Вот лишь несколько ее резких поворотов: в возрасте 11-ти лет Гиллем отобрали в национальную сборную по гимнастике к очередным Олимпийским играм (Москва-80, кстати), для чего она проходит стажировку в балетной школе Парижской Оперы. Там ее невероятные физические данные отмечает директор школы Клод Бесси и приглашает талантливую спортсменку поступить сразу во второй класс. Так вполне успешная карьера гимнастки в одночасье обрывается, и Сильви начинает заниматься тем, что, по ее словам, удовлетворения ей вовсе не приносит. 

В 1981 году юная балерина выпускается из школы и сразу вихрем проходит все иерархические ступени карьеры балерины: на то, чтобы получить звание «первой солистки» у нее уходит 3 года (обычно эта высота покоряется через десяток лет), а в этом звании она задерживается на недолгих 5 (!) дней, когда 29 декабря 1984 года директор балетной труппы Рудольф Нуреев после завершения спектакля «Лебединое озеро» выходит на сцену и, по традиции театра, объявляет 19-ти летнюю Гиллем «этуалью» или, как нам более привычно, – «примой». Так, Гиллем стала самой юной «этуалью» Парижской Оперы, хотя само решение Нуреева подверглось критике. Боялись, что от успеха у прекрасного самородка закружится голова, и негодовали, что Нуреев не чтит законы театра: негоже не дать несколько лет на закрепление статуса «первой солистки». Нуреев же обожал Гиллем настолько, что даже признавался, – она была единственной женщиной, на которой он мог бы жениться. Он сочинил для нее балет «Золушка», где перенес бессмертную историю в золотой век Голливуда, а сам скромно исполнял роль продюсера в этом балете. 
 

Рудольф Нуреев и Сильви Гиллем

Сильви Гиллем и Лоран Илер в постановке Уильяма Форсайта "In the middle somewhat elevated"

 

Автору NFP посчастливилось присутствовать на спектакле, который Гиллем представила совместно с Балетом Токио в память об ушедшем Морисе Бежаре на открытой сцене в Версале. Это был 2008 год, и Токио Балет привез «Весну священную», пару коротких номеров, и главный хит Бежара – «Болеро». 

Это был тот редкий момент в жизни зрителя, о котором точно нужно рассказывать внукам. Открытый воздух, вечереет, нарастающая дробь «Болеро» Равеля, а на сцене – плавно раскачивающаяся в ритм Сильви Гиллем. Видимо, в тот момент сложилось все: ее скорбь по ушедшему недавно мастеру и другу, сделавшему для нее так много, красивый закат, необычный выбор площадки, гениальная постановка, – именно тогда можно было ощутить то, что греки называли катарсисом. Хотелось, чтобы Равель не заканчивался, научиться не моргать, хотелось, чтобы существовал телефон, умеющий записывать долгие видео. После финала не было овации, срывающихся аплодисментов, восхищенных взахлеб криков «Браво». Была тишина. Она длилась пару мгновений, но казалась растянутой на минуты: и эти мгновения стоят всех аплодисментов мира. Зритель был просто раздавлен этой хрупкой женщиной, одиноко стоящей в центре большого жертвенного стола. 

Бежар называл ее инопланетянкой, а мистические совпадения (как еще объяснить, что с одной из героинь балета Бежара, австрийской императрицей Сисси, у Гиллем совпадал даже размер ноги?) только распаляли в нем желания ставить новые постановки на нее. Бежар не делал ее некрасивой, напротив, он восхищался ее красотой, – это видно во всех его постановках на нее. Хореография этих балетов нетрудная, но станцевать это, как Гиллем, невозможно.
 

 

 

Задав новые стандарты физической формы, она, как это ни странно, все равно на многие десятилетия осталась недосягаемой. Но для нее эти данные никогда не становились предметом торга, она говорила, что знала в Парижской Опере артистку еще более гибкую, но использующую свою безупречную растяжку «вульгарно и безвкусно».

 

Поэтому самое важное не это: физические данные – это вишенка на торте. То, что сделало ее великой артисткой, гораздо глубже этого. Балерина потрясающей харизмы, пытливого ума, бесстрашия, а, главное, любопытства, – все это сделало ее не просто идеальной машиной для исполнения сказочных принцесс, но лучшей балериной нашего времени. Не будь она бесстрашна и любознательна, она осталась бы исполнять весь репертуар Парижской Оперы и в 42 года красиво ушла бы на пенсию. Не будь она умна и требовательна к себе, не стала бы экспериментировать со своим телом, позволяя талантливым хореографам делать себя небезупречной и нелепой. Не будь она харизматична, она не собирала бы полные залы по всему миру в 50 лет. Именно поэтому Prima ballerina assoluta – негласный титул лучшей балерины поколения – используется единодушно критиками всего мира. До нее этот титул был, помимо прочих, у Анны Павловой и Галины Улановой. Согласитесь, неплохая компания.