, раздевал её, когда целовал её ножки — кукла была и смирна и добра, хоть и ничего не говорила; но если он забудет переменить её шляпку, если задумается, если отведёт от неё глаза, кукла так начнёт стучать о свой хрустальный колпак, что хоть вон беги. Наконец не стало ему терпения: возьмёт ли он книгу, сядет ли обедать, ляжет ли на диван отдохнуть, — кукла стучит и кричит, как живая, и не даёт ему покоя ни днём, ни ночью; и стала его жизнь — не жизнь, но ад. Вот молодой человек рассердился; несчастный не знал страдания, которые вынесла бедная красавица; не знал, как крепко она держалась за врождённое ей природою сердце, с какою болью отдала его своим мучителям, или учителям, — и однажды спросонья он выкинул куклу за окошко; за то все проходящие его осуждали, однако же куклу никто не поднял.
?А кто всему виною? сперва басурмане, которые портят наших красавиц, а потом маменьки, которые не умеют считать дальше десяти. Вот вам и нравоучение.

VIII. Та же сказка, только на изворот

Мне всё кажется, что я перед ящиком с
куклами; гляжу, как движутся передо мною
человечки и лошадки; часто спрашиваю себя,
не обман ли это оптический; играю с ними,
или, лучше сказать, мною играют, как куклою;
иногда, забывшись, схвачу соседа за деревянную
руку и тут опомнюсь с ужасом.

Гёте. Вертер. — Перевод Рожалина

Хорошо вам, моя любезная пишущая, отчасти читающая и отчасти думающая братия! хорошо вам на высоких чердаках ваших, в тесных кабинетах, между покорными книгами и молчаливой бумагой! Из слухового окошка, а иногда, извините, и из передней вы смотрите в гостиную; из неё доходят до вас непонятный говор, шарканье, фраки, лорнеты, поклоны, люстры, и только; ?за что ж вы так сердитесь на гостиные? смешно слушать! вы, опять извините за сравнение, право не я виноват в нём, — вы вместе с лакеем сердитесь, зачем барин ездит четвернёю в покойной карете, зачем он просиживает на бале до четырёх часов утра, зачем из бронзы вылитая Страсбургская колокольня считает перед ним время, зачем Рафаэль и Корреджио висят перед ним в золотых рамах, зачем он говорит другому вежливости, которым никто не верит; — ?разве в том дело? ?Господи, Боже мой! Когда выйдут из обыкновения пошлые нежности и приторные мудрования о простом, искреннем, откровенном семейственном круге, где к долгу человечества причисляется: вставать в 7 часов, обедать в 2 1/2; и ложиться спать в 10? Ещё раз скажу: ?разве в том дело? ?Что может быть отвратительнее невежества, когда оно начинает вам поверять тайны своей нелепости? ?когда оно обнажает перед вами всё своё безобразие, всю низость души своей? — ?Что может быть несноснее, как видеть человека, которого приличие не заставляет скрывать свою щепетильную злость против всего священного на свете; который не стыдится ни глупости, ни своих бесчестных расчётов, словом, который откровенно глуп, откровенно зол, откровенно подл и проч. и проч.? ?Зачем нападаете вы на то состояние общества, которое заставляет глупость быть благоразумною, невежество — стыдливым, грубое нахальство — скромным, спесивую гордость — вежливою? ?которое многолюдному собранию придаёт всю прелесть пустыни, в которой спокойно и бессмысленно журчат волны ручья, не обижая души ни резко нелепою мыслию, ни низко униженным чувством? Подумайте хорошенько: ?все эти вещи, заклеймённые названием приличий, может быть, не сами ли собою родились от непрерывающегося хода образованности? ?не суть ли они дань уважения, которую посредственность невольно приносит уму, любви, просвещению, высокому смирению духа? ?Они не туман ли пред светом какого-то нового мира, который чудится царям людских мнений, как некогда, в другие веки, чудились им открытие новой части земного шара, обращение крови, паровая машина и над чем люди так усердно смеялись?
Нет, господа, вы не знаете общества! вы не знаете его важной части — гостиных! вы не знаете их зла и добра, их Озириса и Тифона. И оттого достигают ли ваши эпиграммы своей цели? Если бы вы посмотрели, как смеются в гостиных, смотря мимоходом на ваши сражения с каким-то фантомом! смотря, как вы плачете, вы негодуете, до истощения издеваетесь над чем-то несуществующим! О! если бы вы положили руку на истинную рану гостиных, не холодный бы смех вас встретил; вы бы грустно замолкли, или бы от мраморных стен понёсся плач и скрежет зубов.
Попались бы вы в уголок между двумя диванами, где дует сквозной перекрёстный студёный ветер, от которого стынет грудь, мёрзнет ум и сердце перестаёт биться! Хотел бы я посмотреть, как бы вы вынесли эту простуду! достало ли бы у вас в душе столько тепла, чтобы заметить, как какая-нибудь картина Анджело, купленная тщеславием, сквозь холодную оболочку приличий невзначай навеяла поэзию на душу существа по-видимому бесцветного, бесчувственного; как аккорды Моцарта и Бетховена и даже Россини проговорили утончённым чувствам яснее ваших нравоучений; как в причуде моды перенеслись в гостиную семена какой-нибудь новой мысли, только что разгаданной человечеством, как будто в цветке, которую пришлец из стран отдалённых небрежно бросил на почву и сам, не ожидая того, обогатил её новым чудом природы.
?Но где я?.. простите меня, почтенный читатель: я обещал вам сказку и залетел в какие-то заоблачные мудрования… то-то привычка! точно, она хуже природы, которая сама так скучна в описаниях наших стихотворцев и романистов! Простите и вы меня, моя любезная пишущая братия! я совсем не хотел с вами браниться; напротив, я начал эти строки с намерением сказать вам комплимент, дёрнул же меня лукавый, простите, Бога ради простите, вперёд не буду.
Я начал, помнится, так: хорошо вам, моя любезная пишущая братия, на высоких чердаках ваших, в тёплых кабинетах, окружённая книгами и бумагами и проч., и проч.; вслед за сим я хотел вам сказать следующее:
Я люблю вас, и люблю потому, что с вами можно спорить; положим, что мы противных мнений, ну, с вами, разумеется за исключением тех, с которыми говорить запрещает благопристойность, с вами потолкуешь, поспоришь, докажешь, вы знаете, что против логики спорить нельзя — и концы в воду, вы согласитесь; в гостиных не то; гостиная, как женщина, о которой говорит Шекспир, что с нею бьёшься три часа, доказываешь, доказываешь — она согласилась, ?вы кончили, ?вы думали убедить её? ничего не бывало: она отвечает вам — и ?что же? опять то ж, что говорила сначала; начинай ей доказывать сызнова! такая в ней постоянная мудрость. В подобных случаях, вы сами можете рассудить, спорить невозможно, а надлежит слепо соглашаться. Так поступил и я; лукавый дёрнул меня тиснуть предшедшую сказку в одном альманахе и ещё под чужим именем, нарочно, чтобы меня не узнали: так нет, сударь, догадались! Если бы вы знали, какой шум подняли мои дамы и что мне от них досталось! хором запели мне: «Мы не куклы; мы не хотим быть куклами, прошло то время, когда мы были куклами; мы понимаем своё высокое значение; мы знаем, что мы душа этого четвероногого животного, которое называют супругами». Ну так, что я хоть в слёзы — однако ж слёзы радости, мой почтенный читатель! Этого мало: вывели на справку всю жизнь красавицы, не хуже моего Ивана Севастьяныча Благосердова, собрали, едва ли не по подписке, следующую статью и приказали мне приобщить её к таковым же; нечего делать, должно было повиноваться; читайте, но уже за неё браните не меня, а кого следует; потому что мне и без того достанется за мои другие сказки; увы! я знаю, не пощадят причуд воображения за горячее, неподкупное, но горькое чувство. Читайте ж:

