У человека бывают разные учителя.

  Одни руководят каждым шагом ученика – они учат ходить. Другие открывают ученику дверь в мир – они учат видеть.

  Но есть и иные учителя – они уходят в единственный важный для них путь, как будто не замечая последователей и не нуждаясь в сопутствии. В своей целеустремленности они жестоки, не признавая отдыха ни для себя, ни для других. Цель их так далека, что никогда не может быть достигнута – но за ними идут, так как они указывают главное – куда идти.

  Марию Вениаминовну считают в числе своих учителей многие, никогда не учившиеся у нее игре на фортепиано, но испытавшие влияние ее сложной индивидуальности. На одной из встреч со студентами она рассказывала о приезде Хиндемита в нашу страну (в 20-е годы) и привела его слова, метко определяющие ее исполнительский и человеческий облик: «Diese innere Ruhe!» – «Это внутреннее спокойствие!».

  В самом деле – несмотря на всю непривычность внешнего облика и поведения Юдиной, ее мужественная, непреклонная в своем максимализме натура никогда не горела театральным пожаром фанатизма, а светилась ровным пламенем вечного огня – огня требовательной учительской любви к людям, излучающего неисчерпаемую духовную силу.                                                                                                            1972

  Мария Юдина - философ, скульптор, поэт, пророк, изъяснявшийся звуками фортепиано. Рождение в 1899 в городе Невеле, Псковской области. Учеба в Петроградской консерватории и ее окончание в 1921 (класс Леонида Николаева), и одновременно - в Петроградском университете (историко-философский факультет).

  Прославленная русская пианистка Мария Юдина была больше, чем просто музыкантом. Еще в юности она, помимо музыкальных занятий, посещала в своем родном городе Невеле философский кружок. Там она познакомилась с Михаилом Бахтиным, дружбу и переписку с которым сохранила до конца дней. Дальше была учеба в Петроградской консерватории. Свой выпускной год она провела в фортепьянном классе профессора Л. Николаева, где рядом с ней учились Владимир Софроницкий и Дмитрий Шостакович. Трудно представить, как она ухитрялась сочетать свои музыкальные классы со студиями на историко-филологическом факультете Петроградского университета, но Юдиной это удавалось.

  В 1921 Мария Вениаминовна окончила консерваторию, и престижная премия Антона Рубинштейна была поделена между нею и Владимиром Софроницким. "Мы оба, Софроницкий и я, - писала Юдина в своих воспоминаниях, - получили наградные рояли... на бумаге... Время было трудное".

  Но по-настоящему трудное время для нее только начиналось. В 1930 году ее уволили из консерватории, где она к этому времени вела фортепьянный класс. Мотив: "за религиозные взгляды". В двадцатые годы воинствующие атеисты Республики Советов всячески выкорчевывали из людского сознания "опиум для народа". А тут педагог консерватории открыто высказывает совершенно крамольные мысли о том, что любая культура, любая сфера человеческой деятельности пуста без религиозных корней.

  Ученики класса проф. Николаева, Петроград, середина 20-х годов

Мария Юдина и Серафим Соловецкий

  Ненавидела в жизни три вещи: хлебные крошки, совдепию и Сталина. 

  Детей по плоти у меня не было. Зато Серафим, рукополагая меня, называл ‘матушка моя игуменья’. 

   И когда я, улыбаясь ему по-доброму, спрашивала: ‘Отчего же, святой владыка, называешь ты меня матушкой игуменьей, когда ни одной нет у меня послушницы? Какая же я матушка?’. Отвечал Серафим, царь соловецкий: 

 ‘А ты матушка всему народу моему. Ты матушка российская, у тебя чад миллионы. Как их будешь отпевать? Как ранки им перевязывать? Как маслицем помазать? Как слезки отирать? Как слово доброе говорить? Как по имени-отчеству величать? Как в Царствие препровождать? Как по-матерински назидать? Потому-то и назвал я тебя матушкой-игуменьей.

Ты Россию-то, матушку нашу, видишь огромным концлагерем. И себя как матерь милосердия над ней простертую. К кому приходи с маслами, к кому – с добрым словом утешения, к кому – с евангелием. А на кого просто посмотри по-доброму, он и исцелится и благодарить тебя будет в веке сем и в вечности’.

  У Серафима я переняла дар слез. Потрясена была – в три ручья рыдал. Думала: как это человеческое тело столько слез может вырабатывать? Неиссякаемые слезы, не успеет очередную байку свою рассказать... 

  А речь его была юродивая и сбивчивая – никогда ни о чем конкретно – но удивительно таинственная. Вроде бы ни о чем, и вдруг ослепительный образ промелькнет. 

  Чудес творил видимо-невидимо. 

  А больше слов слезы его говорили.   Воистину по три стаканчика слез за ночь. 

   Вот и я ночами плакальщицей подвизалась. Как Серафимушку вспомню – он и приходит ко мне. Как увидим уделы зэков всероссийских соловецких, как прочтем их свитки… Кто утешит их стоны предсмертные? Кто упокоит их? 

