Провел рукой по пожелтевшим от времени бумажным листкам с памятками. Интересно, кто это написал.

Есть и другие листки, настоящие и совсем желтые, вот недалеко, на полке.

Я все еще здесь )

Летом и теплой осенью выходил вечером на закате из офиса, старого здания прошлого века, сворачивал в переулок, смотрел на удивительно золотистые новые купола старой церкви, было тепло и тихо, от реки пахло водою и фонтанами. Береза над треснувшим двухэтажным зданием с деревянной крышей очень напоминала другой город или другое время. Сворачивал в другой переулок и шел до Ордынки, потом в метро.

С пятницы день уменьшается, а ночь увеличивается. Как некто почувствует, что твои плечи окрепли, на них устремляется ответственность, как ночные насекомые на свет или дневные на цветущее поле. Из ниоткуда появляются идеи, люди, события, способные перерасти в нечто большее, чем просто работа или увлечение.

Быть цветущем полем или светом ... в этом что то есть ...

Тепло, уф. Зацвела сирень и вчера ночью у леса пел соловушка. Туман и вечерние запахи, марево над лесом и городом. Вот.

Иногда хочется отвернуться и исчезнуть навсегда. Иногда испытываешь отвращение, просто потому что такие явления существуют. Это такое органическое ощущение, совсем нелогичное и несправедливое. Зло есть то противоестественное, что совершает человек, опираясь на разум. Противное природе логично. Драка домашних мышек закономерна и естественна, склока человеческая отвращает. Ласка, любовь, прощение не логичны и не рациональны. Сумасшедшие не злы и не добры, но часто жестоки. Разум как орудие человека, но не сам человек. Он отдельно. Добро направляет потоки чего то от души в мир, зло от мира в душу. Разница добра и зла в направлении этого потока, их полюсов. Материальное стремится в силу второго закона термодинамики к хаосу, духовное к стабилизации. Из вне потоки хаоса, изнутри упорядочивания. Часто из вне приходит созидание, которое закономерно влечет затем распад. Потоки из вне обращает внутренние в свою сторону до степени полного исчерпания и приравнения источника к себе, потребителю. Разум лишь посредник и средство этих потоков. Смеюсь, вспоминая библейское о злом женском начале, направления совпадают. Смеюсь об условности понятия добра и зла, о пропускании сего через себя. Заметив злое и думая о нем моделируешь эти потоки, разделяешь их. Пора выпить чаю.

Вчера над городом стелился особенный туман. Это пробудились трава, деревья. Появившаяся зелень задышала, обозначила свое присутствие. Раньше никогда не замечал, но сейчас у меня много времени для созерцания. Все таки мы делим город с другой жизнью, которую принято не замечать. Как много не замеченного. Пропускаем красивое, хорошее, сосредотачиваясь на плохом. Крадем у себя половину впечатлений. Часто )

Давно забытое ощущение, там, далеко позади, когда предоставлен себе и своим мыслям, когда не спишь летними ночами до утра, ощущение ночи и тишины, своего неприкасаемого мира, в котором чувствуешь себя свободно. Как видит тот, что есть на самом деле, этого, что стал для и вопреки и настолько органично, что подменил одного другим. Он напишет об этом, наверное, когда нибудь, если успеет и получится. И тогда пролетит чаечка, сокол, жаворонок, кот выпрыгнет из печки, и почему то поднимет ветер песчaное облако у реки и рассыпется без следа рядом.

Всегда грустно смотреть на котят. Думаю о том, какие пинки и обиды у них в будущем. Впечатление, что все хорошее происходит вопреки. Не умирают вопреки.

Сломал ногу.

Вернулся из Питера, посетил Выборг, Гатчину, Кузьмолово, Тосно, Пушкин, Кронштат. Устал сильно, искусан за ноги морозом на дворцовом мосту. Видел торосы на финском, разбросанные камни вдоль дороги за пятьдесят километров от границы, заброшенные дома в Кронштате, Морской, Казанский и Исакиевский соборы, Гатчинский замок, Царское село, здание Пушкинского лицея.

Из вчерашнего разговора.

Чувство уверенности, как позитивное, так и негативное, часто лишает гибкости.
Предпочел бы адекватную оценку ситуации чувству уверенности.

Бережное отношение к откровенности в отношениях не станет утомлять малозначительным.

Потом еще напишу.

Ну сколько страдать тут письменно? Да и престало ли. Все хорошо ведь у меня. Удивительная девочка Маша, хорошая работа, своя квартира, отличиные финансовые перспективы, карьера в увлечении, год почти прошел под знаменем роста и собачьей усталости. Год собаки. А пошел ка я покурю кальян да спать.

Удивительное настроение за прищуром глаз. Сонно и выверено протекают картинки мысли, изредка лениво облекаясь в слова. Год почти прошел, неделя собрать воспоминания.

Чудесное манипуляторство. Ну и что теперь? Ладно, подтолкнули. Я подумаю.

Галлюцинация. Стимуляторы постепенно разрушают. Попробую отделить реальное от эвфимерного.