Деревянный гость,
или сказка об очнувшейся кукле
и господине Кивакеле
Итак, бедная кукла лежала на земле, обезображенная, всеми покинутая, презренная, без мысли, без чувства, без страдания; она не понимала своего положения и твердила про себя, что она валяется на полу для изъявления глубочайшего почтения и совершённой преданности…
В это время проходил прародитель славянского племени, тысячелетний мудрец, пасмурный, сердитый на вид, но добрый, как всякий человек, обладающий высшими знаниями. Он был отправлен из древней славянской отчизны — Индии к Северному полюсу по весьма важному делу: ему надлежало вымерить и математически определить, много ли в продолжение последнего тысячелетия выпарилось глупости из скудельного человеческого сосуда и много ли прилилось в него благодатного ума. Задача важная, которую давно уже решила моя почтенная бабушка, но которую индийские мудрецы всё ещё стараются разрешить посредством долгих наблюдений и самых утончённых опытов и исчислений — не на что им время терять!
Как бы то ни было, индийский мудрец остановился над бедною куклою, горькая слеза скатилась с его седой ресницы, канула на красавицу, и красавица затрепетала какою-то мёртвою жизнию, как обрывок нерва, до которого дотронулся магический прутик.
Он поднял её, овеял гармоническими звуками Бетховена, свёл на лицо её разноцветные, красноречивые краски, рассыпанные по созданиям Рафаэля и Анджело, устремил на неё магический взор свой, в котором, как в бесконечном своде, отражались все вековые явления человеческой мудрости; — и прахом разнеслись нечестивые цепи обезьянного чародейства вместе с испарениями старого чепчика, и новое сердце затрепетало в красавице, высоко поднялася душистая грудь, и снова свежий славянский румянец вспыхнул на щеках её; наконец мудрец произнёс несколько таинственных слов на древнем славянском языке, который иностранцы называют санскритским, благословил красавицу поэзией Байрона, Державина и Пушкина, вдохнул ей искусство страдать и мыслить и продолжал путь свой.
И в красавице жизнь живёт, мысль пылает, чувство горит; вся природа улыбается ей радужными лучами; нет китайских жемчужин в нити её существования, каждая блещет светом мечты, любви и звуков…
И помнит красавица своё прежнее ничтожество; с стыдом и горем помышляет о нём и гордится своею новою прелестию, гордится своим новым могуществом, гордится, что понимает своё высокое назначение.
Но злодеи, которых чародейская сила была поражена вдохновенною силою индийского мудреца, не остались в бездействии. Они замыслили новый способ для погубления славянской красавицы.
Однажды красавица заснула; в поэтических грёзах ей являлись все гармонические видения жизни: и причудливые хороводы мелодий в безбрежной стране эфира; и живая кристаллизация человеческих мыслей, на которых радужно играло солнце поэзии, с каждою минутою всё более и более яснеющее; и пламенные, умоляющие взоры юношей; и добродетель любви; и мощная сила таинственного соединения душ. То жизнь представлялась ей тихими волнами океана, которые весело рассекала ладья её, при каждом шаге вспыхивая игривым фосфорическим светом; то она видела себя об руку с прекрасным юношею, которого, казалось, она давно уже знала; где-то в незапамятное время, как будто ещё до её рождения, они были вместе в каком-то таинственном храме без сводов, без столпов, без всякого наружного образа; вместе внимали какому-то торжественному благословению; вместе преклоняли колена пред невидимым алтарём любви и поэзии; их голоса, взоры, чувства, мысли сливались в одно существо; каждое жило жизнию другого, и, гордые своей двойною гармоническою силою, они смеялись над пустыней могилы, ибо за нею не находили пределов бытию любви человеческой…
Громкий хохот пробудил красавицу, — она проснулась, — какое-то существо, носившее человеческий образ, было пред нею; в мечтах ещё не улетевшего сновидения ей кажется, что это прекрасный юноша, который являлся её воображению, протягивает руки — и отступает с ужасом.
Перед нею находилось существо, которое назвать человеком было бы преступление; брюшные полости поглощали весь состав его; раздавленная голова качалась беспрестанно, как бы в знак согласия; толстый язык шевелился между отвисшими губами, не произнося ни единого слова; деревянная душа сквозилась в отверстия, занимавшие место глаз, и на узком лбе его насмешливая рука написала: Кивакель.
Красавица долго не верила глазам своим, не верила, чтобы до такой степени мог быть унижен образ человеческий. Но она вспомнила о своём прежнем состоянии, вспомнила все терзания, ею понесённые, подумала, что чрез них перешло и существо, пред нею находившееся; в её сердце родилось сожаление о бедном Кивакеле, и она безропотно покорилась судьбе своей; гордая искусством любви и страдания, которое передал ей мудрец востока, она поклялась посвятить жизнь на то, чтобы возвысить, возродить грубое, униженное существо, доставшееся на её долю, и тем исполнить высокое предназначение женщины в этом мире.
Сначала её старания были тщетны: что она ни делала, что ни говорила — Кивакель кивал головою в знак согласия — и только: ничто не достигало до деревянной души его. После долгих усилий красавице удалось как-то механически скрепить его шаткую голову, ?но что же вышло? Она не кивала более, но осталась совсем неподвижною, как и всё тело. Здесь началась новая долгая работа: красавице удалось и в другой раз придать тяжёлому туловищу Кивакеля какое-то искусственное движение.
Достигши до этого, красавица начала размышлять, как бы пробудить какое-нибудь чувство в своём товарище: она долго старалась раздразнить в нём потребность наслаждения, разлитую природой по всем тварям; представляла ему все возможные предметы, которые только могут расшевелить воображение животного; но Кивакель, уже гордый своими успехами, сам избрал себе наслаждение: толстыми губами стиснул янтарный мундштук, и облака табачного дыма сделались его единственным, непрерывным поэтическим наслаждением.
Ещё безуспешнее было старание красавицы вдохнуть в своего товарища страсть к какому-нибудь занятию; к чему-нибудь, о чём бы он мог вымолвить слово, по чему он мог бы узнать, что существует нечто такое, что называется мыслить; но гордый Кивакель сам выбрал для себя и занятие: лошадь сделалась его наукою, искусством, поэзиею, жизнию, любовью, добродетелью, преступлением, верою; он по целым часам стоял, устремивши благоговейный взор на это животное, ничего не помня, ничего не чувствуя, и жадно впивал в себя воздух его жилища.
Тем и кончилось образование Кивакеля; каждое утро он вставал с утренним светом; пересматривал восемьдесят чубуков, в стройном порядке пред ним разложенных; вынимал табачный картуз; с величайшим тщанием и сколь можно ровнее набивал все восемьдесят трубок; садился к окошку и молча, ни о чём не думая, выкуривал все восемьдесят одну за другою: сорок до и сорок после обеда.
Изредка его молчание прерывалось восторженным, из глубины сердца вырвавшимся восклицанием при виде проскакавшей мимо него лошади; или он призывал своего конюшего, у которого после глубокомысленного молчания с важностию спрашивал:
— ?Что лошади?
— Да ничего.
— ?Стоят на стойле? ?не правда ли? — продолжал господин Кивакель.
— Стоят на стойле.
— Ну то-то же…
Тем оканчивался разговор, и снова господин Кивакель принимался за трубку, курил, курил, молчал и не думал.
Так протекли долгие годы, и каждый день постоянно господин Кивакель выкуривал восемьдесят трубок и каждый день спрашивал конюшего о своей лошади.
Тщетно красавица призывала на помощь всю силу воли, чувства, ума и воображения; тщетно призывала на помощь молитву — души вдохновение; тщетно старалась пленить деревянного гостя всеми чарами искусства; тщетно устремляла на него свой магнетический взор, чтобы им пересказать ему то, чего не выговаривает язык человека; тщетно терзалась она; тщетно рвалась; ни её слова, ни её просьбы, ни отчаяние, ни та горькая язвительная насмешка, которая может вырваться лишь из души глубоко оскорблённой, ни те слёзы, которые выжимает сердце от долгого беспрерывного томительного страдания — ничто даже не проскользнуло по душе господина Кивакеля.
Напротив, обжившись хозяином в доме, он стал смотреть на красавицу как на рабу свою; горячо сердился за её упрёки; не прощал ей ни одной минуты самозабвения; ревниво следил каждый невинный порыв её сердца, каждую мысль её, каждое чувство; всякое слово, непохожее на слова, им произносимые, он называл нарушением законов божеских и человеческих; и иногда в свободное от своих занятий время, между трубкою и лошадью, он читал красавице увещания, в которых восхвалял своё смиренномудрие и осуждал то, что он называл развращением ума её…
Наконец мера исполнилась. Мудрец Востока, научивший красавицу искусству страдать, не передал ей искусства переносить страдания; истерзанная, измученная своею ежеминутною лихорадочною жизнию, она чахла, чахла — и скоро бездыханный труп её Кивакель снова выкинул из окошка.
Проходящие осуждали её больше прежнего.

