Год 1692‑й выдался для Новой Англии особенно неспокойным. Это было время политической нестабильности: Инкриз Мафер отправился в Англию, чтобы в судебном порядке прояснить вопрос управления колонией. Французы грозили нападением, индейцы вышли на тропу войны. Бремя налогов было непосильным (в 1691 г. колониальное правительство затребовало 1346 фунтов), зима – суровой, торговля страдала от пиратов, повсюду бушевала оспа. Да и внутренние деревенские распри из‑за неустановленных границ земельных владений и собственности на те или иные участки только подливали масла в огонь.

Для людей, воспитанных в жестких рамках евангелического мировоззрения, было совершенно ясно, что все беды и напасти 1692 г. – от дьявола. Пуритане Новой Англии никогда не забывали о нем, а также о его помощниках на земле – ведьмах. Вера в сверхъестественное не подвергалась сомнениям. О ведьмах и одержимости демонами говорилось в Библии; законы Массачусетса превратили заповеди Моисея в юридическую норму. Ведовство было частью мировоззрения колонистов, тем более значительной, что Массачусетс был не колонией и не республикой, а теократией. Это означает, что взгляды, которых придерживались священники, становились здесь законом Божиим и законом человеческим. Контроль Церкви над государством отчасти объясняет, почему в Массачусетсе всеобщая истерия и охота на ведьм вспыхнула как раз тогда, когда повсюду подобные настроения угасали (напомним, что в Англии последнюю ведьму казнили в 1685 г.). Ересь рассматривалась и как преступление политическое, пуритане верили, что в намерения ведьм «входило уничтожить Салем, начав с дома священника, разрушить Церковь и утвердить на их месте царство сатаны». Аналогичные соображения посетили и англичанина Джона Эвелина, который в своем дневнике записал (4 февраля 1693 г.): «Неслыханные рассказы о расцвете ведовства в Новой Англии; мужчины, женщины и дети вступали в союз с дьяволом, угрожая ниспровержением правительству».

Непосредственной причиной «ниспровержения» послужили несколько незамужних молодых женщин, которые наведывались в дом преподобного Сэмюэла Парриса послушать сказки его рабыни Титубы, негритянки из Вест‑Индии. Дочь священника Элизабет, которой в ту пору было 9, и ее кузина Абигайл, 11 лет, испытали в результате столь сильное эмоциональное возбуждение, совпавшее к тому же с началом периода полового созревания, что у них начались припадки: девочки истерически всхлипывали и бились в конвульсиях. Припадки Элизабет не прекратились и после того, как ее отправили жить в дом Стивена Сэмюэла Сьюэлла (брата судьи Сэмюэла Сьюэлла, который позднее отказался от участия в процессе). В первом опубликованном отчете о возмущениях в Салеме, который назывался «Краткое и истинное повествование» (1692), Деодат Лоусон, предшественник преподобного Сэмюэла Парриса, рассказывал, как Абигайл на его глазах «подбежала к огню и стала выхватывать из него горящие головни и разбрасывать их по дому; а потом с разбегу забралась на заднюю стенку очага, точно хотела вылезти в дымовую трубу».

Элизабет Паррис и Абигайл Уильямс первыми бросили вызов всему миру взрослых: они нарушали законы, демонстрировали непослушание, презрение к авторитетам и даже шли на прямое нарушение норм и правил со смелостью, которая малолетним преступникам нашего времени и не снилась. Маленькая Элизабет, воспитанная строжайшим отцом, швырнула Библию через всю комнату, и это сошло ей с рук. Абигайл, которая жила в доме Парриса, стала центром всеобщего внимания в торжественный день 11 марта, когда все постились ради избавления от колдовства: она вопила и носилась так, что сорвала все молитвы. В воскресенье, 20 марта, во время проповеди, которую должен был читать гость дома, преподобный Деодат Лоусон, Абигайл устроила беспримерной наглости представление, и никто не сказал ни слова, все только удивлялись. Вот как описывает происшествие сам Лоусон:

Когда пропели псалмы, Абигайл обратилась ко мне: «А теперь вставай и говори свой текст». После того как он был прочитан, она сказала: «Это очень длинно». После полудня, когда я сослался на свое учение, Абигайл Уильямс заявила: «А я и не знала, что у тебя есть какое‑то учение. Если ты о нем и говорил, то я забыла».

Позднее, во время допроса Джона Проктора, Паррис, который выступал в роли секретаря, записал:

Пока мы расспрашивали обо всем этом, готовясь записать его слова, Джон (индеец) и Абигайл шумели так, что нам пришлось вывести их, и только тогда я смог сделать эту запись.

Это было только начало, но именно из истерических припадков перевозбужденных подростков развилось позднее обдуманное притворство девушек постарше. Роберт Калеф, купец из Бостона, который наблюдал все происходящее, отмечал, как с самого начала девушки у себя дома принимали «всякие странные позы, делали причудливые движения, произносили глупые смехотворные речи, из которых ни они сами, ни окружающие ничего не могли понять».

Из этих старших девушек Энн Патнам была самой младшей – в начале событий ей было всего 12. Элизабет Хаббард, работавшей на своих дядю (доктора Уильяма Григгса) и тетку, было 17 лет; Мэри Уолкотт – 16; Мэри Уоррен, служанке в доме Джона и Элизабет Проктор, – 20; Мерси Льюис, еще одной служанке (из дома Патнамов), – 19; Сьюзен Шелдон и Элизабет Бут по 18 лет. Эти восемь «сучек‑ведьмочек», как их назвал Джордж Джейкобс, один из обвиняемых, и были заводилами. Однако помимо них нашлись и другие молодые люди, которые вели себя странно и тоже обвиняли соседей, – Сара Черчиль, двадцатилетняя служанка Джорджа Джейкобса, Сара Траск, 19 лет, Маргарет Реддингтон, 20 лет, Фиби Чандлер, 12 лет, и Марта Спрейг, 16 лет.

Когда закончился процесс, все эти подростки повзрослели на один год, и суд именовал их «взрослыми людьми». Даже двенадцатилетнюю Энн Патнам, не по годам развитую девочку, в суде называли не ребенком, а «незамужней женщиной».