Вот, хорошо. Проехал. Кто видел, кроме птиц, сосредоточенную работу молотом, костыль в шпалу, удар, удар, удар, соленый пот на губах или впитывающийся в шпалы. Я знаю эти шпалы наперечет. Каждый костыль. Я люблю эти рельсы, как вообще люблю металл. Когда то давно молоты били по мне, теперь я. С ударом я отдаю частичку души. Своей у меня почти не осталось. Бью в кредит, который вернуть не смогу, хотя кредитор это понимает. Мечтаю упасть с молотом в руках на насыпи, чтобы засыпало гравием и поросло травинками. Или земляникой. Улыбаюсь как ел землянику у дороги, когда чуть поезд не сбил. Устал ли, когда сил озеро, пуста ли душа, когда стою по кодено в воде. Надо ли счастья, чая в подстаканниках в домике у дороги и сонного кота. Да ничего теперь не надо. Умер. Сел на насыпи, лег на спину, вдохнул запах себя, достал крохотную бутыль самогона, отпил, упал головой в кустики земляники, чтобы не задеть. Шершавая и гладкая одновременно рукоять молота в руках, пошли опять. Ушел в закат, мечтая о ночи. Далеко от других, в запахе нагретых солнцем шпал, гравия и теплых рельс слышно одинокое постукивание металла о металл.

Стук.
Стук, стук.
Стук, стук, стук.
Шерох гравия, тишина.
Запах самогона из крохотной бутылочки.

Кот проснулся и посмотрел через стекла окна в ночь. Скрип двери. На станцию ходил, ешь вот, хоть бы воды погрел, сволочь пушистая.

Кот поел и уснул в обнимку с вонючим сапогом, потому что родное. Хорошо, что сапог еще хранит тепло, он беспокоился.

Зеленые от времени металлические тяжелые плиты упали, глухо лязгнули. Внутри брони захлюпало кровью. Внутри, никто не увидит. Я никогда не поверю. Мало кто верит так, как я. Я верю. Внутри брони, в хлюпающем смраде, по шею в грязи и нечистотах. В ваших нечистотах, в ваших изменах, обмане, предательтве, слабости. Скоро захлебнусь. Если я воспринимаю вашу боль сильнее, чем свою, если моя душа осталась открытой и живой, но я прячу ее из за того, чтобы вы не видели свою боль, причина разве это бить меня сильнее.

Капли родниковой воды на твоих таких красивых руках, утреннее озеро и золото рассвета в золоте волос. Я верю, а вы не видите.

Есть в сомнениях что то от омута, в котором очень хочется утопиться. Омут есть и от него никуда не деться. Потому что он будет всегда и таковы люди. И каков выбор. Не сомневаться глупо, сомневаться безнадежно. Просто принять и верить, что есть исключения. Или просто принять и верить, что это не главное. Наверное. Я ничегошеньки не знаю.

Как жить, когда знаешь, что можешь внезапно умереть? Как разрешить себе привязаться к человеку, если знаешь, что он может когда-нибудь оставить тебя?


Провел пальчиком по узору в мозаике: Кастанеда, Ямамото Цунэтомо, Конфуций. Вы знали )

За вечер постарел лет на десять. Или повзрослел.

Или-лили.

Куплю сегодня бутылку Арарата, залезу на диван, укутуюсь в одеяло и буду курить кальян, запивая коньяком. Посмотрю на себя умершими глазами. Когда я умру, буду очень скучать по коньяку, одеялу и осеннему вечеру, а сегодня я буду просто жить.

Дымок кальяна сначала удивляет вкусом, потом увлекает за собой, созлдавая легкое опьянение. В этот момент лягу удобнее и буду вдыхать запах коньяка. Погода располагает.

Серая осень. Серое небо, дороги, серые люди. Изменения, старое постепенно изчезает, на этом месте будет новое. Поэтому не трудно. Налил в стаканчик терпения. Угощаю себя чаем. С сахаром и лимоном, вкусом смородинового листа.

Ты наш, наш. Взгляд зафиксировал изображение комнаты, палец шутливо тронул его, и реальность поплыла кругами, как от брошенного камня. Вот оно, пристанище последних лет, сокровенная комната, Сальвадор Дали, Ван Гог, Федор Достоевский с рюмочкой да штофом водки, с револьвером в другой руке. Чистый табак в кальяне, убаюкивает, уносит. Дон Хуан.

Кот пытливо прищурил глаз, в синем небе плеснул сокол. Куда ушел. Оглядываюсь. Летняя трава, камни.

Под ногами мозаика. Камушек к камушку. Сел на колени, наклонился, провел руками, ощутил шероховатость сочленений и гладкость поверхностей, назвал камушки по именам и датам.

Шорох, кто-то пришел и тихо сел рядом. Спросил, закончил ли я. Ответил, что здесь закончил. Мозаика стала вратами, поднялась. Сделал шаг, не оборачиваясь. Сверкающее разноцветие дрогнуло поверхностью родника. Еще шаг.

Комната. Воскресенье, двадцать второе октября, две тысячи шестой год.