У Генделя все время происходили ссоры со знаменитой певицей Куццони, которая обладала таким же строптивым характером, как и сам композитор. Гендель совершенно не переносил, когда певцы украшали его мелодии. На одной из репетиций "Оттона" Куццони устроила Генделю скандал. Она хотела петь арию по-другому. После бесполезных уговоров Гендель просто схватил упрямую певицу в охапку и воскликнул:
- Мне хорошо известно, что вы - сам дьявол в женском обличье, но примите к сведению, что тогда я - Вельзевул, князь всех чертей! - и с этими словами Гендель понес певицу к раскрытому окну, намереваясь ее выбросить. Куццони не на шутку испугалась:
- Я все буду петь как надо! Я была не права!...
Подоспевшие музыканты с трудом вырвали из рук разъяренного Генделя несчастную певицу. Следует добавить, что потом именно в этой арии певица на спектаклях имела наибольший успех.

взято отсюда: http://www.classic-music.ru/handel.html

Мясо с кроваво-безвкусным кетчупом, противный запах лука. Мы сидим все вместе, изображая единство. Нас три девушки и 18 парней – расширенный выпуск духовиков музыкального училища. Тихо напиваюсь белым вином из пластикового стаканчика, жмурясь от лучей надоедливо- радостного летнего солнышка. Летнее солнце, летнее кафе, белое вино, белый стаканчик, белый лук. Голова кажется такой пустой и звенящей, что новая жизнь вот-вот неизбежно начнется.
- Я в Казань еду.
- Да ладно, что ты там забыл?
У нашего тубиста вечно взъерошены волосы, три года назад в него два месяца была влюблена моя лучшая подруга. Думаю, все дело в этой взъерошенности; ощущение, что его голова это птичка, которая сейчас вспорхнет на ветку. А может быть, это как гнездышко из волос, в которое так приятно запустить ладонь. В общем, орнитологический эффект держался два месяца.
- Ты еще не знаешь, я же женился.
- Зачем?
- Сам не знаю. Сремся каждый день. И так последние две недели. Она из Казани, так что жить будем там.
Он недоуменно запускает руку в гнездо, нервно, самоуспокаивающе проводит по волосам. Я прячу иронический взгляд в тарелке с полусвежим шашлыком. Справа небольшое оживление – излишне пьяный трубач, заметил за соседним столиком двух чернокожих студентов, и теперь агитирует их присоединиться к нам, шумно возвещая о своей политкорректности. Атмосфера в той части стола колеблется от дружелюбия до агрессии. Один из студентов (в его опавших плечах чувствуется напряжение) решает все же пересесть к нам. Теперь оттуда волнами жара, рокотом моря доносится всеобщее, но опасливое веселье.
Напротив сидит мой единственный с курса друг. Мы молча смотрим друг на друга. Через час придет его жена, и тогда мы втроем пойдем к остановке. Он продолжает пристально смотреть на меня, что начинает напоминать какой-то ностальгический фильм. Смотрит, смотрит и смотрит. Мой взгляд упирается в шашлык.
- Чего будешь дальше делать? Чем займешься?

- Еще вина?
Разговор не может образовать внятную линию, он похож на кусочки плохо прожаренного мяса, которые украшают мою тарелку.
- Интересно, что с нами будет дальше - неслышно бормочу я шашлыку.
- Ты что-то сказала, солнц?
- Угу.
Затем мы встаем, чтобы сделать общий снимок. Девочки затягивают процесс привычным прихорашиванием, пытаясь что-то разглядеть в миниатюрных пыльных зеркальцах, в которых едва помещается один глаз. Через полгода однокурсник, который делал фото, выложит его в «Одноклассниках». Мы всегда стараемся приготовить нашу историю из ничего, вынужденно нанизывая на шомпол все, что подвернулось под руку. Улыбаемся в объектив. Лжем самим себе. Стараемся вовремя говорить комплименты, когда нечего больше сказать.
- Привет, классно выглядишь.
Ну вот, она пришла, Оля. Она постоянно, небрежно счастлива и заполняет пространство мелкими движениями: виновато улыбается, поправляет волосы, трогает сережку, кофточку, его руку, машинально щурится от солнца и рассказывает об экзаменах. Все, что должно было быть здесь, кончено. И вот мы встали. Мы куда-то идем.

лови на излете
последние капли
последние строки

и желтое небо
увидев, подумай
об оскаре уайльде

мы все в пустоте
и ни слова что было бы ново
ни жеста

живого цветка вместо
лови обонянием
тлеющий запах
бутона в петлице -

творцы умирают
в памяти. больше
никто не родится.

4 оперы Стравинского "раскиданы" вдоль его 60-летнего творческого пути, каждый раз фиксируя определенную веху. Если балетный жанр в его творчестве был источником неожиданной трансформации, революционного преображения, то оперы как бы подытоживали, упорядочивали, аккумулировали в себе лучшее, после чего начинались новые поиски.
Первая опера, Соловей, должна была стать и первым театральным сочинением начинающего композитора, но вмешалась судьба в лице Дягилева и его замысла сказочного балета. Возвращаясь к Соловью через четыре года, Стравинский уже был не новичком, а мастером, нашедшим собственный стиль и индивидуальность. 1 акт, написанный в 1909 в манере Дебюсси и Римского, и 2, 3 акты, датируемые 1914 годом (где правит бал полиритмия и элементы экспрессионизма) отражают эту стремительную эволюцию.
Вторая опера, Мавра была написана на стыке "русского" и неоклассицистского периодов. Будущий уход в неоклассицизм был подсказан уже "Пульчинеллой", а Мавра (как и одновременно создававшаяся "Свадебка" ) - своего рода последняя дань русскому периоду, весьма пряный гибрид, где сочетаются гротеск, окрашенный лиризмом, ностальгия и ирония по отношению к уже далекой родине. Небольшая по объему, с сюжетом, изложенным в манере анекдота, Мавра фиксировала изменяющийся метод работы с материалом. Существовала пропасть между восприятием оперы критикой как "пустячка" и отношением к ней самого Стравинского. Композитор, обычно сдержанный в высказываниях, был в восхищении от своей новой оперы, называл ее "шедевром", и признавался, что это лучшее из созданного им на данный момент.
Третья опера (-оратория) "Царь-Эдип" стала первым театральным сочинением неоклассицистского периода, и одним из наиболее ярких, и отражала устойчивое тогда во французском театре увлечение античной образностью.
Четвертая опера, беспрецедентно длинная на фоне обычной для композитора сжатости формы (она длится 2, 5 часа), "Похождения повесы" была снова на стыке - теперь уже неоклассицизма с периодом увлечения додекафонией. Она как бы подводила итоги тридцатилетнему временному отрезку. В третьем периоде интерес к театру необратимо угасает.

Кажется, пора покупать тостер. Кроме гарантий, еще хочется любви. Что мы имеем. Миофасциальный болевой синдром лица. Ненаписанный диплом, зреющий в голове как пшеничное поле. Предощущение радости. Ежедневная физкультурка. Спектакли инженерного театра АХЕ.

Вот последнее, кстати, круто. Два бородатых мужика-инженера с выбеленным лицом и декадентская стриженая Яна Тумина. Плюс ди-джей. Ох, что они вытворяют. Самодеструкция, агрессивное взаимодействие с предметами, первозданный хаос - потрясающее сотворение театра из бесконечной трансформации объектов. Жестокие игры.

Просто шоковая терапия для моего тепличного сознания.

И - о, свершилось - я посмотрела своего первого Феллини. То есть, первый в моей жизни фильм Феллини, "И корабль плывет". И это было прекрасно.

Еще я вновь хочу писать стихи.

Начать новую жизнь.

Четыре дня не играю, и не хочется. Невролог, услышав про боли в лице, прописал слабый антидепрессант, настольный теннис и лфк. Василь Ханнанов предложил мне позировать обнаженной. А на литературном объединении, на которое я зашла вечером, как раз выбирались номинанты на Форум в Липки...

Завтра новый день. И это прекрасно.

Стравинский был уникум, человек с неповторимым мышлением, как большинство очень умных людей. Чувствую к нему симпатию, что должно хорошо повлиять на будущее исследование. :)

Ключик к понимаю его театра - это отрицание музыкальной драмы вагнеровского типа, жертва драматическим действием в пользу созерцательности, с одной стороны, и - отказ от литературоцентричности как определяющей черты театрального спектакля (тенденция 20 века, однако, стоит вспомнить Айхенвальда).
Вместо главенства сюжетности и текста - явная тенденция к живописности, картинности. В этой связи неудивительно, что материалом для создания последней оперы Стравинского стала именно серия картин (Хогарт, Карьера мота).
Для Стравинского характерна объективизация мира в искусстве, антиромантическая, интеллектуально обостренная сосредоточенность. Нервный нюх (нус).
Безжалостность объективизации иногда сопровождается затаенной, сдержанной скорбью (Эдип).

Он фиксирует обреченность индивидуального (творчески способного) начала, пристально вглядываясь в коллективное бессознательное.
Эдип - античный герой, перехитривший Сфинкса - повержен именно по причине своей обособленности. Безликий хор сочувствует ему напоследок.
Избранница из Весны Священной вытанцовывает собственную смерть во имя жизни всего рода.
Петрушка, влюбленный без взаимности шут, повержен на глазах толпы в разгар масленичного гулянья. (правда, дух его бессмертен).
Герой, и, в итоге, само бытование индивидуальности, подвергается суровому испытанию в произведениях Стравинского. Он обозначает конфликт между двумя полюсами бытия - восторженным эросом творчества и зловещим духом смерти. Солдат ("История солдата"), виртуозно изливающий душу на скрипке, на какое- то время отвоевывает счастье из лап искусителя, но в итоге скрипка поглощается бездушно-механистическими ударными (последние такты партитуры). Зато в раннем "Соловье" эротически-сладостные рулады птички помогают прогнать Смерть.