Не далее чем в 1668 г. общественное мнение чрезвычайно занимало явление одержимости, которому приписывали происшествие с детьми Гудвинов в Бостоне. Детям Гудвинов принадлежит не последнее место в большой плеяде детей‑обвинителей. Губернатор Массачусетса Томас Хатчинсон заметил: «Дети из Салема вели себя так, что не оставалось никаких сомнений – истории об одержимых детях в Новой Англии читали вслух или передавали из уст в уста».

Учитывая, что традиция приписывать неоднозначное поведение подростков вмешательству потусторонних сил уже тогда была не нова, нет ничего удивительного в реакции общественности Салема на поведение детей. Местный врач, доктор Уильям Григгс, который приютил в своем доме одержимую девочку, и местные священники поставили диагноз: ведовство. Местные судьи нашли подозреваемых, на которых можно было свалить выходки девочки, и доказали правильность выводов врача и священников.

Хотя ни у врача, ни у священников не нашлось иных объяснений странностям поведения подростков, кроме ведовства, один из обитателей колонии внес практическое предложение, как остановить его проявления. «Если этим девчонкам дать волю, так мы все тут скоро станем ведьмами и демонами; так что надо бы их привязать к столбу да и выдрать как следует». Его предложение оказалось эффективным, ибо, по свидетельству Джона Проктора, когда его служанка Мэри Уоррен «впервые забилась в припадке, он посадил ее за прялку и пригрозил выпороть; припадок немедленно прекратился, но, увы, не надолго: на следующий день ему пришлось уехать из дома, и все началось с начала».

Итак, советом Проктора пренебрегли, и население Салема предпочло сверхъестественное объяснение рациональному. Мэри Сибли, тетушка Мэри Уолкотт, невольно разожгла всеобщее любопытство следующим поступком. Она позвала мужа Титубы, индейца Джона, и попросила его сделать «ведьмину лепешку». Новоанглийский альманах того времени приводит рецепт: «От лихорадки. Возьми ячменной муки, перемешай с детской мочой, запеки и скорми собаке. Если ее затрясет, значит, ты излечишься». Возможно, миссис Сибли также надеялась, что если собака заболеет, то девочки расскажут, кто и как наслал на них недуг. Когда преподобный Сэмюэл Паррис наконец осознал, что творится у него под самым носом, разгорелся настоящий пожар.

Вот так обыкновенные шалости подростков превратились в громкое дело. Возможно – хотя утверждать что‑либо трудно, – дети ухватились за идею преследующих их призраков, чтобы уйти от наказания за свое ни на что не похожее поведение. Постепенно уловка стала обрастать все новыми и новыми сложностями. Титуба была первой, кто рассказал суду о призраках соседей, которые приходят к ним и пытаются переманить их на службу дьяволу. На прямой вопрос: «Кто доставляет вам мучения?» – не последовало столь же прямого ответа, и тогда судьи стали задавать наводящие вопросы, на которые пришлось все же отвечать. Первыми жертвами, чьи имена прозвучали в суде, стали, как и следовало ожидать, наиболее беззащитные члены общины: Титуба, рабыня‑негритянка, Сара Гуд, нищенка, имевшая обыкновение курить трубку, и Сара Осборн, калека, которая трижды побывала замужем. У Марты Кори, четвертой обвиняемой, был незаконнорожденный сын‑полукровка. Девочки, после того как возвели напраслину на ни в чем не повинных людей и увидели ужасающие последствия, к которым их обвинения привели, испугались еще сильнее и уже ни за что не хотели говорить правду.

29 февраля 1692 г. Саре Гуд предъявили обвинение в преступном использовании и применении «неких отвратительных искусств, известных под названием колдовства и ведовства», от чего Сара Биббер, Элизабет Хаббард и Энн Патнам «мучились, страдали, не знали покоя, испытывали боль, худели и чахли». 1 марта 1692 г. провели предварительное слушание, которое выявило готовность общины преследовать ведьм, а также послужило пробной моделью для последовавших судебных разбирательств; юные обличительницы тоже чем дальше, тем больше оттачивали свое мастерство. Судья Джон Готорн (предок Натаниеля Готорна) и судья Джонатан Корвин, оба жители Салема, твердо верили во всякую чертовщину и ведовство:

Вопрос: Сара Гуд, с кем из злых духов ты знакома?

Ответ: Ни с кем.

В.:  Разве ты не подписывала договор с дьяволом?

О.:  Нет.

В.:  Зачем ты вредишь этим детям?

О.: Я ничего им не сделала. Да и не опустилась бы никогда до этого!

В.:  Тогда кому ты поручила вредить им?

О.:  Я никому этого не поручала.

В.:  Какую тварь ты наняла для этого?

О.:  Никакую – на меня возвели напраслину. 

В дальнейшем следствие постоянно прибегало к этому приему: видя, что ответы обвиняемой не дают никакого основания для вынесения приговора, судьи обращались за помощью к обвинителям. «Судья Готорн велел детям, всем до единого, посмотреть на нее и сказать, та ли это особа, которая вредит им. Они посмотрели на нее и ответили, что она одна из тех». В доказательство своих слов девочки завопили, словно от боли, и начали прикидываться, будто их кто‑то щиплет или кусает или у них отнимаются руки и ноги. По всей видимости, на том этапе разбирательств еще не все девочки знали, кого из них мучает дух, так как в протоколе сказано: «Вскоре все забились в припадке».

Получив наглядные доказательства способности Сары Гуд насылать порчу, судья Готорн стал требовать, чтобы она назвала имена сообщников:

Вопрос: Ну, так кто же это был?

Ответ: Не знаю, кто‑то из тех, кого вы приводили в молельный дом.

В.:  Мы привели в молельный дом тебя.

О.:  Да, и еще двоих.

В.:  Так кто же из них мучает детей?

О.:  Осборн.