LI 7.05.22

 2005    Леон Неф  Дневник д. человечка    2005

У меня нет Бога. Но зато есть весь мир. И все вожделения его.
 Когда сумятица жизни превращается в художественную ткань, из неё можно скроить и цветастый камзол шута и белый саван.
Бутылки нынче пошли такие умные, такие дрессированные, особенно пустые Скажешь им: "К ноге!" - и сразу же у ног целый взвод застыл по стой-ке смирно.
...
Ему дай волю! Всю жизнь пролежал бы на боку с цигаркой в зубах.
Он - это я! Но я - это не он.
...
Не знаю, что почём... Не знаю жизни? ни светской, ни великосветской... Не знаю, почём кг. мяса на рынке. Но зато хорошо знаю, почём кг. картошки. Но это знание радости мне не приносит.
Мой любимый идеал - любовь без одеял. Но всё в прошлом - и любовь, и идеалы.
От прошлого осталось лишь одеяло, из которого вата лезет. И пьяный храп жены в соседней комнате, и сонные вопли матери, и вечный гул машин за окном.
...
Вышел на улицу мусор выбросить. И увидел у мусорных контейнеров прямо на сырой земле два огромных кулька с пустыми бутылками.
Совсем зажрались! Бутылки лень сдать.
Выбросил мусор, взял оба кулька и отнёс домой. В подарок Татьяне!
Как-никак облегчение. Умаялась, бедная, бродить вокруг дома по ночам, собирая бесчисленные пустые бутылки, чтоб купить полную.
позвонила Дашенька:
"Поздравляю! Ты опять дедушка!
Малявка в реанимации, но врачи говорят, что ничего серьёзного.
Наглотался околоплодных вод и подхватил какую-то инфекцию.
Скоро выпустят!"
...
Включил кухонное радио и услыхал прелестную песенку: "Я Золотая рыбка, во рту моём улыбка..." А у меня ни рыбки, ни денег. А талант на хлеб не намажешь.
...
Из всех моих эротических миниатюр мне самому нравится почему-то лишь эта, изящная, но безмозглая»..  /См. ниже./
Кондом - наш дом, миледи! А вы, увы, не дом.
Собачья будка!
...
Вкусы у всех разные, но все мы одинаковы: прекрасны и безобразны, как член зелёной мартышки.
...
Об интеллекте членов Верховного Совета спорить не будем. Не в интеллекте счастье.
...
Оранжевое небо, оранжевое солнце, оранжевые мы».. Оранжевая революция продолжается.
Поймал Золотую рыбку и заказал Золотой унитаз и новое корыто. 0 живых - хорошо или ничего. А мёртвым - всё до лампады!
...
Развлекался с Костлявой, лёжа на смертном одре.
Коса у неё, как у Юлечки, но вид, конечно, мизерабельный.
Боже, опять Выборы! Опять менять опят на бледные поганки.




Написано веб-клиентом Swiftpen.

Tags: ТВОРЧЕСТВО, ПЬЯНСТВО И ЛИТЕРАТУРА

Золотой пояс
"В 1433 году во время свадьбы Василия Васильевича его мать, Софья Витовна, сорвала драгоценный золотой пояс с другого Василия - сына Юрия Дмитриевича".
Лев Николаевич Гумилев, "От Руси к России"

Наверное, вы слышали об этом скандале, ведь слухи живут веками. Ну, или видели картину Павла Петровича Чистякова "Софья Витовна срывает золотой пояс с князя Василия Косого". Только вот неясно, отчего это она так разбушевалась? То ли оттого, что выпила лишнего на свадьбе сына, то ли после восшествия Василия Васильевича на великокняжеский престол решила, что отныне ей все позволено?
Конечно, это вопрос не бытовой, да и золотой пояс не просто деталь туалета, а символ, в данном случае, преемственности высшей власти.

И история эта началась давно - с соперничества княжеств за высшую власть на Руси в XIV веке. Распри между Суздалью и Москвой закончились миром и заключением двух браков: великий князь Суздальский Нижегородский Дмитрий Константинович отдал свою старшую дочь Марию за сына московского тысяцкого Василия Вельяминова Ивана, а вторая дочь, Евдокия, вышла за московского князя Дмитрия Ивановича, будущего героя Куликовской битвы. Само собой, свадьба Евдокии имела политическое значение и потому Тесть преподнес зятю в знак примирения богатый дар - золотой пояс.

Иван Васильевич Вельяминов, очевидно, считал иначе - раз он женится на старшей дочери, то и главный свадебный подарок должен достаться ему. Во всяком случае, во время праздничной суеты золотой пояс внезапно исчез. Его искали, не нашли и, что ж делать, примирились с потерей…которая до поры лежала на самом дне в воровском сундуке. Извлекли золотой пояс лишь 67 лет спустя, на свадьбе внука Дмитрия Донского, Василия Васильевича. Но за эти годы произошло много важных событий. Начнем с того, что судьба Ивана Вельяминова оказалась трагичной.

Его свояк, Дмитрий Донской, уничтожил должность тысяцкого, о которой мечтал Вельяминов. Обидевшись, он бежал к главному врагу Москвы - тверскому князю. Оттуда Иван Васильевич бежал в Орду, там отыскал какого-то колдуна, которого отправил на реку Вожу, где в то время стоял князь Дмитрий с войском. Волшебника отловили и сослали подальше, а его заказчика отловили в Серпухове, перевезли в Москву, где привселюдно казнили на Кучковом поле за предательство. Это была первая публичная казнь.

В 1389 году, через девять лет после Куликовской битвы, умер Дмитрий Донской. Великим князем стал его сын, Василий. Тридцать пять лет вместе с ним правила Русью Софья Витовна. Задолго до своей кончины Василий Дмитриевич составил завещание, по которому власть после него должна была перейти к его брату Юрию, следующему за ним по старшинству. Но после смерти великого князя, последовавшей  в 1425 году, неожиданно появилось новое завещание, по которому верховную власть в стране должен был унаследовать его сын, десятилетний князь Василий Васильевич. Эта неожиданная перемена вызвало возмущение, в первую очередь Юрия Дмитриевича Звенигородского, брата великого князя. Открыто говорили о подмене завещания и указывали на автора подлога - Софью Витовну, расстаравшуюся ради родного сына. Великая княгиня вызвала к себе митрополита Фотия и с его помощью составила послание в Звенигород князю Юрию, дабы он признал власть нового великого князя, для чего и явился бы в Москву.

