Кстати, вспоминая тургеневских женщин, я как-то не представляю ни одну
из них с ребенком на руках. Что-то не могу представить. И потом, эти
длительные поездки-побеги в Париж под крылышко Полины Виардо. Издали, когда
они не мешают, видимо, как-то легче воспевать отечественных женщин. У
Тургенева, по-моему, был такой метод: влюбился, укрылся, написал. Метод
оказался плодотворным. И вот в русский язык навеки вошло понятие --
тургеневская женщина. Она в дымке поэзии, она не самоисчерпывается жизнью
сюжета или, может быть, даже жизнью самого Тургенева. В ней всегда что-то
остается для читателя, и читатель в нее влюбляется, грустит.
То ли дело чадолюбивый Толстой, чьи любимые героини рожают и рожают. Мы
ими восхищаемся, но влюбляться в них как-то даже безнравственно. Ясно по
условиям игры, что ты, читатель, здесь совершенно ни при чем. Тебе
показывают, как надо жить, а ты смотри, радуйся и учись.
Я уж не говорю о его грешных героинях, идущих на каторгу или
бросающихся под поезд. Исключение -- Наташа Ростова, которую сам автор любит
не вполне законной любовью и отсюда невольно позволяет читателю влюбиться в
нее... Так буйвол, прорвав плетень и наслаждаясь молочными побегами молодой
кукурузы, не может не позволить коровам, козам и баранам устремиться вслед
за собой на кукурузное поле. Толстой подозрительно долго не решается
окончательно выдать ее замуж, но, окончательно выдав, с очаровательной
наивностью (или сердито? -- давно не перечитывал) промокает последние
страницы о Наташе пеленками ее законного дитяти, чтобы скрыть свое прежнее
отношение к ней, якобы так все и было задумано с самого начала.
На мой взгляд, в мире было два писателя, которые никак не вмещаются в
рамки национальной культуры. Это Шекспир и Толстой. Шекспир -- англичанин,
Толстой -- русский. Это так, но не точно. Шекспир -- сын человечества.
Толстой -- сын человечества, и сразу все становится на свои места. Как
айсберги в океан, эти имена плюхаются в океан человечества, как в свою
естественную среду обитания. Конечно, всякий большой писатель принадлежит
человечеству, но тут дьявольская разница.
Рисовали человечество многие, но человечество позировало только этим
двум художникам.
Однако, так или иначе, мы говорим -- тургеневская женщина. Хоть в этом
Тургенев взял реванш. Ведь слава Толстого и Достоевского несколько
подзатмила его славу, хотя дар его был огромен. Но он был слишком европеец,
ему не хватало их неистовства. По-видимому, когда писатель знает все, что до
него говорили великие люди о преступлении и наказании, ему трудно написать
роман "Преступление и наказание". Впрочем, нам это не грозит.


Фазиль Искандер, "Сандро из Чегема"