Девочки не только исправно заходились в припадках каждый раз, когда обвиняемая появлялась в зале суда, но и подтверждали свидетельства друг друга, предсказывая, когда у той или иной начнутся конвульсии. Во время допроса Уильяма Гоббса «Абигайл Уильяме сказала, что он подбирается к Мерси Льюис, и та сразу же забилась в припадке. Тогда упомянутая Уильяме крикнула: „Он подходит к Мэри Уолкотт”. И упомянутая Мэри тут же упала в конвульсиях». Не отдавая себе отчета в том, насколько верны его слова, судья Готорн так охарактеризовал девочек во время допроса Ребекки Нерс: «Они обвиняют тебя в причинении вреда им, и если ты считаешь, что они делают это со злым умыслом, то в твоих глазах они все равно что убийцы».

Показания девушек, данные под присягой, мало чем отличаются друг от друга. Стоит убрать имена обвиняемых, и одно обвинение подойдет любому из них. К примеру, Элизабет Бут так обвиняла Джона Проктора:

Свидетельские показания Элизабет Бут, восемнадцати лет, которая под присягой подтвердила, что с тех пор, как началась ее болезнь, ее безжалостно преследует сосед, Джон Проктор‑старший собственной персоной или его призрак. Также она видела, как Джон Проктор‑старший собственной персоной или его призрак преследовал и мучил Мэри Уолкотт, Мерси Льюис и Энн Патнам‑младшую, которых он щипал, выворачивал им конечности и едва не задушил. Jurat in curia (в этом она клянется суду).

Через три с лишним месяца Мэри Уолкотт воспользовалась этой же формулой в обвинении против Абигайл Фолкнер:

Свидетельские показания Мэри Уолкотт, которая подтверждает, что примерно 9 августа на меня набросилась женщина, которая сообщила, что ее имя – Абигайл Фолкнер. 11 августа, когда эту женщину вызвали в суд, она снова ужасно мучила меня все время допроса. Я видела, как Абигайл Фолкнер сама или ее призрак мучил и терзал Сару Фелпс и Энн Патнам. И я искренне верю, что Абигайл Фолкнер – ведьма и что она часто доставляла мучения мне и другим упомянутым особам при помощи ведовства.

Как только девушки заходили в тупик и не знали, что говорить дальше, к ним на выручку приходила другая свидетельница, мать Энн Патнам, миссис Патнам. При чтении протоколов суда становится ясно, что именно она руководила поведением дочери.

Вторая взрослая свидетельница, которая часто появлялась в зале суда, тридцатишестилетняя Сара Биббер, упомянута в числе истиц в первом обвинительном акте от 29 февраля. Сохранились 10 показаний, которые она дала против уважаемых людей. Обычно она удовлетворялась тем, что поддерживала обвинения девушек. В деле Ребекки Нерс она, к примеру, подтвердила, что видела призрак: «Я видела призрак Ребекки Нерс… которая жестоко терзала и мучила Мэри Уолкотт, Мерси Льюис и Абигайл Уильяме: щипала их и едва не задушила». В этом она поклялась перед судом.

Однако друзья и родственники миссис Ребекки Нерс устроили ей настоящий перекрестный допрос. Сара Нерс, дочь Ребекки, заподозрила подвох и выступила с таким заявлением: «Я видела, как матушка Биббер вытащила из своего платья несколько булавок, зажала их между пальцами и сжала руками колени. Закричав от боли, она заявила, будто это матушка Нерс мучает ее. В этом я готова поклясться».

Немного погодя и соседи выступили со своими показаниями по поводу Сары Биббер. Джон и Лидия Портер назвали ее «женщиной неуправляемого, вспыльчивого нрава, на которую находили странные припадки всякий раз, когда ей перечили». Их слова подтвердил Ричард Уокер. Свидетельства других людей, с которыми Бибберам доводилось делить кров, поставили под сомнение правдивость показаний Сары Биббер. К примеру, она «часто говорила о людях дурное и неправду и еще чаще вслух желала людям всякого зла». Многие соседи подтверждали, что «она могла забиться в припадке, когда хотела».

Чем скорее обвиняемые признавали свою вину, тем меньше наговаривали на них девушки‑обвинители. Вообще в Салеме людей вешали не за то, что они сознавались в ведовстве, а за то, что отрицали это. Никого из тех, кто признал себя колдуном или ведьмой, не казнили, хотя если уж ведовство считалось уголовным преступлением, то сознавшегося преступника следовало бы наказать.

На самом деле признание означало отсрочку смертного приговора, ибо тогда свидетели обвинения не могли уже устраивать сцен. Во время допроса Мэри Уоррен «припадки страдалиц прекратились, как только она начала сознаваться, хотя до этого все очень мучились». Как только Титуба созналась, Энн Патнам и Элизабет Харрис в один голос заявили: «Она перестала меня мучить и с тех самых пор почти не являлась мне». А преподобный Фрэнсис Дейн отметил: «Среди нас то и дело ходили слухи, что их (обвиняемых) отпустят, если они признают свою вину». С другой стороны, Сэмюэла Вардвелла, который первым признался, но позже взял свои слова назад, все же казнили. Всего же из 150 обвиняемых 55 признали свою вину, чтобы затянуть вынесение приговора.

Когда процесс начал набирать обороты, только две девушки оказались достаточно совестливыми, чтобы сознаться в обмане; остальные, до смерти боясь разоблачения, проявили такую враждебность к раскаявшимся, что тем ничего не оставалось, как взять свои слова обратно и вернуться в ряды обвинителей.

Сара Черчиль, служанка Джорджа Джейкобса, была одной из самых молчаливых участниц этого процесса. Когда Джейкобса задержали и допросили, она отказалась мошенничать дальше. Остальные девушки немедленно выставили ее ведьмой. Напуганная таким поворотом событий, она передумала и переметнулась на сторону пострадавших от ведовства.