Так и льются слезы ручьями… 

  Много возникало проблем на концертах. Бывало, закончу сольный концерт (а иногда и с симфоническим оркестром), а юбка мокрая от слез. 

  Специальную пелеринку черную подкладывала незаметно, чтобы коленки не застудить, когда гастролировала в те морозные вьюжные времена, в 41, 42, да и 43-ем

  Мне потом совковая продажная номенклатура (чиновники из отдела культуры) под различными видами играть запрещали.

  Вызывал один главный, не буду имени его называть, и спрашивал: 

– Что это ты плачешь во время концертов? 

Так я юродствую: 

– Знаете, у меня с глазами что-то. Слезятся. 

– А-а-а. 

Отпускал, дурень, ни с чем. Верил на слово.

  Сергианскую церковь я на дух не выносила. Отцы Всеволод Шпиллер, Николай Огурцов и другие светильники веры того огненного времени никакого отношения к митр. Сергию Страгородскому не имели. Держались особняком. 

  Отец Всеволод имел, как и Серафим Соловецкий, стать царскую и дары великие. Сердце огромное и ум богословский выдающийся. Его проповеди посещали многие даже из прожженных атеистов. Красота его речи, златоустый мед его христианского богословия покорял людей.

  Я любила его проповеди. Отец Всеволод обладал даром говорить простыми словами, но так трогательно и чувствительно, что западало навсегда. Впрочем, обращались от его слов немногие.



Перуджино "Stabat Mater" 1482

На банкете знаменитый скульптор:

– У вас руки как у скульптора.

– Действительно, я за роялем леплю некую скульптуру. Из образа, открытого мне, леплю…

– Какую же скульптуру?

Отвечает ему на ушко:

– Россия распятая. Второголгофская Россия.

– А вы – мать милосердия, над нею простертая?

– Да.



Спешу, обожаемый мой, рассказать тебе о Брачной трапезе нашей с Серафимом Умиленным, поскольку никогда ты о ней ни от кого больше не услышишь. Вот и перелистали мы с тобой страничку нашей совместной мистической библиотеки ИПЦ… 



   Серафим покорял державной силой. Взор его всегда устремлялся куда-то вдаль. Поражала власть, с которой он говорил. Пророческая. 

 Выразительность его глаз была неописуема. Встретишься, бывало, с ним взором – и читаешь не мысли, а свитки какие-то бесценные, скрижали, которые запечатлены в его сердце.

  И думаешь: этот великий человек, который трон российский оставил, правильно сделал. Последний царь романовской династии с неоднозначной репутацией, виновной во многих грехах Московского царства от ‘тишайшего’ Алексея Михайловича до Николая I и Александра III, а сподобился божеских почестей. 

  Серафим был бог, иначе не скажу. Бессмертный. Мог сделать что угодно. Мог земной шар держать на одном пальце. Мог перенестись на другую сторону света. Мог преобразиться на глазах. 

   Знал все науки. Читал мысли. Ему были знакомы все искусства. Играл он на тысячах музыкальных инструментов. И такие напевы, бывало, пел, что диву давалась: как только сердце человеческое может вместить подобное

  Нет, правильный сделал выбор последний русский царь. Если бы ты знал, какой престол на солнечном море у Серафима сегодня! 

  Это от него услышала я: ‘Священников наших в миру мало. Не будет хватать у тебя веры, чтобы беседовать со мной по мистическому телефону, – ходи в храм. Свечку запали, стой кротко. Но не причащайся. И близко не подходи!” 

  Так и делала. Стояла часто на дворе, хотя пинали меня нещадно сторожа и бабки: ‘Что тут делаешь? И вообще ты кто? Странница, жидовка? Сейчас милицию вызовем!’ Десятки раз брали и отпускали с уважением: известная пианистка Мария Вениаминовна Юдина.

Вот так и прожила полвека. Теперь оглядываюсь: счастливей меня не было никого.

  По-земному – дни прискорбные, страстные. Дня не проходит, чтобы кто-нибудь ржавый гвоздь не вбил в бумажное распятие, на котором отпечатан аккурат портрет мой, в-точь один к одному копия к оригиналу. А под знаком вечности – одни блаженства.

  Столько-то я успела за эти пятьдесят лет, что и не снилось никому! Сколько писем ночью рассылала, скольким раненым на фронте помогла, сколько любовных записок посылала, и еще стократ больше получала… 

  Знаешь ли, давно стерлись из памяти благоухающие розы и лилии от поклонников, например, в концертном зале имени Чайковского в Москве. Ничего этого не помню. А помню, как в 1943-м в санбараке молодому солдатику голову пробитую перевязывала. Взгляда его никогда не забуду. Умер, соколик, вскоре, а в сердце моем навсегда остался. И часто потом со мной собеседовал. 

  Я ночные часы проводила не столько в переписке и молитве, сколько в таинственных собеседованиях. Особой милости сподобилась от Всевышнего. Многие дорогие мои ближние оставались моими горячими собеседниками, и подобно тому как я к тебе сейчас, приходили из вечности поведать мне тайны, какие в земные дни не смогли бы рассказать. 

