Салтычиха. Женщины - садистки. |
Салтычиха. По сей день ее имя вызывает ужас, отвращение... и неодолимый интерес. Ведь до сих пор историки с психологами не могут понять, что же заставило представительницу слабого пола превратиться в столь кровожадного монстра.
11. Дарья Николаевна Салтыкова ("Салтычиха"), 1730—1801 Российская помещица, вошедшая в историю как изощренная садистка
и убийца 139 подвластных ей крепостных крестьян, в основном женщин и девочек.
Всю свою злобу Дарья Салтыкова вымещала на крепостных, особенно на молодых девушках. Находя любые предлоги, недовольная помещица собственными руками избивала их палками, прикладывала к телу раскалённый утюг, выплёскивала на лица крестьянок кипяток, выгоняла их на мороз и заставляла часами стоять в проруби, по шею в ледяной воде. Особенное чувство жестокости вызывали у Салтычихи беременные женщины, которых кровожадная помещица пинала ногами в живот, отчего крестьянки теряли детей и сами умирали от кровопотери.
|
Женщины-садистки. Эржебет Батори (Баторий) - 1560-1614 |
Женщины-садистки. Эржебет Батори (Баторий) - 1560-1614 |
Грознее нашей Салтычихи, как нам казалось, женщин не было. Но в сравнении с венгерской графиней Елизаветой Батори наша героиня Дарья Николаевна Салтыкова отдыхает.
..Венгерская графиня Елизавета Батори очень боялась состариться и утратить свою красоту, молва о которой шла по всей Европе. Вот как она открыла свои "ванны красоты". Однажды причесывающая Елизавету служанка случайно выдернула ей волос. Рассерженная графиня ударила служанку с такой силой, что у той из носа хлынула кровь и несколько капель попало Елизавете на руки. Графиня сочла, что кровь сделала ее кожу более мягкой и нежной, и решила целиком искупаться в крови. Так было положено начало серии жестоких убийств, продолжавшихся десять лет. За эти годы она заманила в замок 650 молодых девушек, обещая им работу и деньги. Вместо этого их бросали в темницу и держали там до тех пор, пока графине не требовалась кровь для новых ванн.
Неизвестно, сколько бы все это продолжалось, если бы не случай. Одной из ее жертв все-таки удалось сбежать из замка и добраться до венгерского короля Матиаса II, который назначил следственную комиссию. 30-го декабря 1610 года замок графини-вампирки был захвачен. В феврале по решению суда вся ее прислуга, причастная к темным делам была приговорена к мучительной казни, некоторых сожгли заживо. Саму же Елизавету пришлось оставить в живых: из-за своего титула она обладала статусом неприкосновенности. Ее замуровали в одной из комнат собственного замка и пищу подавали сквозь узкое отверстие в стене. Спустя 3 года, в возрасте 54 лет, она скончалась.
О ней говорят в прессе, пишут книги, снимают фильмы. В "Книге Рекордов Гиннеса" она названа "самым результативным серийным убийцей"
|
Роксолана – любимая жена султана Сулеймана II |
|
||||||||||||||||||||
|
||||||||||||||||||||
Роксолана – любимая жена султана Сулеймана II, который считается выдающейся личностью в истории Турции. Одно только его имя внушало ужас жителям Южной и Юго-Восточной Европы. Однако, несмотря на славу великого правителя, нельзя сказать, что Сулейман II был цельным, органичным человеком. В нем добродетель боролась с пороком, великодушие – с жестокостью, уступчивость и открытость – с коварством и подозрительностью. Во время правления Сулеймана II Турция достигла небывалого могущества на мировой арене. И все благодаря женщине, которая носила имя Роксолана.
По мнению некоторых историков, Роксолана была русской, поскольку раньше так называли славянских девушек, другие считают, что она француженка. Однако, несмотря на все доводы, Роксолана была истинной турчанкой: еще в юности ее купили для гарема султана Одалыки.
Первой женой султана Сулеймана II была Босфорона, грузинка по национальности, затем ее сменила Зулема, а после нее – Роксолана, которая выгодно отличалась от предыдущих своей красотой и умом. В первые пять лет Роксолана родила от Сулеймана четырех сыновей (Магомета, Баязета, Селима, Джехангира) и дочь Хамерие. Появление детей еще более укрепило любовь султана к жене, тогда Роксолана сосредоточила все свои силы на осуществлении тайного замысла: возвести на престол Баязета вместо Мустафы, сына султана от первой жены Босфороны.