Совесть, однако, не давала девушке покоя, и она поделилась сомнениями с Сарой Ингерсолл, незамужней дочерью дьякона Натаниеля Ингерсолла, который был столпом салемской общины и в качестве служителя Церкви, и в роли содержателя местного «заведения», или постоялого двора. Сара выступила в суде со своими показаниями, но судьи не обратили на них внимания, равно как не обратили они внимания и на показания, изобличающие Сару Биббер:

Показания Сары Ингерсолл, тридцати лет от роду, которая рассказала, что Сара Черчиль пришла к ней после допроса, заливаясь слезами и ломая руки, как будто какое‑то горе было у нее на душе. Я спросила, что ее мучит. Она ответила, что погубила себя. Я спросила как. Она сказала, что оболгала себя и других, заявив, что прикасалась к книге дьявола, хотя на самом деле никогда этого не делала. Я сказала ей, что верю, что она прикасалась к этой книге. Но она заплакала еще сильнее и закричала: «Нет, нет, нет, никогда, никогда я этого не делала!» Тогда я спросила, почему же она сказала, что это было. Она ответила, что ее запугали, что ее грозили посадить в темницу вместе с мистером Барроузом. И так несколько раз она приходила ко мне и жаловалась, что погубила свою душу, оболгав себя и других… Еще она пожаловалась, что всего раз рассказала мистеру Нойсу о том, что прикасалась к дьявольской книге, и он поверил ей. Но, если бы она даже сотню раз повторила ему, что никогда не прикасалась к этой книге, он бы ей ни за что не поверил.

Другой отступницей – тоже на время – стала Мэри Уоррен, служанка Прокторов. Судьба, постигшая Прокторов, могла и образец здравого смысла довести до безумия. Джон и его жена Элизабет были в тюрьме. Мэри Уоррен оставили присматривать за их пятью детьми (младшему было три года). Чрезмерно усердный шериф, взяв правосудие в свои руки, конфисковал собственность семьи.

Он пришел в дом, похватал все добро и провизию, какая попалась ему под руку, увел скотину, которую продал потом за полцены, а что не сумел продать, то забил на мясо и отправил в Вест‑Индию; выплеснул пиво и унес бочонок, вылил похлебку и унес горшок, так что кормить детей стало нечем.

Как и Сара, Мэри не могла заставить себя показывать против своего хозяина. Но, вместо того чтобы присоединиться к соседям, которые в количестве 52 человек составили и подписали петицию в защиту Джона Проктора, она поделилась сомнениями с товарками. Почуяв опасность, Энн Патнам, Мерси Льюис, Мэри Уолкотт и Абигайл Уильяме обвинили Мэри Уоррен в ведовстве.

Судьи и бывшие подруги преследовали Мэри с 21 апреля по 12 мая, пока она наконец не признала, что призрак Джона Проктора не дает ей покоя. Вопросы, которые ей задавали, вращались в основном вокруг книги дьявола: ставила она в ней свою подпись или нет. Девушка созналась, что пальцем нарисовала там черный знак. Но вот во что именно она окунула свой палец, чтобы поставить этот знак – в слюну, пот или «сидр, который пила перед этим», – девушка затруднялась ответить. Когда ее заключили в тюрьму и давление со стороны судей ослабло, она признала:

«Когда я была больна, то мне казалось, будто я вижу призраки сотен людей». Она говорит, что с головой у нее было не все в порядке, так что она не может сказать, что именно говорила тогда. А теперь упомянутая Мэри утверждает, что, выздоровев, она не может с уверенностью сказать, что и впрямь видела призраки в указанное время.

Преступления других несовершеннолетних обличителей ведьм можно хотя бы отчасти оправдать тем, что они страдали от эпилептических или спастических припадков или умственного расстройства. Но преступлениям салемских девушек никакого оправдания нет. Ни пока шел процесс, ни даже когда начались казни, ни одна из девушек ни разу не проявила ни малейших угрызений совести или раскаяния (за исключением Сары Черчиль и Мэри Уоррен). Они прекрасно отдавали себе отчет в том, что делают. Все их поступки на протяжении 1692 г. указывают на то, что девушки сознательно шли на преступление, причем без всяких на то причин, просто так, для забавы. 28 марта в трактире Ингерсолла одна девушка заявила, будто видит призрак миссис Проктор, которая пришла мучить ее. Миссис Ингерсолл «ответила девушке, что она лжет, в комнате никого нет. Тогда девушка сказала, что сделала это просто для забавы: „Надо же и позабавиться когда‑нибудь”».

Некоторые юные обвинительницы так вошли во вкус, что не могли остановиться, даже когда процесс давно закончился, и в акте отмены решения о лишении гражданских прав от 1711 г. сказано: «Некоторые истицы и свидетели обвинения… обнаружили с тех пор свой злобный и порочный нрав». Единственным документом, подтверждающим бессмысленную злобу выдвинутых тогда обвинений, является признание Энн Патнам, которое она сделала 14 лет спустя, в возрасте 26 лет:

Я желаю покаяться перед Богом за ту печальную и скорбную роль, которая по воле Провидения выпала на долю семьи моего отца в 1692 году; в том, что мне в детстве привелось волей Господней стать орудием обвинения нескольких человек в тяжком преступлении, через что они расстались с жизнью, однако теперь у меня есть все основания считать, что те люди не были виновны. В то печальное время сатанинское наваждение обмануло меня, и я боюсь, что вместе с другими стала, хотя и без всякого злого умысла или намерения с моей стороны, орудием в чужих руках и навлекла на свою голову и на головы моего народа проклятие невинно пролитой крови; честно и прямо перед лицом Бога и людей заявляю, что все, сказанное или сделанное мною тогда, было сказано и сделано не по злобе или из недоброжелательства к кому‑либо, ибо ни к кому из них я таких чувств не питала, но единственно по невежеству в результате сатанинского наваждения.

И в особенности за то, что я стала главным орудием гибели матушки Нерс и двух ее сестер, я желаю быть повергнутой во прах и униженной, поскольку я вместе с другими стала причиной такого страшного бедствия для них самих и для их семей; по этой причине я желаю пасть ниц и молить прощения у Господа и у всех тех, кому я причинила столько обид и горя, у тех, чьи родственники пострадали от обвинения.