Князь Звенигородский - человек умный, понял, что его заманивают в ловушку и, поскольку обстоятельства для него складывались на тот момент не самым благоприятным образом, отбыл на запад - в свою вторую отчину, Галич ( речь идет не об украинском городе, а о русском, что в Костромской области). На послание великой княгини он ответил, что вернется и еще поборется за престол, принадлежащий его по праву старшинства в роду, установленного еще при Ярославе Мудром.

После этого обе стороны - Юрия и Софьи Витовны, начали готовиться к войне. Но "хитрая баба литовская" сделала ход, который отбил у князя Юрия открыто выступать против нее: она обратилась за помощью к любящему ее отцу, могущественному великому князю литовскому Витовту. Тому ничего не стоило ударить по Галичу и разбить войска Юрия и его союзников. Звенигородский  князь понял, что потерпел поражение еще до начала боевых действий. Поражение не полное, а только первый раунд борьбы. И сделал ответный дипломатический ход - отправился за ярлыком на великое княжение в Орду. У него была полная уверенность в успехе этого предприятия, ведь влиятельный ордынская мурза Тегиня был его закадычным другом.

Но, увы, Юрий недооценил степени женского коварства. Ответный удар Софьи был гениально прост. Она вызвала к себе ловкого боярина Ивана Дмитриевича Всеволожского и ударила прямо и сразу изо всех орудий: "Добудешь Василию великокняжеский ярлык - женю его на твоей дочери".  Нетрудно предугадать, как он оторопел от такого предложения: его дочь - великая княгиня! Ну, и уж конечно наизнанку вывернулся, только бы добыть ярлык для предполагаемого жениха дочери. И сделал это…талантливо.

В Орде Всеволожский оказался одновременно с князем Юрием Дмитриевичем. И сумел обратить главный козырь князя - дружбу с мурзой Тегиней, против него же. Он дал князю высказаться, дождался, пока тот уйдет, а потом напрямую спросил у ханского совета:
- Хотите иметь над собой Тегиню? Так и будет, если великим русским князем станет его друг Юрий.
Довод показался очень веским - мурзу в Орде боялись и люто ненавидели, у него было множество врагов. Потому и проголосовали за, на тот момент семнадцатилетнего, московского князя.
Ирония ситуация состояла в том, что это был чистый блеф - русские князья не делали мурз и нойонов ханами: не было на то ни сил, ни возможностей.

Боярин возвращался победителем - мало того, что он выполнил условие, поставленное великой княгиней, но добился еще и от самого Василия подтверждение обещания. Он был уверен, что вскоре станет ровней Софье Витовне, будет ее запросто называть свекрухой. Ан нет! "Хитрая баба литовская" сильно удивила боярина и во второй раз. Очень красочно изобразила воображаемую сцену встречи Софьи Витовны с Всеволожским Лариса Николаевна Васильева в своей книги "Жены русской короны": "…в Москве, когда Всеволожский напомнил Софии ее же слова, она широко раскрыла глаза:

- Я? Обещала? Да, да, был какой-то разговор. Помилуй, великому князю не подобает твоя боярышня. Нужна княжна, если нет королевны.

Сама, лукавая, уже выбрала жену Василию II - серпуховскую княжну Марию, правнучку Ольгерда Литовского, свою родственницу.
Обиженный Всеволожский переметнулся в стан Юрия Звенигородского".

Иван Дмитриевич поклялся отомстить. И обещанное исполнил. В его руках был совершенно убийственный аргумент: тот самый золотой пояс, который перешел к нему как приданое, когда он взял в жены дочь казненного Ивана Васильевича Вельяминова. Боярин знал историю этого пояса и придумал, как лучше всего использовать этот козырь против  коварной Софьи - он подарил золотой пояс сыну князя Юрия Звенигородского, Василию Косому, женившему на его внучке.
Вряд ли князь Василий знал о том, что вещь  краденная и, принаряжаясь на свадьбу великого князя, надел этот пояс.

Великая княгиня тут же узнала его - смотрела неотрывно, понимая, что этот пояс - будто негласный символ преемственности высшей власти. Мол, ты обманом захватила то, что тебе по праву не принадлежит, а пояс, принадлежавший еще великому князю Дмитрию Константиновичу, подаренный Дмитрию Донскому - на талии его внука, Василия Косого, настоящего великого князя Руси!

Не стерпела хитрая интриганка - вскрикнула, сорвала пояс, обвинила в воровстве и тем самым начала долгую, тяжелую и кровопролитную войну за власть. Возможно, боярин Всеволожский открыто и издевательски хохотал, наблюдая за Софьей - он отомстил!













Написано веб-клиентом Swiftpen.

Tags: русская история

"Хитрая баба литовская"
"Давно уже одевалась по-русски, пряча волосы, заплетенные в две тугие косы, дабы не отличаться от местных боярынь московских. И как это она далась на обман, связавши свою судьбу с этим сумасшедшим русичем и до горькой обиды женской ставшим уже родным ей человеком!"
Дмитрий Михайлович Балашов, "Государи московские VIII. Воля и власть"

Задолго до "женского века" в русской истории - от царствования Екатерины Первой до Екатерины Второй, Русью правила дочь великого литовского князя Витовта, жена великого князя Владимирского Василия Дмитриевича, мать великого князя Московского Василия Темного. Софья Витовна - женщина уникальной судьбы, достойная восхищения и преклонения. Вместо этого ее поначалу, как это водится, оболгали, а потом, что куда хуже, постарались забыть. Не вышло. Слишком яркой и независимой личностью она была. При этом, в отличие от немецких принцесс, ставших православными русскими русским императрицами, Софья оставалась верной своей первой родине и всегда в межгосударственных спорах отца и мужа, держала сторону Витовта. За что ей часто - чисто по-семейному, доставалось от мужа. Все равно - отмолчится и примется потихоньку за осуществление своей потаенной мечты - присоединения Русь к Литве.

Если эта затея осуществилась бы, то сейчас все было бы иначе: то ли Русь стала бы  католической, то ли, что вероятнее, Литва - православной. Однако, и XIV,и в XV веке, это были несопоставимые величины -  Литва и Русь!
Может быть даже и против своей воли, Софья все больше втягивалась в русскую жизнь, все больше жила заботами и чаяниями неродного для нее народа. Она ездила на богомолье к Сергию Радонежскому и в 1392 году, когда святой Сергий скончался, была на его отпевании. Ее заботами началось в Москве строительство Сретенского монастыря на том месте, где она вместе с москвичами встретила икону Владимирской Божией Матери. Вместе с мужем она, с 1404 года, ввела на Руси новое летоисчисление. Если прежде новый год начинался с марта, то теперь он стал исчисляться с сентября. Так и оставалось до петровской реформы.

В 1405 году София заказала иконописцу Андрею Рублеву роспись Благовещенского собора в Кремле.

