Продолжаю перечитывать рецензии на балетные спектакли Юлии Яковлевой. Перед новым 2007 годом и, следовательно, обилием "Щелкунчиков" в театрах, она написала прекрасную статью о том, почему елка и всеобщее счастье в финале балета сопровождается такой загробной музыкой. Чтобы вспомнить, о чем речь, прилагаю видео - па-де-де в исполнении Васильева-Максимовой.
Душераздирающая "паническая атака" - ближе к середине.
Прилагаю:

В девятнадцатом веке балетоманы мерились друг с другом так: «Я высидел 160 «Коньков-Горбунков», 92 «Дочери фараона» и 40 «Лебединых озер», к примеру. И я вот подумала, что у меня лично больше всего насмотрено не чего-нибудь, а «Щелкунчиков». Возможно, по факту это и не так, но по ощущениям — точно. Видеть уже не могу! Но не потому, что «Щелкунчиков» под Новый год дает почти каждый театр (по причине того, что в спектакле задействована рождественская елка). И не потому, что почти в каждом «Щелкунчике» девочку, хозяйку Щелкунчика, изображают взрослые тетеньки балерины. Просто меня бесят люди, которые ставят знак равенства между словами «содержание» и «трагическое», даже если этот человек — гениальный композитор Чайковский. Какой чудный балет он испортил своей музыкой!

Как известно, «Щелкунчик» — его второй балет. Второй удавшийся, если точнее: потому что дебютное «Лебединое озеро» было кошмарно, и только тотальная операция, сделанная балетным дирижером Ричардом Дриго уже после смерти композитора, превратила эту кашу в жизнеспособный спектакль. Для работы над «Спящей красавицей» Чайковскому выписали в помощь хореографа Петипа, который бил гения по рукам при каждой попытке нарушить схемы балетных pas d’action; а сами схемы Петипа начертил Чайковскому вплоть до числа тактов. Но в «Щелкунчике» Чайковскому удалось удрать в свой внутренний мир: Петипа взял отпуск по семейным обстоятельствам, постановку передали другому хореографу, а мы лишились потенциального шедевра. Потому что именно в «Щелкунчике» вместо классической «работы по образцу» возобладало чисто модернистское «самовыражение». Все вот эти чайковские специалитеты: неврастения, панические атаки, ужас смерти, тема фатума и все такое. И все это достигает кульминации в самом неподходящем для этого месте: в па-де-де солистов. Когда наступил единственный в этом балете шанс блеснуть техникой — ошеломить зрителей, морально растоптать коллег. Балерина, значит, в диадеме и розовой пачке. Парень, значит, в трико и парике с буклями. На заднем плане — елка. В дивертисменте — партии Кофе, Чая, Пастилы и «Русский танец», подразумевающий, вероятно, бублики. И тут — Чайковский со своим похоронным венком. Адажио «Щелкунчика» — самая душераздирающая музыка в мировом балете, и удерживает эту вершину вот уже второе столетие. Как из этого всего выкрутиться? Музыковед Асафьев, помнится, довольно хитро написал, что «Щелкунчик» — это, бла-бла-бла, тема взросления — прекрасного детства, в котором уже различим грозный гул будущего. На бумаге это, допустим, складно. Но не на сцене. Все попытки хореографов сочинить «Щелкунчик» — это попытки увязать музыку с ее же либретто. Объяснить, как так: на сцене елка, куклы, Рождество, а музыка надрывается от горя.

В Большом идет версия хореографа Юрия Григоровича. Он не стал придумывать концепцию, а просто выгладил, что называется, общий эмоциональный рельеф, превратив его в эдакую «грустную улыбку». А в трагической кульминации вообще убрал всякие танцы. Это самое честное, что можно было сделать в такой ситуации. Но ситуацию не спасает. Это не лечится. Потому что балет есть балет. Балет — царство вечной молодости и красоты. Жизнь прекрасна и вечна. А смерть — просто дырка от бублика.

code: