ГЛАВА 17. ТЕ, КТО ЖЕЛАЕТ ИСКУПИТЬ ВИНУ

Желание признать вину или каким-то образом её искупить часто удерживает человека в тесном контакте с землёй, продолжаю­щемся иногда много лет. Вот случай подобного рода, в котором угры­зения совести из-за мелкого воровства преследовали человека около 30 лет.
Раскаяние в воровстве.
Однажды ночью некая мадемуазель В., находясь у своей тётки, была сильно напугана призраком пожилой привлекательной женщины, судя по всему, служанки, но служанки высшего класса, которая подошла к её кровати, наклонилась над ней и, казалось сделала большое усилие заговорить, но не смогла и затем исчезла.
Спустя несколько месяцев она в гостях у подруги, устраи­вавшей спиритические опыты, несколько раз принимала участие в сеансах. Во время одного из них пришёл дух или же тот, кто наз­вался им, и представился Сарой Кларк; имя обеим дамам было неиз­вестно. Из сообщений явившейся выяснилось, что много лет назад она служила экономкой у тётки мадемуазель В.; она безуспешно пыталась войти в контакт с мадемуазель В., когда молодая девушка гостила в старом доме. Её целью было признаться в преступлении и попросить прощения у своей старой хозяйки. Она добавила, что волнение, которое причиняло ей это желание, заставляло её быть привязанной к комнате, которую она занимала при жизни. Продолжая свою исповедь, она сказала, что поддалась соблазну украсть и спрятать несколько маленьких предметов фамильного столового сере­бра (серебряную сахарницу и другие вещи, которые она перечислила). Она очень просила мадемуазель В. рассказать об этом тётке и выразить ей её раскаяние в содеянном, а также надежду быть прощенной.
Спрятанная запись исповеди.
Наш друг получил приглашение на обед в один из загородных домов. Приехав туда раньше обычного и пройдя в салон, он увидел, что хозяйка ещё не спустилась и что там находился только католический священник, который ему был совершенно не знаком. Он сидел на диване и внимательно читал толстую книгу. Когда наш друг вошёл, священник поднял глаза, учтиво, но молча покло­нился ему и продолжал читать. Это был человек крепкого сложения и, по-видимому, энергичный, принадлежавший к “христианам мускулис­того типа”, однако на лице его лежала печаль такой усталости и тревоги, что это привлекло внимание нашего друга. Он заинте­ресовался этой личностью и гадал про себя, каким образом священник оказался приглашённым в этот дом. После секундного молчания наш друг медленно и торжественно произнёс:
– Во имя Господа, кто Вы такой и чего Вы хотите?
Призрак закрыл книгу, поднялся и после лёгкого колебания заговорил тихим, но отчётливым и размеренным голосом:
– Ко мне ещё никогда не обращались таким образом; я скажу Вам, кто я и чего я хочу... Как Вы видите, я священник католичес­кой Церкви; и восемьдесят лет назад дом, в котором мы сейчас находимся, принадлежал мне. Я был хорошим наездником и очень любил псовую охоту. Однажды, когда я собирался отправиться на сви­дание со своими товарищами по охоте, ко мне пришла молодая дама из очень высокопоставленной семьи с целью исповедаться. Естественно, я не хочу повторить того, что она мне сказала: это касается чести одного из самых знатных домов Англии. Сказанное ею мне показалось настолько важным, что (история была довольно запутан­ная) я имел неделикатность, даже грех, т.к. наша Церковь строго запрещает подобное, – сделать письменные заметки, пока дама исповедовалась. Когда я дал ей отпущение и она ушла, у меня оставалось время как раз успеть на свидание, но даже в спешке я не забыл тщательно спрятать заметки об ужасной тайне, которая была мне доверена.