Усилиями великокняжеской четы Русь, словно позабыв об Орде, расцветала и возвращала былой, еще с Киевской Руси, международный авторитет: в 1414 году Василий I и София Витовтовна выдали за греческого царя Иоанна Палеолога свою старшую дочь, Анну.
Может быть, по-настоящему православной "лихая литовская баба", как называли ее недоброжелатели, стала после чуда, явленного иконой Владимирской Богоматери.
Согласно легенде, эта святыня была написана евангелистом Лукой. Она бережно хранилась в Константинополе, откуда, в качестве приданного греческой принцессы прибыла в Киев, затем икона хранилась в Вышгородском храме, откуда и была вывезена Андреем Боголюбским  в Залескую Русь. Там, опять же согласно легенде, икона указала, какой именно город в Ростовской земле станет новой русской столицей - Владимир, откуда и название иконы, и где быть великокняжеской резиденции - в Боголюбово.

С тех пор икона хранилась во владимирском Успенском храме, а в 1395 году она была перевезена в Москву. На месте встречи ее был возведен Сретенский монастырь. Обстоятельства перенесения - на время, образа Владимирской Богоматери были исключительные и трагичные: в 1395 году войска великого тюркского воителя Тимура, иначе Тамерлана (1336 - 1405),расправившегося с Золотой Ордой, приближались к Москве, грозя уничтожить русскую столицу и ее жителей. И, хотя великий князь выехал в Коломну, чтобы не допустить врага к Москве, понятно, что эта задача была ему просто не по силам. Тут нужны были более многочисленные армии или …заступничество высших сил.
Тимур даже не стал тратить времени на сражение с Василием Дмитриевич, а, обойдя его, вплотную подошел к городским стенам: Москва лежала перед ним, как на ладони.

Узнав, что враг уже у ворот столицы, великий князь по совету матери своей Евдокии послал распоряжение митрополиту Киприану: срочно перенести чудотворную икону Богоматери в Москву. 26 августа 1395 года великая княгиня Евдокия и великая княгиня София в сопровождении князей, бояр и духовенства, старых и малых, здоровых и больных москвичей вышли навстречу чудотворному Образу. Увидев икону, все пали перед нею, и необъяснимые для столь тревожного случая чувства покоя и веры охватили всех.

Той же ночью Тамерлан увидел вещий сон: огромное небесное воинство, стоя на облаке, наплывает на него. Увидел он и образ женщины с младенцем на руках, а перед ней другую женщину, воздевшую руки в молитве. Вокруг женщин стояли суровые седобородые мужи. Они обратили на воителя гневные, горящие внутренним жаром, взоры и хором сказали, потребовали, чтобы Тимур тотчас же убрался прочь от Москвы.

Поутру эмир потребовал у своих мудрецов, чтобы они растолковали его сон-видение. И те объяснили, что женщина с младенцем на руках - это русская богиня, которая всегда заступается за русских и творит чудеса. Другая женщина, возносящая молитвы, это великая русская княгиня, а старцы - русские святые, которые, как и богиня, способны творить чудеса, а потому не стоит пренебрегать их требованиями.
Словом, многочисленное войско Тимура, не медля, снялось с места и ушло обратно в бескрайние степи. Ничего подобного у стен Москвы ранее не случалось, и люди уверовали в святое заступничество Богородицы. Стоит лишь отметить, что и Софья Витовна привиделась Тимуру - это она воздевала руки, моля Деву Марию спасти русский народ.

Поначалу икону вернули во Владимир, но потом прибегали к ее помощи еще несколько раз и, в конце концов, окончательно перевезли 23 июня 1480 года в новый, специально для того построенный, Успенский храм. Это перемещение иконы Владимирской Богоматери в Москву означало и окончательное утверждение новой духовной столицы Руси. Забегая наперед, скажем, что позже, с XVI века, со  времени правления Ивана Четвертого, почитание святого образа продолжало расти. В наше время церковное празднование Владимирской иконы совершается трижды в году: 26 августа - в память о чудесном спасении Москвы от войск Тимура в 1395, затем - 23 июня, в память об окончательного перенесении иконы в Москву и бескровной победы над татарами на реке Угре в 1480, и еще 21 мая, в память избавления Москвы от набега крымского хана Махмет-Гирея в 1521 году.

Менее известно другое: по секретному распоряжению Сталина с иконой Владимирской Богоматери на борту советские летчики совершали облеты фронтов в самые трудные часы зимой 1941-42 годов, когда казалось, что Москва будет сдана фашистам. После этого наступил перелом в ходе Великой Отечественной войны, столицу отстояли и началось контрнаступление советских войск на западном направлении.

Ну, а что же великая княжна Софья Витовна? Тридцать пять лет -  с 1389 по 1425 годы, она восседала на престоле, рядом с мужем, а после его смерти, при малолетнем, а потом уже и при взрослом сыне, правила единолично, пережив, при этом, такие невзгоды, которые многие и не снились. Но об этом потом.
Сейчас скажем лишь, что эта внучка известной литовской вайделотки Бируты - языческой жрицы, прожила долгую жизнь и, когда в 1453 году, перешагнув восьмидесятилетний рубеж, отошла в иной мир, то не оставила после себя никаких украшений, которые обычно бывают у всех женщин. Все ее богатство, помимо земельных владений, составляли святыни и среди них, как значилось в описи: "икона Пречистыя Богородицы с пеленою, большая стенная икона Богородицы с пеленою и с убрусами…"

Кто бы после этого назвал великую княгиню католичкой и литовкой? Она умерла истинно православной и надеемся, встретилась с Богоматертью, с чьим образом не расставалась и в самые тяжелые времена своей жизни, а их, как мы сказали, с лихвой хватило бы на нескольких обычных людей.






Написано веб-клиентом Swiftpen.

Tags: русская история

Тьма
"В среду на той же неделе вечером ослепили великого князя и сослали его с княгиней на Углече-поле, а мать его, великую княгиню Софью, послали на Чухлому".
"Повесть о пленении великого князя, как он был захвачен князем Иваном Андреевичем у Троицы в Сергиевом монастыре"

Сорванный на свадьбе пояс стал причиной братоубийственной войны между внуками Дмитрия Донского. Словно тьма опустилась на Русь: в 1433 году князь Звенигородский Юрий, с сыновьями Василием и Дмитрием, пошел на Москву, согнал с престола племянника, великого князя Василия II и  занял великий стол.
Надо сказать, что Юрий не столько рвался к власти из тщеславия, сколько хотел восстановить справедливость. Ну, или во всяком случае, то, что ему казалось справедливостью. Иными были его сыновья - злобные и мстительные. Захваченного в Костроме Василия они предлагали убить, устранив, таким образом, навсегда соперника.
Юрий был против. Причина несогласия в семье заключалась не в последнюю очередь в том, что  у отца и его сыновей были советники, к которым они прислушивались. Василия и Дмитрия постоянно возбуждал против двоюродного брата боярина Всеволожский, по чьей вине, собственно, и началась братоубийственная война. А Юрий с уважением относился к мнению боярина Семена Мороза - человека не только большого ума, но и исключительных моральных достоинств. Он-то и уговорил Юрия Звенигородского дать племяннику в удел Коломну. Не смотря на отчаянное сопротивление сыновей и Всеволожского Юрий так и поступил: отпустил Василия с богатыми дарами в Коломну.
Казалось бы, после этого на Руси должен был бы наступить мир. Но где там! Москвичи Звенигородца считали чужим и супостатом, захватившим великий стол лишь по воле случая, а Василий - был свой, московский князь и князь любимый. Вот и вышло, что Москва в раз опустела - все именитые люди потянулись в Коломну, а Юрий остался, практически, в одиночестве.
Юрий, видя такой оборот дела, послал к Василию звать его обратно на великое княжение, а сам уехал в Галич. Московские бояре обрадовались такому обороту дела и, почувствовав себя снова в силе, схватили Всеволожского, которого считали виновником всех бед, и ослепили его… Увы, эта казнь потом отозвалась многократным эхо: лишился зрения Василий Косой, а затем и Василий Второй, получивший по этой причине прозвание Темного.
Но произошло это далеко не сразу.
Если Юрий добровольно оставил великий стол, то его сыновья не собирались так просто уступать высшую власть. Они пошли на Москву и разбили московское войско на берегах реки Куси. Великий князь, узнав, что против него сражались, в том числе, и дружинники дядя, посчитал Юрия предателем, пошел к Галичу и сжег город, вынудив князя бежать на Белоозеро (древнерусский город у истоков реки Шексна из Белого озера. В 1352 году был перенесен на место современного города Белозерска). Уже вскоре Юрий, соединившись с сыновьями, идет на Москву, разбивает войско Василия и заставляет теперь уже великого князя удариться в бега: тот отправляется сначала в Новгород Великий, затем в Нижний и уже было подумывает о том, чтобы вообще убраться с Руси и отсидеться в Орде. Но тут до Василия доходит слух о том, что Юрий внезапно скончался, а великим князем стал Василий Косой. Причем, московский стол он занял столь нагло, что, при этом, возбудил лютую ненависть собственных же братьев - Дмитрия Шемяки и подросшего к тому времени Дмитрия Красного. Настолько взбесил их, что они обратились за помощью к своему заклятому врагу - Василию Темному. Тот был удивлен и обрадован подобным оборотом дела: во главе объединенного войска он двинулся обратно в родную Москву. Понятно, что Василий Косой (не пользовавшейся, кстати сказать, любовью москвичей, как и его отец) вынужден был бежать прочь из столицы. В 1435 году он собрал войско в Костроме и встретился с Василием II в Ярославской волости, на берегу Которосли. Москвичи одержали победу. Оба соперника заключили мир, и Косой в очередной раз пообещал не искать великого княжения. Но когда ж это он держал данное слово?! Уже в следующем году война вспыхнула с новой силой, причем Косой первым прислал Василию II складные грамоты, что было равносильно объявлению войны. Оба войска встретились в Ростовской области при селе Скорятине. Косой, не надеясь одолеть соперника в честном бою, прибегнул к коварной уловке: заключил с Василием Вторым перемирие до утра а, когда Василий, понадеявшись на это, распустил свои полки для сбора припасов, перешел в наступление. Василий тотчас разослал по всем сторонам приказ собираться, сам схватил трубу и начал трубить. Полки московские успели собраться до прихода Косого, который был разбит и взят в плен. Его отвезли в Москву и там ослепили. После этого летописи ничего не говорят о Василии Юрьевиче вплоть до его смерти в 1448 году. Вероятно, он умер в заточении.
Но оставался еще второй Юрьевич - Дмитрий Шемяка. Вообще, это прозвание происходит от татарского слова означающего "наряд", "нарядный". Кроме князя Галицкого, прозвище Шемяка в разное время носили еще два русских князя. Слово сохранилось и в присловье о Шемякином суд - заведомо неправедном судилище, когда сам судья является заинтересованной стороной.
Дмитрий Юрьевич Шемяка находился в мире с Василием и должен был ему повиноваться как великому князю. Но, когда в 1439 году на Русь напал казанский хан Улу-Мухаммед и Василий II призвал Шемяку на помощь, тот не явился. Это было открытое неповиновение и Василий, дабы проучить удельного князя, пошел на него, Галич  взял, а самого князя галицкого заставил бежать в Новгород.
В 1445 году Василий Темный был взят в плен детьми Улу-Махмета, что открыло Шемяке путь к московскому, великокняжескому трону, о котором он мечтал так долго. Однако все обернулось не так, как хотелось: каждый последующий шаг Шемяки изобличал в нем злодея и вызывал общую к нему ненависть. Любимца москвичей, низложенного великого князя Василия он заключил в Троице-Сергиевом монастыре, а потом ослепил. В союзе с Иваном Можайским ворвался в Москву не как русский князь, а как татарский грабитель.
Словом, история с неудачным великим княжением его отца повторилась, только как трагедия. Вновь все именитые люди покинули столицу и перешли к Василию, пусть и незрячему. А в самой Москве поднялось восстание против Шемяки, возомнившего себя великим князем. Власть в столице взял в свои руки боярин Михаил Борисович Плещеев - взял, чтобы передать ее только великому князю Василию Темному, прозванному так, за свою слепоту.
Кстати, именно на таких людях как Плещеевы долгое время держался русский трон. Сам Михаил Борисович верой и правдой служил сначала Василию Темному, затем его сыну, Ивану Третьему, а потомки были рядом с Василием Шуйским и Михаилом Романовым, царицей Софьей и Петром Великим. Прекрасный русский поэт Алексей Николаевич Плещеев (1825-1893)  из того же древнего боярского рода.
От боярина Плещеева Шемяка позорно бежал в Чухлому (и ныне этот город стоит в Костромской области, в 50 километрах от Галича). Его не преследовали. Наоборот, великий князь старался примириться с ним, своим двоюродным братом и палачом. Шемяка мирные договора заключил только с тем, чтобы тут же их и нарушить. Даже увещевания высшего духовенства не имело над ним власти. Наконец, в 1452 году, когда московские войска почти со всех сторон окружили Шемяку на реке Кокшенге, последний бежал в Новгород. Переписка митрополита Ионы (умер в 1461 году) с новгородским владыкой Евфимием о том, чтобы последний убедил Шемяку покориться великому князю, не имела благих результатов. Дело, наконец, разрешилось иначе: при посредстве московского дьяка Степана Бородатого (один из первых русских историков, известен как большой знаток летописей), Шемяка был отравлен в 1453 году собственным поваром. Великий князь до того был рад этой развязке, что гонца, привезшего известие о смерти Юрьевича, пожаловал в дьяки (был дьяком жены великого князя Марии Ярославны). Русской церковью князь Дмитрий Шемяка был предан анафеме.
Младший Юрьевич - Димитрий Красный умер еще  раньше Шемяки, в 1441 году.
Великий князь Василий Темный после смерти Шемяки правил еще девять лет, до своей смерти, последовавшей в 1462 году










Написано веб-клиентом Swiftpen.

Tags: русская история

Тьма
"В среду на той же неделе вечером ослепили великого князя и сослали его с княгиней на Углече-поле, а мать его, великую княгиню Софью, послали на Чухлому".
"Повесть о пленении великого князя, как он был захвачен князем Иваном Андреевичем у Троицы в Сергиевом монастыре"