   Никогда не забуду слова Серафима Умиленного: 

‘Нигде, матушка, не было мне так хорошо как в ГУЛАГе. Сибирская глушь и температура -50 – а в сердце запалилась негасимая свеча. И такая теплота!

  И аудитория великая. Скольким раночки перевязывал, скольких маслами преблагоуханными помазал! К тысячам приходил. Отсюда врата открытые наши – соловецкие, пакибытийные. 

  Когда ветвь наша серафимова-иоаннова расцветет, многие из соколиков наших будут приходить по ту сторону земли откуда-нибудь из Москвы в Калькутту, или в Эквадор. Чудотворными соловецкими маслами из нашей второголгофской кладовой будете помазывать несчастных, умирающих, нуждающихся’... 

  Под знаком вечности, дитя наше, воспоминания, мемуары, какими ни казались бы исторически-достоверными, – как страницы тысячелетней рукописи. Ни слова-то в ней не разобрать. Да и нет в том нужды. 

  Истинная история творится в иных мирах и начертаниях. Ничего истинного скрыть нельзя. 

  Вот я пришла к тебе и рассказала о судьбе ‘известной пианистки Марии Вениаминовны Юдиной’. Вроде бы монашка, полукатоличка, ‘в переписке с батюшками’, ‘спит в гробу’… А вышла монахиня Серафима Романова Младшая.

   Борис Пастернак в письме к своей сестре в 1929 написал: "… Месяц тому назад, предварительно спросясь по телефону, явилась ко мне молодая особа типа и склада Лидочки (но это очень приблизительно, и, может быть, я ей польстил) и, поминутно вспыхивая и загадочно смущаясь, осведомилась, возможна ли и допустима просьба о переводе любимого немецкого поэта со стороны частного лица, то есть мыслим ли такой заказ. Речь шла о переводе нескольких стихотворений их "Stundenbuch", и я ей отказал, потому что был занят, а кроме того, и долг своей памяти Rilke исполняю в другом совсем плане и шире. Я что-то пробормотал о том, что другое, мол, дело, если бы предложенье какого-нибудь издательства, но она, перебив меня, спросила, не все ли мне равно - издательские условия могла бы предложить и она, и я улыбнулся, потому что не только меценатство теперь у нас матерьяльно немыслимо, но все это еще особенно становилось трогательно при взгляде на ее стоптанные башмаки и более чем скромную кофту…

  Прошло некоторое время, и я познакомился с одним из лучших наших пианистов здесь - Генрихом Нейгаузом, побывав перед этим на одном из его концертов. И вот, отклоняя мои комплименты и прочее, он стал настойчиво мне советовать пойти на концерт (еще не объявленный) одной пианистки из Ленинграда, перед которой он-де совершенно ничто, и что это замечательная музыкантша и со странностями: мистически настроена, под платьем носит вериги, и так выступает, и интересно: - по происхождению еврейка, и прочее, и прочее, и он назвал мне мою посетительницу.

  Она играла Баха, Крейслериану, несколько вещей Hindemit`a и снова Баха, главным образом органные его хоралы. В антракте я ей послал единственное, с чем из вещей Rilke я мог расстаться и что было у меня под рукой: юношеский сборник слабых для позднейшего Rilke рассказов "Am leben hin" с соответствующей надписью: "Простите, что не знал, кто Вы. Напишите из Ленинграда, переведу все, что захотите".

Юдина обладала и литературным даром. Она оставила обширную переписку со Стравинским, Чуковским, Пастернаком...), пространные воспоминания о Софроницком, Бахтине, Флоренском, Горьком, Цветаевой, Пастернаке, Паустовском, Заболоцком...
«Я не вижу во лжи никогда никакой ценности, хотя бы временно она и служила истине», – говорила Мария Юдина

  В библиотеке пианистки были книги по истории, музыке, литературе, математике, физике, химии, биологии. Были и книги на немецком языке, который Мария Вениаминовна знала как русский. Огромная подборка книг с автографами Пастернака, Заболотского, Маршака; альбомы с репродукциями Клея, Шагала, Кандинского, Чюрлениса, Фрагонара.

  Она знала всю мировую литературу: от античной и до молодого Евтушенко, чувствовала ее. Например, уже в 30-е годы, когда Леонид Леонов только начинал (еще не было его "Русского леса", "Пирамид" или "Раздумья у старого камня") Юдина о молодом Леонове писала Михаилу Фабиановичу Гнессину: "Осмеливаюсь сказать, что по мнению не только моему, самый крупный, самый умный, нутряной и талантливый из всех современных писателей есть - Леонид Леонов." И как она оказалась права! Леонов действительно вырос в великого писателя, "советского Достоевского".

Симфонический оркестр Всесоюзного радио. Дирижер Курт Зандерлинг;

фортепиано - Мария Юдина Собрание из 33 CD.

  Запись с концерта в Большом зале Московской консерватории, 6 октября 1956

Жизнь знаменитой пианистки Марии Юдиной - великий подвиг