Владимир Владимирович Набоков


Vladimir Nabokov, Montreux, October 1969
(22.01.1899 – 02.07.1977)

Родился 10 (22 января нового стиля) 1899 года в Санкт-Петербурге в старинной дворянской семье; дед по отцу был министром юстиции при Александре III; отец – член Государственной Думы; в ноябре 1917 года семья бежит в Крым, затем в Турцию и в Англию; в 1940 году В.Набоков уезжает в США; в 1960 году возвращается в Европу; умер 2 июля 1977 года в Лозанне; похоронен на кладбище Клэренс в Монтрё (Швейцария).

Поэтическая личность В.Набокова формировалась в контексте европейской научной (энтомология, логика, шахматы), художественной (М.Пруст, Ф.Кафка и Дж.Джойс) и русской (А.Пушкин, Н.Гоголь, Ф.Тютчев, Ф.Сологуб, А.Блок и др.) поэтической культуры.

Поэтическая парадигма последнего стихотворения В. Набокова среди прочих включает в себя следующие стихотворения:

* * *

Нет, бытие – не зыбкая загадка!
Подлунный дол и ясен, и росист.
Мы – гусеницы ангелов; и сладко
вьедаться с краю в нежный лист.

Рядись в шипы, ползи, сгибайся, крепни,
и чем жадней твой ход зеленый был,
тем бархатистей и великолепней
хвосты освобожденных крыл.
06.05.23



РАССТРЕЛ

Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать,
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею,-
вот-вот сейчас пальнет в меня -
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг!
1927, Берлин



Семь стихотворений

1.

Как над стихами силы средней
______ эпиграф из Шенье,
как луч последний, как последний
______ зефир... comme un dernier

rayon,* так над простором голым
моих нелучших лет
каким-то райским ореолом
горит нерусский свет!

*Как последний луч (фр.). В С.: "зефир... comme un dernier.../ Так ныне над простором голым/ моих минувших лет"
1956



2.

Целиком в мастерскую высокую
входит солнечный вечер ко мне:
он как нотные знаки, как фокусник,
он сирень на моем полотне.

Ничего из работы не вышло,
только пальцы в пастельной пыли.
Смотрят с неба художники бывшие
на румяную щеку земли.

Я ж смотрю, как в стеклянной обители
зажигается сто этажей
и как американские жители
там стойком поднимаются в ней.


3.

Все, от чего оно сжимается,
миры в тумане, сны, тоска,
и то, что мною принимается
как должное – твоя рука;

все это под одною крышею
в плену моем живет, поет,
но сводится к четверостишию,
как только ямб ко дну идет.

И оттого, что – как мне помнится -
жильцы родного словаря
такие бедняки и скромницы
холм, папоротник, ель, заря,

читателя мне не разжалобить,
а с музыкой я незнаком,
и удовлетворяюсь, стало быть,
ничьей меж смыслом и смычком.
______ –––––––––––––
"Но вместо всех изобразительных
приемов и причуд, нельзя ль
одной опушкой существительных
и воздух передать, и даль?"

Я бы добавил это новое,
но наподобие кольца
сомкнуло строй уже готовое
и не впустило пришлеца.


4.

Вечер дымчат и долог:
я с мольбою стою,
молодой энтомолог,
перед жимолостью.

О, как хочется, чтобы
там, в цветах, вдруг возник,
запуская в них хобот,
райский сумеречник.

Содроганье – и вот он.
Я по ангелу бью,
и уж демон замотан
в сетку дымчатую.


5.

Какое б счастье или горе
и пело в прежние года,
метафор, даже аллегорий
я не чуждался никогда.

И ныне замечаю с грустью,
что солнце меркнет в камышах,
и рябь чешуйчатее к устью,
и шум морской уже в ушах
50-е гг., Итака



6.

Есть сон. Он повторяется, как томный
стук замурованного. В этом сне
киркой работаю в дыре огромной
и нахожу обломок в глубине.

И фонарем на нем я освещаю
след надписи и наготу червя.
"Читай, читай!" -- кричит мне кровь моя:
Р,О,С, – нет, я букв не различаю.


7.

Зимы ли серые смыли
очерк единственный? Эхо ли
все, что осталось от голоса? Мы ли
______ поздно приехали?

Только никто не встречает нас. В доме
рояль – как могила на полюсе. Вот тебе
ласточки. Верь тут, что кроме
______ пепла есть оттепель.


* * *

Что скажет о тебе далекий правнук твой,
то славя прошлое, то запросто ругая?
Что жизнь твоя была ужасна? Что другая
могла бы счастьем быть? Что ты не ждал другой?

Что подвиг твой не зря свершался – труд сухой
в поэзию добра попутно обращая
и белое чело кандальника венчая
одной воздушною и замкнутой чертой?

Увы! Что б ни сказал потомок просвещенный,
все так же на ветру, в одежде оживленной,
к своим же Истина склоняется перстам,

с улыбкой женскою и детскою заботой,
как будто в пригоршне рассматривая что-то,
из-за плеча ее невидимое нам.
отдельная публикация 1979



* * *

Прощай же, книга! Для видений
отсрочки смертной тоже нет.
С колен поднимется Евгений,
но удаляется поэт.
И все же слух не может сразу
расстаться с музыкой, рассказу
дать замереть... судьба сама
еще звенит, и для ума
внимательного нет границы
там, где поставил точку я:
продленный призрак бытия
синеет за чертой страницы,
как завтрашние облака,
и не кончается строка.
отдельная публикация 1979



Последнее стихотворение

Влюбленность

Мы забываем, что влюбленность
не просто поворот лица,
а под купавами бездонность,
ночная паника пловца.

Покуда снится, снись, влюбленность,
но пробуждением не мучь,
и лучше недоговоренность,
чем эта щель и этот луч.

Напоминаю, что влюбленность
не явь, что метины не те,
что, может быть, потусторонность
приотворилась в темноте.

(Стихотворение Вадима из романа "Look at the Harlequins!")
1973


.