Все еще хочется петь. И - думать, и - верить. Меня потрясывает на ухабах - беру себя в руки, затем из рук выпускаю. Нет ничего более разочаровывающего, чем затянувшееся бессилие. Болят мышцы лица, звука нет, обратиться не к кому. Не понимаю, а значит - не могу справиться. Месяц депрессии. Когда нет творчества очень трудно убедить себя жить, и это пугает. Я всегда решаю назревшие проблемы категорично, но эту проблему (жизнь и ее жестокость) не могу разрешить с привычной кардинальностью.
Стыдно за черные дыры в настроении. За упавшую грудную клетку. Эй! Проснись! Делай что-нибудь!
Челюсть, виски. Комплекс упражнений на столе. Невыплаканные слезы.

Смирение. Мое новое смирение - я вяжу шарф и учусь готовить. Одинокая, беззащитная, но не совсем одинокая, и не совсем беззащитная.

Верить в бога - пожалуй, единственное утешение, которое я жажду получить.

Искусство позитивного мышления! Вот чем необходимо заняться. И - гимнастикой Стрельниковой.

Черная патока - тоской можно живописать. Я рисую в воздухе черные линии, и наблюдаю, как в воображаемом ведре убывает количество сезонного упадка. Его нельзя выплакать, можно только пропеть - воспарить, так сказать.

Февраль, достать чернил и плакать.

Ната позвонила из Парижу. Как будто не расставались, что называется. У нас удивительно схожее настроение в последние полгода, что вызывает у меня беспокойство за нее.
Нестройный звук - что может быть приятнее в оркестре. Флейта, тонкостенная моя, остывает за секунду, и чудесит до невозможности.
Симфония псалмов Стравинского.
Продолжаю сроднение с ним.

Послушала Мавру. Невероятно изобретательная штучка. Нежная ирония, пленительно-чувствующее мещанство, страсть и бритье, свидания и поиски кухарки - все сплавлено в едином ностальгическом ощущении. Он был влюблен в Судейкину, когда писал это.

Послушала Эдипа и офигела окончательно.

Главное место среди графических работ Бенуа занимают иллюстрации к Пушкину. Художник работал над ними в течение всей своей жизни. Как уже упоминалось, он начал с рисунков к "Пиковой даме" (1898) и потом дважды возвращался к иллюстрированию этой повести (1905; 1910). Он исполнил также две серии иллюстраций к "Капитанской дочке" и в течение ряда лет подготавливал свою главную работу - рисунки к "Медному всаднику" (1903, 1905, 1916, 1922).

Такое пристрастие, разумеется, не было случайным. Своеобразный культ Пушкина вообще был чрезвычайно характерен для деятелей "Мира искусства", в первую очередь для Бенуа. Все они видели в Пушкине как бы живое "воплощение европеизма новой русской культуры".

Мотивируя возникновение "Мира искусства", Бенуа писал: "Нами руководили не столько соображения "идейного" порядка, сколько соображения практической необходимости. Целому ряду молодых художников некуда было деваться. Их или вовсе не принимали на большие выставки - академическую, передвижную и акварельную, или принимали только с браковкой всего того, в чем сами художники видели наиболее явственное выражение своих исканий... И вот почему Врубель у нас оказался рядом с Бакстом, а Сомов рядом с Малявиным. К "непризнанным" присоединились те из "признанных", которым было не по себе в утвержденных группах. Главным образом, к нам подошли Левитан, Коровин и, к величайшей нашей радости, Серов. Опять-таки, идейно и всей культурой они принадлежали к другому кругу, это были последние отпрыски реализма, не лишенного "передвижнической окраски". Но с нами их связала ненависть ко всему затхлому, установившемуся, омертвевшему".

не распускай себя, не распускай себя. Разве что распущены будут лучики света!

скажи мне (я твой юнкер шмидт)
что сердце вдруг переболит
и лампочкою яркой вспыхнет
и все расцветит, осветит -

скажи мне, проще говоря,
что мы с тобой живем не зря;
что лето снова возвратится
(но к прошлому - возврата нет),

я спрячу черный пистолет,
уйду влюбляться и жениться.

мне хочется белого снега,
мне хочется белого хлеба -
смотрю в это черное небо,
и вижу лишь черное небо.

а хочется света и неги,
и вечного-вечного лета.
душа быть отвыкла согретой,
душе быть нельзя не согретой:

живем на воде и галетах,
и мрем на воде и галетах,
всегда в ожидании света,
всегда в ожидании лета.

Вообрази, я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна.

Ей-богу, как-будто это я написала. С другой стороны, можно ли быть довольной? Шаг вперед, два шага назад. Два шага вперед, шаг назад. Шаг вперед, два шага назад. Два шага вперед, шаг назад.
Ничего не кажется странным в этом движении?

О, эта пугающая вальсовость мира. Этот разлет стоящего на месте. Господин Стравинский назвал бы это "динамическим покоем".