Сорванный на свадьбе пояс стал причиной братоубийственной войны между внуками Дмитрия Донского. Словно тьма опустилась на Русь: в 1433 году князь Звенигородский Юрий, с сыновьями Василием и Дмитрием, пошел на Москву, согнал с престола племянника, великого князя Василия II и занял великий стол.
Надо сказать, что Юрий не столько рвался к власти из тщеславия, сколько хотел восстановить справедливость. Ну, или во всяком случае, то, что ему казалось справедливостью. Иными были его сыновья - злобные и мстительные. Захваченного в Костроме Василия они предлагали убить, устранив, таким образом, навсегда соперника.
Юрий был против. Причина несогласия в семье заключалась не в последнюю очередь в том, что у отца и его сыновей были советники, к которым они прислушивались. Василия и Дмитрия постоянно возбуждал против двоюродного брата боярина Всеволожский, по чьей вине, собственно, и началась братоубийственная война. А Юрий с уважением относился к мнению боярина Семена Мороза - человека не только большого ума, но и исключительных моральных достоинств. Он-то и уговорил Юрия Звенигородского дать племяннику в удел Коломну. Не смотря на отчаянное сопротивление сыновей и Всеволожского Юрий так и поступил: отпустил Василия с богатыми дарами в Коломну.
Казалось бы, после этого на Руси должен был бы наступить мир. Но где там! Москвичи Звенигородца считали чужим и супостатом, захватившим великий стол лишь по воле случая, а Василий - был свой, московский князь и князь любимый. Вот и вышло, что Москва в раз опустела - все именитые люди потянулись в Коломну, а Юрий остался, практически, в одиночестве.
Юрий, видя такой оборот дела, послал к Василию звать его обратно на великое княжение, а сам уехал в Галич. Московские бояре обрадовались такому обороту дела и, почувствовав себя снова в силе, схватили Всеволожского, которого считали виновником всех бед, и ослепили его… Увы, эта казнь потом отозвалась многократным эхо: лишился зрения Василий Косой, а затем и Василий Второй, получивший по этой причине прозвание Темного.
Но произошло это далеко не сразу.
Если Юрий добровольно оставил великий стол, то его сыновья не собирались так просто уступать высшую власть. Они пошли на Москву и разбили московское войско на берегах реки Куси. Великий князь, узнав, что против него сражались, в том числе, и дружинники дядя, посчитал Юрия предателем, пошел к Галичу и сжег город, вынудив князя бежать на Белоозеро (древнерусский город у истоков реки Шексна из Белого озера. В 1352 году был перенесен на место современного города Белозерска). Уже вскоре Юрий, соединившись с сыновьями, идет на Москву, разбивает войско Василия и заставляет теперь уже великого князя удариться в бега: тот отправляется сначала в Новгород Великий, затем в Нижний и уже было подумывает о том, чтобы вообще убраться с Руси и отсидеться в Орде. Но тут до Василия доходит слух о том, что Юрий внезапно скончался, а великим князем стал Василий Косой. Причем, московский стол он занял столь нагло, что, при этом, возбудил лютую ненависть собственных же братьев - Дмитрия Шемяки и подросшего к тому времени Дмитрия Красного. Настолько взбесил их, что они обратились за помощью к своему заклятому врагу - Василию Темному. Тот был удивлен и обрадован подобным оборотом дела: во главе объединенного войска он двинулся обратно в родную Москву. Понятно, что Василий Косой (не пользовавшейся, кстати сказать, любовью москвичей, как и его отец) вынужден был бежать прочь из столицы. В 1435 году он собрал войско в Костроме и встретился с Василием II в Ярославской волости, на берегу Которосли. Москвичи одержали победу. Оба соперника заключили мир, и Косой в очередной раз пообещал не искать великого княжения. Но когда ж это он держал данное слово?! Уже в следующем году война вспыхнула с новой силой, причем Косой первым прислал Василию II складные грамоты, что было равносильно объявлению войны. Оба войска встретились в Ростовской области при селе Скорятине. Косой, не надеясь одолеть соперника в честном бою, прибегнул к коварной уловке: заключил с Василием Вторым перемирие до утра а, когда Василий, понадеявшись на это, распустил свои полки для сбора припасов, перешел в наступление. Василий тотчас разослал по всем сторонам приказ собираться, сам схватил трубу и начал трубить. Полки московские успели собраться до прихода Косого, который был разбит и взят в плен. Его отвезли в Москву и там ослепили. После этого летописи ничего не говорят о Василии Юрьевиче вплоть до его смерти в 1448 году. Вероятно, он умер в заточении.
Но оставался еще второй Юрьевич - Дмитрий Шемяка. Вообще, это прозвание происходит от татарского слова означающего "наряд", "нарядный". Кроме князя Галицкого, прозвище Шемяка в разное время носили еще два русских князя. Слово сохранилось и в присловье о Шемякином суд - заведомо неправедном судилище, когда сам судья является заинтересованной стороной.
Дмитрий Юрьевич Шемяка находился в мире с Василием и должен был ему повиноваться как великому князю. Но, когда в 1439 году на Русь напал казанский хан Улу-Мухаммед и Василий II призвал Шемяку на помощь, тот не явился. Это было открытое неповиновение и Василий, дабы проучить удельного князя, пошел на него, Галич взял, а самого князя галицкого заставил бежать в Новгород.
В 1445 году Василий Темный был взят в плен детьми Улу-Махмета, что открыло Шемяке путь к московскому, великокняжескому трону, о котором он мечтал так долго. Однако все обернулось не так, как хотелось: каждый последующий шаг Шемяки изобличал в нем злодея и вызывал общую к нему ненависть. Любимца москвичей, низложенного великого князя Василия он заключил в Троице-Сергиевом монастыре, а потом ослепил. В союзе с Иваном Можайским ворвался в Москву не как русский князь, а как татарский грабитель.
Словом, история с неудачным великим княжением его отца повторилась, только как трагедия. Вновь все именитые люди покинули столицу и перешли к Василию, пусть и незрячему. А в самой Москве поднялось восстание против Шемяки, возомнившего себя великим князем. Власть в столице взял в свои руки боярин Михаил Борисович Плещеев - взял, чтобы передать ее только великому князю Василию Темному, прозванному так, за свою слепоту.
Кстати, именно на таких людях как Плещеевы долгое время держался русский трон. Сам Михаил Борисович верой и правдой служил сначала Василию Темному, затем его сыну, Ивану Третьему, а потомки были рядом с Василием Шуйским и Михаилом Романовым, царицей Софьей и Петром Великим. Прекрасный русский поэт Алексей Николаевич Плещеев (1825-1893) из того же древнего боярского рода.
От боярина Плещеева Шемяка позорно бежал в Чухлому (и ныне этот город стоит в Костромской области, в 50 километрах от Галича). Его не преследовали. Наоборот, великий князь старался примириться с ним, своим двоюродным братом и палачом. Шемяка мирные договора заключил только с тем, чтобы тут же их и нарушить. Даже увещевания высшего духовенства не имело над ним власти. Наконец, в 1452 году, когда московские войска почти со всех сторон окружили Шемяку на реке Кокшенге, последний бежал в Новгород. Переписка митрополита Ионы (умер в 1461 году) с новгородским владыкой Евфимием о том, чтобы последний убедил Шемяку покориться великому князю, не имела благих результатов. Дело, наконец, разрешилось иначе: при посредстве московского дьяка Степана Бородатого (один из первых русских историков, известен как большой знаток летописей), Шемяка был отравлен в 1453 году собственным поваром. Великий князь до того был рад этой развязке, что гонца, привезшего известие о смерти Юрьевича, пожаловал в дьяки (был дьяком жены великого князя Марии Ярославны). Русской церковью князь Дмитрий Шемяка был предан анафеме.
Младший Юрьевич - Димитрий Красный умер еще раньше Шемяки, в 1441 году.
Великий князь Василий Темный после смерти Шемяки правил еще девять лет, до своей смерти, последовавшей в 1462 году





LI 7.05.22

Тьма
"В среду на той же неделе вечером ослепили великого князя и сослали его с княгиней на Углече-поле, а мать его, великую княгиню Софью, послали на Чухлому".
"Повесть о пленении великого князя, как он был захвачен князем Иваном Андреевичем у Троицы в Сергиевом монастыре"