К обвинениям девушек, которые заявляли, что «ведьмы» вредят им в призрачном обличье, присоединились и взрослые с разговорами о порче. Разумеется, об этих предполагаемых проступках в обвинительных протоколах суда ни словом не упомянуто, да и в качестве свидетельских показаний их приняли, похоже, лишь на основании принципа «всякое лыко в строку». Примером заявлений подобного рода, причем далеко не самым бестолковым, можно считать свидетельство Сары Холтон против Ребекки Нерс. Каждый раз, когда речь заходила о порче скота или нанесении вреда человеку, потерпевшие демонстрировали полную неспособность мыслить логически и, соединяя два события, произошедшие в одно и то же время, пытались установить на этом основании причинно‑следственные отношения между ними.

Свидетельские показания Сары Холтон, вдовы Бенджамина Холтона, покойного, которая утверждает и говорит, что «около трех лет тому назад примерно в это же время мой дорогой любимый муж Бенджамин Холтон, ныне покойный, был еще жив и находился в добром здравии до тех пор, пока Ребекка Нерс, которую сегодня обвиняют в ведовстве, не пришла однажды субботним утром в наш дом и не накинулась на моего мужа с бранью за то, что наши свиньи пролезли на ее поле (хотя все наши свиньи носили ярмо, как и положено, а у них изгородь была в нескольких местах повалена). Но, что бы мы ни говорили и как бы ни упрашивали, она продолжала ругаться и браниться; потом кликнула своего сына Бенджамина и велела ему бежать за ружьем и перестрелять всех свиней до единой, пока они не ушли с поля, и во все это время бедный мой муж не сказал ей ни одного худого слова. Вскоре после этого случилось моему мужу выйти из дому очень рано, а когда он возвращался, у самого входа в дом случился с ним странный припадок: он вдруг ослеп и почувствовал боль, как будто его сильно ударили два или три раза. А когда он пришел в себя, то сказал мне, что думал, будто не войти ему уже больше в дом. Все лето после того случая он проболел, то и дело теряя зрение и мучаясь сильными болями в желудке. Недели за две до смерти у него начались странные припадки, наподобие тех, которыми страдали эти бедные девушки, когда мы все думали, что они скончаются. Доктор, которого к нему позвали, не мог сказать, в чем причина болезни. За день до смерти ему полегчало и он был в хорошем настроении, но в полночь снова начались ужасные припадки и продолжались до следующей полночи, когда мой бедный супруг в страшных мучениях расстался с жизнью».

Однако по сравнению с грехом любые преступления были сущая ерунда; договор с дьяволом, а не зло, которое могло стать его результатом, вот что было по‑настоящему важно. Коттон Мафер определял ведовство как «отречение от Господа и возведение гнусного дьявола на трон Высочайшего; самое отвратительное предательство из всех возможных».

Причиной охватившей Салем и его окрестности истерии стали огульные обвинения в ведовстве, которые девушки‑зачинщицы предъявляли кому попало. Некоторые люди, возможно одобрявшие арест таких «низких» людей, как Титуба или Сара Гуд, и сами пострадали от тех же обвинений всего несколько недель спустя, как это произошло, к примеру, с Мартой Кори, которая сказала: «Вполне понимаю, почему дьявол сделал ведьмами именно их; они лентяйки и грязнули, и на уме у них отродясь ничего доброго не бывало».

Однако за время процесса на скамье подсудимых перебывали представители всех слоев салемской общины, от богатых землевладельцев до их батраков.

У Джона Проктора был дом, скотина и девушка‑служанка (та самая Мэри Уоррен), которая помогала присматривать за пятью детьми. Разговоры о ведовстве всегда вызывали у него раздражение, это его и погубило. Сэм Сибли, дядя Мэри Уолкотт, сообщил, как Проктор поступил с Мэри, когда та в первый раз симулировала припадок. Даже с друзьями опасно было говорить по душам. «Если бы ему (Проктору) отдали на несколько дней индейца Джона, то уж он из него всякую дурь про дьявола выколотил бы». Это заявление тоже было предложено суду в качестве показаний одним свидетелем (дьяконом Натаниелем Ингерсоллом). Скепсис Проктора и его отказ разделять заблуждения большинства превратили его самого в колдуна.

Самой значительной жертвой этого процесса стал бывший священник деревни Салем преподобный Джордж Барроуз, который уехал из тех мест в 1682 г.

В церкви деревни Салем он прослужил всего два года, с 1680‑го по 1682‑й. Тогда это был совсем еще новый приход, который отделился от города Салем в 1672 г. Однако прихожане уже успели рассориться с прежним священником из‑за того, сколько ему положить платы. Барроуз унаследовал от своего предшественника Джеймса Бейли враждебно настроенную паству и расколотый приход. Когда в 1683 г. он приехал в деревню Салем из Мэйна, где тогда проживал, то во время официальной встречи со старейшинами общины его арестовали на основании жалобы Джона Патнама за неуплату долгов. Выяснилось, однако, что приход задолжал священнику в несколько раз больше, и дело было закрыто. Несколько лет прошло, прежде чем церковь деревни Салем изжила свою дурную славу и туда согласился приехать Деодат Лоусон, который и пробыл там до 1688 г.; затем паства снова осталась без пастыря и пребывала в таком состоянии до ноября 1689 г., когда появился преподобный Сэмюэл Паррис.

Семейство Патнам стало роком преподобного Барроуза. Поскольку дом священника требовал капитального ремонта, то Барроуз жил какое‑то время у Патнама и его жены, которые беспрестанно совали нос в его личную жизнь. Когда в 1681 г. скончалась вторая жена священника, Патнамы распустили слух, будто он был с ней не столь добр, как следовало бы. В 1682 г. Барроуз вернулся домой, в Мэйн, оставив у Патнамов молоденькую девушку по имени Мерси Льюис, сиротку, которую он пригрел еще дома, в Портленде. Эта девушка, которой Барроуз стал другом, да еще дочь Томаса Патнама Энн (племянница Джона) сделались главными свидетелями обвинения по делу священника и разделили ответственность за его гибель.

«Больные» девушки из Салема бросались обвинениями направо и налево уже два месяца, когда «в маленьком черном священнике, который жил в Каско‑Бей» кто‑то признал Джорджа Барроуза. До этого девушки вели какие‑то толки о собраниях на лугу преподобного Сэмюэла Парриса, а признания раскаявшихся ведьм изобиловали ночными полетами на метлах, угощениями «из жареного и вареного мяса», нечестивым причастием из «красного хлеба и красного, как кровь, вина» (почти все пуритане верили, что превращение хлеба и вина в плоть и кровь Христову – дьявольский трюк) и проповедями, нацеленными на обращение новичков. И многих интересовал вопрос: «Кто был тот высокий черный человек в шляпе с высокой тульей».