По причинам, которые здесь не место объяснять, я велел вытащить несколько кирпичей из стены одного из коридоров нижнего этажа и устроил там маленький тайник. Я подумал тогда, что записи будут храниться там в полной безопасности до моего возвращения; я хо­тел на досуге внимательно изучить и разобраться во всех сложнос­тях истории, а затем уничтожить компрометирующий документ. Между тем я поспешно спрятал листки в книгу, которую держал в руке, бегом спустился по ступенькам, бросил книгу в тайник, задвинул кирпичи, вскочил на лошадь и помчался.
В этот день на охоте я был выбит из седла и погиб; с тех тор я обречён обитать в этом доме, который был моим при жизни, пытаясь помешать возможному обнаружению роковых записей, которые я имел грех столь неразумно сделать. До сих пор ни один чело­век не осмеливался заговорить со мной, как это сделали Вы; и я уже отчаялся иметь хоть малейшую надежду на по­мощь и избавление от невыносимого бремени, но теперь... Хотите ли Вы спасти меня? Если я покажу Вам, где спрятана моя книга, можете ли Вы поклясться самым святым для Вас, что уничтожите бумаги, находящиеся в ней, не читая их и не допустив, чтобы кто-нибудь прочёл хотя бы одно слово. Вы обещаете так сделать?
– Я даю Вам слово, что выполню Ваше желание в точности, –торжественно сказал наш друг.
Взгляд священника был таким пронзительным, что казалось читал в душе его. Однако, будучи удовлетворённым такой проверкой, призрак с глубоким вздохом облегчения повернулся, сказав:
– Ну, хорошо! Следите за мной.
Испытывая странное чувство нереальности происходящего, наш друг обнаружил себя спускающимся за призраком по главной лестнице на первый этаж, а потом – по более узкой каменной лестнице, которая, по-видимому, вела в погреба или под своды... Внезапно священник остановился и повернулся к нашему знакомому.
– Вот это место, – сказал он, положив руку на стену. – Сни­мите эту штукатурку, выбейте кирпичи, и за ними Вы найдёте тайник, о котором я говорил. Хорошо заметьте место и помните о Вашем обещании.
Наш друг проследил за рукой, указывающей место, и, под­чиняясь желанию призрака, тщательно его осмотрел; затем он повер­нулся, чтобы задать вопрос, но, к его великому изумлению, рядом с ним никого не было – он был совершенно один в этом коридоре, освещенном слабым светом.
Просьба была выполнена.
Mecca душ.
Мой дед, старый Шаттон, возвращался однажды вечером из Пеймпода, где он получал свою ренту. Это было накануне Рождества. Весь день шёл снег, и дорога стала совсем белой; белыми также были поля и склоны холмов. Боясь потерять дорогу, мой дед пустил лошадь шагом.
Подъезжая к старой разрушенной часовне, стоявшей внизу от дороги на берегу Триё, он услышал, как прозвонили полночь. И сразу же колокол стал звонить, будто призывая на мессу.
– Вот как! Часовню святого Клистофа, стало быть, восстано­вили, а я этого сегодня утром не заметил, когда проезжал мимо. Правда, я не смотрел в ту сторону, – подумал дед.
Колокол продолжал звонить. Он решил пойти взглянуть, что это значит. В свете луны часовня казалась совсем новой. Внутри горели свечи, и их красноватые отблески освещали витражи. Дед Шаттон сошёл с лошади, привязал её к изгороди и вошёл в “святую обитель”. Она была полна людей, и все слушали очень сосредоточен­но! Даже ни одного звука кашля, время от времени нарушающего тишину церквей, не было слышно.
Старик опустился на колени у паперти. Священник был в алтаре; его помощник ходил туда и сюда по хорам.