Сорванный на свадьбе пояс стал причиной братоубийственной войны между внуками Дмитрия Донского. Словно тьма опустилась на Русь: в 1433 году князь Звенигородский Юрий, с сыновьями Василием и Дмитрием, пошел на Москву, согнал с престола племянника, великого князя Василия II и занял великий стол.
Надо сказать, что Юрий не столько рвался к власти из тщеславия, сколько хотел восстановить справедливость. Ну, или во всяком случае, то, что ему казалось справедливостью. Иными были его сыновья - злобные и мстительные. Захваченного в Костроме Василия они предлагали убить, устранив, таким образом, навсегда соперника.
Юрий был против. Причина несогласия в семье заключалась не в последнюю очередь в том, что у отца и его сыновей были советники, к которым они прислушивались. Василия и Дмитрия постоянно возбуждал против двоюродного брата боярина Всеволожский, по чьей вине, собственно, и началась братоубийственная война. А Юрий с уважением относился к мнению боярина Семена Мороза - человека не только большого ума, но и исключительных моральных достоинств. Он-то и уговорил Юрия Звенигородского дать племяннику в удел Коломну. Не смотря на отчаянное сопротивление сыновей и Всеволожского Юрий так и поступил: отпустил Василия с богатыми дарами в Коломну.
Казалось бы, после этого на Руси должен был бы наступить мир. Но где там! Москвичи Звенигородца считали чужим и супостатом, захватившим великий стол лишь по воле случая, а Василий - был свой, московский князь и князь любимый. Вот и вышло, что Москва в раз опустела - все именитые люди потянулись в Коломну, а Юрий остался, практически, в одиночестве.
Юрий, видя такой оборот дела, послал к Василию звать его обратно на великое княжение, а сам уехал в Галич. Московские бояре обрадовались такому обороту дела и, почувствовав себя снова в силе, схватили Всеволожского, которого считали виновником всех бед, и ослепили его… Увы, эта казнь потом отозвалась многократным эхо: лишился зрения Василий Косой, а затем и Василий Второй, получивший по этой причине прозвание Темного.
Но произошло это далеко не сразу.
Если Юрий добровольно оставил великий стол, то его сыновья не собирались так просто уступать высшую власть. Они пошли на Москву и разбили московское войско на берегах реки Куси. Великий князь, узнав, что против него сражались, в том числе, и дружинники дядя, посчитал Юрия предателем, пошел к Галичу и сжег город, вынудив князя бежать на Белоозеро (древнерусский город у истоков реки Шексна из Белого озера. В 1352 году был перенесен на место современного города Белозерска). Уже вскоре Юрий, соединившись с сыновьями, идет на Москву, разбивает войско Василия и заставляет теперь уже великого князя удариться в бега: тот отправляется сначала в Новгород Великий, затем в Нижний и уже было подумывает о том, чтобы вообще убраться с Руси и отсидеться в Орде. Но тут до Василия доходит слух о том, что Юрий внезапно скончался, а великим князем стал Василий Косой. Причем, московский стол он занял столь нагло, что, при этом, возбудил лютую ненависть собственных же братьев - Дмитрия Шемяки и подросшего к тому времени Дмитрия Красного. Настолько взбесил их, что они обратились за помощью к своему заклятому врагу - Василию Темному. Тот был удивлен и обрадован подобным оборотом дела: во главе объединенного войска он двинулся обратно в родную Москву. Понятно, что Василий Косой (не пользовавшейся, кстати сказать, любовью москвичей, как и его отец) вынужден был бежать прочь из столицы. В 1435 году он собрал войско в Костроме и встретился с Василием II в Ярославской волости, на берегу Которосли. Москвичи одержали победу. Оба соперника заключили мир, и Косой в очередной раз пообещал не искать великого княжения. Но когда ж это он держал данное слово?! Уже в следующем году война вспыхнула с новой силой, причем Косой первым прислал Василию II складные грамоты, что было равносильно объявлению войны. Оба войска встретились в Ростовской области при селе Скорятине. Косой, не надеясь одолеть соперника в честном бою, прибегнул к коварной уловке: заключил с Василием Вторым перемирие до утра а, когда Василий, понадеявшись на это, распустил свои полки для сбора припасов, перешел в наступление. Василий тотчас разослал по всем сторонам приказ собираться, сам схватил трубу и начал трубить. Полки московские успели собраться до прихода Косого, который был разбит и взят в плен. Его отвезли в Москву и там ослепили. После этого летописи ничего не говорят о Василии Юрьевиче вплоть до его смерти в 1448 году. Вероятно, он умер в заточении.
Но оставался еще второй Юрьевич - Дмитрий Шемяка. Вообще, это прозвание происходит от татарского слова означающего "наряд", "нарядный". Кроме князя Галицкого, прозвище Шемяка в разное время носили еще два русских князя. Слово сохранилось и в присловье о Шемякином суд - заведомо неправедном судилище, когда сам судья является заинтересованной стороной.
Дмитрий Юрьевич Шемяка находился в мире с Василием и должен был ему повиноваться как великому князю. Но, когда в 1439 году на Русь напал казанский хан Улу-Мухаммед и Василий II призвал Шемяку на помощь, тот не явился. Это было открытое неповиновение и Василий, дабы проучить удельного князя, пошел на него, Галич взял, а самого князя галицкого заставил бежать в Новгород.
В 1445 году Василий Темный был взят в плен детьми Улу-Махмета, что открыло Шемяке путь к московскому, великокняжескому трону, о котором он мечтал так долго. Однако все обернулось не так, как хотелось: каждый последующий шаг Шемяки изобличал в нем злодея и вызывал общую к нему ненависть. Любимца москвичей, низложенного великого князя Василия он заключил в Троице-Сергиевом монастыре, а потом ослепил. В союзе с Иваном Можайским ворвался в Москву не как русский князь, а как татарский грабитель.
Словом, история с неудачным великим княжением его отца повторилась, только как трагедия. Вновь все именитые люди покинули столицу и перешли к Василию, пусть и незрячему. А в самой Москве поднялось восстание против Шемяки, возомнившего себя великим князем. Власть в столице взял в свои руки боярин Михаил Борисович Плещеев - взял, чтобы передать ее только великому князю Василию Темному, прозванному так, за свою слепоту.
Кстати, именно на таких людях как Плещеевы долгое время держался русский трон. Сам Михаил Борисович верой и правдой служил сначала Василию Темному, затем его сыну, Ивану Третьему, а потомки были рядом с Василием Шуйским и Михаилом Романовым, царицей Софьей и Петром Великим. Прекрасный русский поэт Алексей Николаевич Плещеев (1825-1893) из того же древнего боярского рода.
От боярина Плещеева Шемяка позорно бежал в Чухлому (и ныне этот город стоит в Костромской области, в 50 километрах от Галича). Его не преследовали. Наоборот, великий князь старался примириться с ним, своим двоюродным братом и палачом. Шемяка мирные договора заключил только с тем, чтобы тут же их и нарушить. Даже увещевания высшего духовенства не имело над ним власти. Наконец, в 1452 году, когда московские войска почти со всех сторон окружили Шемяку на реке Кокшенге, последний бежал в Новгород. Переписка митрополита Ионы (умер в 1461 году) с новгородским владыкой Евфимием о том, чтобы последний убедил Шемяку покориться великому князю, не имела благих результатов. Дело, наконец, разрешилось иначе: при посредстве московского дьяка Степана Бородатого (один из первых русских историков, известен как большой знаток летописей), Шемяка был отравлен в 1453 году собственным поваром. Великий князь до того был рад этой развязке, что гонца, привезшего известие о смерти Юрьевича, пожаловал в дьяки (был дьяком жены великого князя Марии Ярославны). Русской церковью князь Дмитрий Шемяка был предан анафеме.
Младший Юрьевич - Димитрий Красный умер еще раньше Шемяки, в 1441 году.
Великий князь Василий Темный после смерти Шемяки правил еще девять лет, до своей смерти, последовавшей в 1462 году...





LI 7.05.22

из нового редактора

LI 7.05.22