20 апреля 1692 г. двенадцатилетняя Энн Патнам под присягой показала, что ее «сильно испугал» призрак священника, который душил ее и заставлял писать в его книге. «Я сказала ему, как ужасно, что он, священник, которому положено учить детей страху Божьему, дошел до того, что соблазняет бедные беззащитные создания отдавать души дьяволу». Она продолжала: «О, страшный призрак, назови мне свое имя, чтобы я знала, кто ты. Но он снова стал мучить меня и заставлять писать в своей книге, а я опять отказалась. И тогда он сказал, что его имя – Джордж Барроуз». 3 мая Энн подкрепила свои ранние показания против Барроуза дополнительными обвинениями в убийстве обеих жен. Во время допроса преподобного Джорджа Барроуза она под присягой заявила, что видела призраки двух женщин, чьи кровоточащие раны были залеплены сургучом.

И одна сказала мне, что она была первой женой (мистера Джорджа Барроуза) и он (мистер Барроуз) ударил ее ножом в левую подмышку и залепил рану сургучом. И она отвела саван и показала мне это место; и еще она сказала, что это случилось в доме, где теперь живет мистер Паррис. А другой (призрак) рассказал мне, что мистер Барроуз и его нынешняя жена убили ее в лодке, когда она поехала повидаться с друзьями, потому что они поссорились. И оба призрака взяли с меня обещание, что я расскажу об этом судьям в присутствии самого мистера Барроуза.

Девятнадцатилетняя Мерси Льюис, приведенная к присяге 7 мая, опознала в дьявольской книге имен книгу, «которая находилась в кабинете Барроуза, когда я жила с ними; но я сказала, что не верю ему, потому что часто бывала в его кабинете, но никогда этой книги не видела. На это он ответил, что в его кабинете было несколько книг, которых я никогда не видела, и что он может вызывать дьявола». Она подтвердила рассказ Энн о появлениях призраков убитых жен и добавила: «На следующую ночь он сказал мне, что сделает так, чтобы я не видела его жен, потому что не хочет, чтобы я была свидетелем против него». Потом Мерси вспомнила библейскую историю и продолжала так:

Девятого числа сего мая месяца мистер Барроуз перенес меня на вершину высокой горы, показал мне оттуда все царства мира и сказал, что все они будут мои, если я напишу в его книге, а если нет, то он сбросит меня вниз и сломает мне шею. Но я отвечала, что царства земные не принадлежат ему, а значит, не ему их и раздавать, и отказалась писать что‑нибудь в его книге, пусть хоть на целый лес торчащих вил меня бросает.

Однако самое крайнее заявление из всех одержимых сделала Абигайл Хоббс, которая 12 мая созналась, что дьявол в облике Барроуза принес ей кукол, в которые она должна была втыкать булавки.

Вопрос: Кто принес тебе кукол?

Ответ: Мистер Барроуз.

В.:  Как он принес их тебе?

О.:  Сам, в своем телесном обличье.

На этот раз речь шла не о призраке или видении: Барроуза можно было коснуться рукой. Но самое интересное заключалось в том, что сама Абигайл находилась в тот момент в тюрьме, а Барроуз – в Мэйне, в 80 милях от Салема. Однако ее показания отнюдь не оговорка, что и подтверждает следующий вопрос:

Вопрос: Барроуз был с тобой сам, в своем теле?

Ответ: Да, и когда приходил уговаривать меня приложить руку к его книге, тоже. Он появился сам, и я чувствовала его руку.

Еще раз спектральное доказательство было упомянуто 5 августа Бенджамином Хатчинсоном, который вспомнил, что 21 апреля Абигайл Уильяме видела призрак Барроуза напротив трактира Ингерсолла.

Я спросил ее, где маленький человечек. Она ответила: «Там, где след от колеса». В руках у меня были вилы с тремя зубцами, и я швырнул их туда, куда она сказала. С ней тут же случился небольшой припадок, а когда он прошел, она сказала: «Ты порвал его плащ, я слышала, как он затрещал». – «В каком месте?» – спросил я. «На боку», – ответила она.

Хатчинсон вошел в большую комнату трактира, и Абигайл крикнула:

«Вон он стоит!» Я стал спрашивать: «Где, где?» – и выхватил рапиру. Но он тут же исчез, по словам девушки. «Ничего не осталось, – сказала она, – только серая кошка». Тогда я спросил: «А где она, эта кошка?» – «Вон там, – отвечала она, – вон». Я ударил рапирой. С ней снова сделался припадок, но прошел, и она сказала: «Ты убил ее, Сара Гуд пришла и унесла тело».

Эту историю Абигайл услышала от Мэри Уолкотт, которая рассказывала ее 19 апреля, только тогда героиней была Бриджет Бишоп, а сражался с призраком ее брат Джонатан, который один раз ударил так сильно, что «порвал ей плащ, и я услышала, как затрещала материя».

На основании показаний шести подростков и восьми раскаявшихся ведьм, да еще девяти свидетельств (из которых только два принадлежали очевидцам) феноменальной силы Барроуза – тот, хотя и маленького роста, был признанным атлетом в Гарварде – ему и вынесли приговор. Решающее доказательство прозвучало непосредственно во время суда, когда девушки обвинили Барроуза, которого содержали в тюрьме, в том, что он их покусал. Они продемонстрировали отметины зубов, и тогда судьи велели открыть Барроузу рот и сравнить отпечатки с зубами обвиняемого, «которые отличались от зубов других людей».

Демоны самым противоестественным образом, при устрашающем попущении небесного суда, овладели телами многих жителей Салема, и многие дома в его окрестностях наполнились ужасными криками страдальцев, мучимых злыми духами. Казалось, что в основе этих ни на что не похожих болезней лежит отвратительное ведовство, и потому многих людей разного звания обвинили, задержали и судили по указаниям одержимых. Я же, со своей стороны, всегда опасался обвинять и осуждать кого‑либо за пособничество дьяволу на основании столь зыбкого доказательства, как явление духа. В соответствии с этим моим убеждением я неоднократно высказывался против такой практики как публично, так и в частных беседах.