Старик сказал себе: “По крайней мере я не пропущу полноч­ную мессу”. И он по привычке стал молиться за умерших родственни­ков, Священник повернулся к присутствующим, чтобы благословить их. Дед заметил, что его глаза были до странного блестящими. Ещё более странным было то, что эти глаза, казалось, во всей толпе различили его, Шаттона, и их пристальный взор остановился на нём. Тут старик почувствовал какое-то беспокой­ство. Священник, взяв из дароносицы облатку и держа её между пальцами, глухо спросил:
– Желает ли кто-нибудь принять причастие?
Никто не ответил. Священник повторил вопрос три раза. То же молчание среди прихожан. Тогда старик Шаттон поднялся. Он был возмущён тем, что все остаются равнодушными к голосу священника.
– Клянусь честью, господин священник, – воскликнул он, – я исповедовался сегодня утром перед тем, как отправиться в путь, и хотел причащаться завтра в день Рождества. Но если это Вам доставит удовольствие, я готов теперь принять Тело и Кровь нашего Господа Иисуса Христа.
Священник сразу спустился по ступенькам алтаря, в то время как мой дед пробирался через толпу, чтобы преклонить коле­ни у балюстрады хора.
– Благословляю тебя, Шаттон, – сказал священник после того, как он проглотил облатку. – Однажды в рождественскую ночь, когда шёл снег, как сегодня, я отказался пойти причащать умирающего. С тех пор прошло 300 лет. Чтобы искупить кару, мне нужно было, чтобы живой принял причастие из моей руки. Благодарю тебя. Ты спас меня, и ты спас в то же время души умерших, кото­рые находятся здесь. До свидания, Шаттон, до скорого свидания в раю!
Едва он произнёс эти слова, как свечи потухли. Старик оказался один в разрушенном здании, крышей которому служило толь­ко небо; он был один среди разросшихся кустов ежевики, заглушив­ших весь неф. (Неф – это внутренняя часть церкви). Он с великим трудом выбрался наружу. Сев на лошадь, он продолжал путь...
Эта история приводится в данной главе постольку, пос­кольку является примером призрака, стремящегося искупить оплош­ность, совершенную на земле. Однако её можно отнести и в другую главу, к случаям, иллюстрирующим способность умершего прибегать к многочисленной бутафории, способствующей его цели. Кажущаяся реставрация разрушенной часовни (которая, возможно, была театром действий на земле), собрание верующих, огни свечей – всё это могло быть просто творением мысли священника, который долгое время сосре­доточивался на этом предмете. Всё это могло быть также мате­риализацией, видимой для любого путника; однако это предположение мало вероятно и его вряд ли стоит принимать в расчёт. Очень мо­жет быть, что сила желания священника имела гипнотическую власть над Шаттоном, на мгновение открыв его сознание для астрального зрения. Вполне вероятно, что верующие были не простыми мыслеформами, а душами умерших католиков, полными благочестия, которые, возможно, знали об обете покаяния священника и оказывали ему содействие своими объединёнными искренними мыслями и молитвами. Если это было так, то обилие вспомогательных деталей легко объяс­нить.
Другим любопытным моментом является внезапный характер освобождения. Лишь только искупление свершилось, священник почув­ствовал себя свободным; вполне возможно, что он действительно освободился от необходимости пребывать на низких астральных подпланах. К ним в течение многих лет он был привязан одним жела­нием совершить предписанное ему искупление. Как только это жела­ние остаться превратилось в желание уйти, самая грубая часть оболочки его тела немедленно растворилась и сознание начало действовать на более высоких планах. Опыт показывает, что если в сознании человека уже намечается переход от одного подплана к более высокому, то резкое потрясение может ускорить эту пере­мену; несомненно, что в данном случае это было бы именно так. Триста лет – это необычный по своей длительности период пребы­вания на астральном плане, даже для того, чтобы совершить покая­ние, и можно, естественно, предположить, что священник ошибался, определяя продолжительность своего пребывания в чистилище. Тем не менее, если он считал для себя возможным праздновать искупи­тельную мессу только один раз в год, в рождественскую полночь, то ему действительно пришлось ждать живого слушателя много лет.