Коттон Мафер. Дневник.

Коттон Мафер не считал «спектральное доказательство» достаточным и требовал более существенных подтверждений вины, и все же, ознакомившись с материалами дела Джорджа Барроуза, он заключил, что решение было справедливым: «Будь я на месте кого‑нибудь из судей, мой приговор был бы точно таким же».

Нечего и сомневаться, все знали, каков будет приговор, еще до того, как начался суд. Если верить скептику Томасу Эдди, Барроуз недвусмысленно осудил веру в ведовство, как таковую: «Нет и не было никогда ведьм, которые, вступив в союз с дьяволом, посылали бы его причинять мучения другим людям, находящимся вдалеке от них». Подобное утверждение само по себе было хуже любого признания вины.

Взойдя на эшафот, Барроуз еще раз заявил о своей полной невиновности и без запинки прочел «Отче наш» (что никогда не удавалось ни одной «головешке адовой» – термин пастора Николаса Нойса), чем настолько возбудил толпу, что Коттону Маферу, который наблюдал за приведением приговора в исполнение, пришлось утихомирить зевак замечанием, что дьявол опаснее всего, когда является в облике ангела света.

Другой показательный случай – Ребекка Нерс. Ее муж Фрэнсис был обычным йоменом, не чуравшимся тяжелой работы, который при помощи своих четверых сыновей и четверых зятьев сумел приобрести в собственность земельный участок в 300 акров. Ребекка была старшей из трех сестер; двум другим, тоже зажиточным горожанкам, Саре Клойс и Мэри Эсти, также предъявили обвинения в ведовстве и осудили. Сара признала свою вину, и исполнение приговора отложили на неопределенное время. Когда Ребекку Нерс обвинили в ведовстве (клан Патнамов), ей был 71 год и она не вставала с постели. Настоящий матриарх своего многочисленного семейства, до конца сохранившая трезвый ум, озадаченная поисками каких‑то «сверхъестественных знаков» – вот какой предстает Ребекка на страницах судебных протоколов:

Вопрос: Чем ты больна? О твоей болезни ходят странные слухи.

Ответ: Маюсь желудком.

В.:  Чем ты уязвлена?

О.:  Ничем, кроме преклонного возраста.

Поначалу обвинения в ведовстве предъявляли в основном жителям деревни Салем или Салем‑Фармза – городка из сотни дворов, расположенных на площади около 30 квадратных миль. Значительная часть обвиняемых проживала в соседнем Топсфилде – обстоятельство, заслуживающее внимания, тем более что между жителями обоих мест существовала неприязнь. Однако по мере того, как слава девушек – преследовательниц ведьм росла, ведьмы стали появляться и в более отдаленных местах.

Среди всех обвиняемых Салемских процессов самым мужественным оказался восьмидесятилетний Джайлз Кори. Его задавили до смерти, на протяжении двух дней накладывая на него все больше и больше тяжестей. Согласно английским законам, обвиняемый должен был поручить себя «Богу и своим согражданам», то есть признать себя виновным или заявить о своей невиновности. Если он отказывался это сделать, «запирался», то за это полагалось наказание – «пытка тяжкая и суровая»: обнаженного человека клали под железный груз, который увеличивали до тех пор, пока обвиняемый не начинал говорить или не умирал. Еды не давали никакой, «кроме трех ломтей самого плохого хлеба в первый день и трех глотков стоячей воды, какая найдется поблизости, во второй». Роберт Калеф описал, как в понедельник, 19 сентября, в открытом поле подле салемской тюрьмы Джайлз Кори умирал «под гнетом, от наваленной на него тяжести язык вылез у него изо рта, а шериф тростью заталкивал его обратно».

Вообще‑то данная мера была противозаконной, потому что, хотя в Англии пытка существовала до 1827 г., в Массачусетсе параграф 46 Корпуса свобод 1641 г. запрещал ее применение: «Из телесных наказаний не дозволяются бесчеловечные, варварские и жестокие».

Сегодня трудно сказать, повлияло ли мрачное зрелище казни Джайлза Кори на рост общего отвращения к мании ведовства и сопротивления дальнейшему распространению этого заблуждения. Однако какие‑то вопросы, наверное, все же возникли, так как буквально на следующий день семейство Патнам (главные застрельщики всех салемских дел), стремясь оправдать эту смерть теорией «поступай с другими, как хочешь, чтобы поступали с тобой», поведали миру еще одну фантастическую историю. Сюжет зародился в мозгу вдохновительницы почти всех салемских дел, миссис Патнам, которая разработала план и организовала приведение его в исполнение. В измышлении, предложенном Патнамами суду на этот раз, было даже некое зерно истины – 16 лет тому назад Джайлза Кори обвиняли в том, что он забил до смерти какого‑то человека; однако об этом мало кто помнил, и судья Сьюэлл ясно сказал: «Никто и не вспоминал о том случае до тех пор, пока призрак упомянутого Кори не поведал о нем Энн Патнам в субботу, 18 числа, в ночь перед казнью».

Среди всех невообразимых свидетельских показаний, прозвучавших во время Салемских процессов, эта история, быть может, самая возмутительная. Во всяком случае, это наверняка самая большая ложь из всех, что породил Салем. Вот что засвидетельствовал под присягой Томас Патнам, отец Энн:

Прошлой ночью мою дочь Энн Патнам жестоко истязали ведьмы, грозя, что она умрет раньше Джайлза Кори; но, благодарение милосердному Господу, она смогла наконец вздохнуть свободно. И тут, как она сказала, перед ней возник человек в саване, который поведал, что Джайлз Кори умертвил его, затоптав ногами; но тогда ему помог уйти от виселицы дьявол, который предложил ему союз. Призрак сказал, что это Господь закалил сердце Кори так, чтобы тот не слушал советов суда и не умер легкой смертью, а чтобы с ним исполнилось то же, что «он сделал со мной». Еще призрак сказал, что Джайлза Кори приводили в суд за это и присяжные признали убийство и что ее отец знал убитого, а произошло все до ее рождения.

Очередной сценой подвигов девиц стал Андовер. Некий Джон Баллард, чья жена заболела так, что врачи не могли ни определить причину ее хвори, ни найти для нее лекарство, предложил вызвать девушек из Салема, чтобы они нашли причину этой, а заодно еще и многих других загадочных болезней. Энн Патнам и Мэри Уолкотт поначалу тяжело пришлось, так как они не знали имен местных жителей, однако девушки нашли еще более эффективный метод обнаружения ведьм: испытание прикосновением. Энн и Мэри начинали биться в припадках, а местные жители выстраивались в длинную очередь, и каждый прикасался к девушкам. Если те успокаивались, значит, прикоснувшийся и был повинен в ведовстве. «Энн Патнам сказала, что никогда не видела ее раньше, но с тех пор, как она (обвиняемая) в последний раз побывала в Салеме, у упомянутой Патнам начались припадки, так что упомянутой (Энн) Пьюдитор велели взять ту за запястье, что она и сделала. И упомянутой Патнам немедленно стало легче». Энн Пьюдитор повесили 22 сентября. Когда Мэри Паркер, жительница Андовера, «предстала перед судом, она немедленно излечила всех страждущих от припадков прикосновением руки». Ее тоже повесили 22 сентября.

Причиной болезни миссис Баллард, как определили Энн и Мэри, было колдовство Энн Фостер, ее дочери Мэри Лейси и внучки Мэри. Миссис Фостер умерла в тюрьме от дурного обращения и переохлаждения, но Мэри Лейси спасла себе жизнь признанием. Допросы троих женщин наглядно показывают, как легко тяготы тюремного заключения и коварные судьи могут сломить даже самую сильную волю и помутить вполне ясный ум. Миссис Фостер признала, что «дьявол являлся к ней несколько раз в облике птицы, да такой, которой ей никогда раньше не доводилось видеть». Она «завязала тряпку узлом и бросила ее в огонь, чтобы навредить Тимоти Свану, и причиняла зло всем остальным, кто жаловался на нее, слепив их восковые изображения и сдавливая пальцами их шеи, пока те чуть не задохнулись». Подтвердила она и легенду о полетах на метле:

Она и Марта Карриер летали в деревню Салем на встречи ведьм на метле или на шесте, и однажды, когда они летели над деревьями, метла переломилась, и они стали падать. Но она так крепко уцепилась за шею матушки Карриер, что скоро оказалась в деревне, и вот тогда‑то она и повредила ногу.

Несколько дней спустя миссис Фостер, не зная, что ее дочь, миссис Лейси, уже созналась в деяниях не менее устрашающих, отказалась назвать ее своей сообщницей. Тогда на допрос позвали саму миссис Лейси, и она начала так:

О матушка, здравствуй. Мы оставили Христа, и дьявол завладел нами. Как же нам от него избавиться? Пусть Господь разобьет мое каменное сердце, чтобы я одержала победу над нечистым на этот раз.

Когда миссис Фостер и миссис Лейси допросили и вывели из зала суда, привели молодую Мэри Лейси, и Мэри Уоррен немедленно забилась в сильнейшем припадке, который продолжался до тех пор, пока Мэри Лейси не прикоснулась к ней. Тогда девушка напустилась на мать: «Где моя мать, которая сделала меня ведьмой, а я и не знала об этом?» Немедленно обвинить другого означало выказать готовность сотрудничать с судом и заслужить тем самым снисхождение. Судья Готорн по‑прежнему жаждал имен:

Вопрос: Твои мать и бабка говорят, что на шабаше был священник. Скольких мужчин ты там видела?

Ответ: Ни одного, кроме Ричарда Карриера.

В.:  И больше никого?

О.:  Был там один священник, но теперь он, кажется, в тюрьме.

В.:  Разве священников было не двое?

О.: Не могу сказать.

В.:  Не было ли там человека по имени мистер Барроуз?

О.:  Был.

Судья Дадли Бредстрит из Андовера выдал 40 ордеров на арест, но потом отказался подписывать новые. Нежелание сотрудничать с судом в выявлении врагов Церкви и государства указывало на то, что он сочувствует ведьмам, а следовательно, и сам колдун, и ему немедленно предъявили обвинение в девяти убийствах. Однако судья Бредстрит вместе со своей женой бежал. Предъявили обвинение и его брату Джону, невзирая на то что тот, как и Дадли, был сыном бывшего губернатора; его преступление состояло в том, что он насылал порчу при помощи собаки. «Упомянутую собаку судили и повесили как ведьму». Из Андовера девушки перебрались в район Бостона.

Миссис Кэри из Чарлстона приехала в Салем, чтобы очистить свое имя от сплетен, которые там о ней распускали. Вот что писал ее муж, мистер Кэри:

Когда моя жена предстала перед судом, оказалось, что ее главные обвинители – две девушки. Моя жена заявила судьям, что никогда до сего дня не видела их. Ее заставили стоять с вытянутыми вперед руками. Я просил, чтобы мне разрешили держать ее за руку, но мне было отказано. Тогда она попросила, чтобы я отер слезы и пот с ее лица, что я и сделал. Она попросила разрешения опереться на меня, жалуясь, что иначе потеряет сознание. На что судья Готорн возразил, что коли у нее достало сил терзать этих девушек, то должно достать сил и на то, чтобы стоять без поддержки. Когда я начал возражать против такого жестокого обращения с моей женой, мне велели замолчать под угрозой вывести меня из зала суда.

Роберт Калеф. Новые чудеса невидимого мира. 1700.

Серия сообщений "История Америки":
Часть 1 - Салемский процесс. Часть 1
Часть 2 - Статуя свободы
Часть 3 - Америка...~ Гражданская война в лицах~...
...
Часть 5 - Вьетнамская война в цвете
Часть 6 - Перл-Харбор — подстава Рузвельта
Часть 7 - Американская история. Ревущие двадцатые. Prohibition (Сухой закон)