Интрига началась с того, что Роксолана выдала свою дочь Хамерие за визиря, тем самым приблизив его к себе и сделав из него верного сподвижника.
Во время похода Сулеймана II в Венгрию Роксолана призвала к себе муфтия и рассказала ему о своем желании построить мечеть с богадельней в угоду Аллаху. Одобрив желание повелительницы, муфтий тем не менее отметил, что всякое доброе деяние вменяется в пользу владыке. Роксолана прекрасно знала об этом законе, хотя и показала, что эта новость ей неприятна.
Вернувшись в Константинополь, Сулейман II был огорчен, не узнав прежней обольстительной красавицы. Султан, спокойно взиравший на мольбы матерей, не мог остаться равнодушным к слезам Роксоланы и поинтересовался о причине ее грусти. На что хитрая красавица ответила, что она, несмотря на милость повелителя, остается всего лишь рабой, лишенной прав.
Сулейман II, готовый на все ради одной улыбки Роксоланы, объявил, что теперь он снимает с нее позорное звание рабыни и дарует ей свободу. Вновь прекрасная обольстительница была счастлива и, осыпая нежными поцелуями руку повелителя, удалилась в свои покои. Когда наступила ночь, за Роксоланой, как обычно, пришел евнух, чтобы призвать ее в покои Сулеймана II. Через несколько минут он вернулся к ожидавшему султану с решительным отказом. Непокорную наложницу тут же привели к разгневанному повелителю. Но Роксолана не теряла спокойствия. Она ответила, что свободная женщина не имеет права грешить, разделяя ложе с незаконным мужем.
Приглашенный муфтий разрешил все сомнения Сулеймана II, и уже через два дня Роксолана была объявлена законной супругой государя с предоставлением ей всех привилегий. Роксолана торжествовала: теперь она могла направлять волю государя и влиять на политическую ситуацию во всей Оттоманской империи.
Далее события развивались опять-таки под контролем Роксоланы: она отправила своего младшего сына Джехангира в Диарбекир, где он соединился с Мустафой. Затем Роксолана развернула полномасштабные действия против Мустафы: вкрадчивым голосом она говорила султану, что народ не чает, когда Мустафа взойдет на престол, и что даже персияне готовы в любой момент пролить за него кровь.
Ненависть к сыну с каждым днем росла в сердце султана. Тем временем Роксолана приказала уведомить пашей, находившихся в распоряжении Мустафы, как можно чаще извещать султана о его добрых делах. Эти хвалебные послания Роксолана показывала Сулейману II в минуты, когда ему казалось, что сын не способен поднять против него восстание. При этом Роксолана говорила: «Как его все любят! Его, право, можно назвать не наместником, а правителем; паши повинуются ему, как велениям самого султана. Хорошо, что он не употребляет во зло своего влияния, но, если бы на его месте был человек лукавый, честолюбивый, то мог бы…»
Серия сообщений "Восток - дело тонкое.":
Часть 1 - Рубаи Омара Хайяма.
Часть 2 - "Напиток вечности" Омара Хайяма
...
Часть 32 - Древний Египет. Идеал красоты.
Часть 33 - Культура Древнего Египта: легенда об Осирисе
Часть 34 - Роксолана – любимая жена султана Сулеймана II,
Часть 35 - Восточные мотивы... Итальянский художник Fabio Fabbi.
Часть 36 - Алев Литлэ Крутье. Гарем. Царство под чадрой. Евнухи.
...
Часть 47 - Последняя песня последнего самурая
Часть 48 - Галина Вишневская
Часть 49 - Омар Хайям
|
История одной любви. Мэрилин Монро и Джо Ди Маджио. |
Мэрилин Монро и Джо Ди Маджио.
«Его карьера была позади, а ее только набирала ход. Они любили друг друга, но шли в разных направлениях»
Удивительно, но самые громкие романы случаются между людьми, не созданными друг для друга. Их чувства подобны яркой вспышке, они оставляют след в истории и вызывают восхищение следующих поколений..
Мэрилин Монро любили многие. Рассказывать о том, кем она была для своего времени, излишне. В знак любви многочисленные поклонники вот уже полвека оставляют охапки цветов на ее могиле в Вествуд-Вилледже в Лос-Анджелесе. Но лишь один из них приносил цветы 20 лет подряд, не пропуская ни одной недели, неизменные красные розы. Знаменитый спортсмен Джо ДиМаджио пережил Монро на десятилетия, но годы ничего не изменили в его чувстве – в своем завещании он просил похоронить его рядом с Мэрилин. По иронии судьбы ДиМаджио был вторым мужем актрисы – не первым и не последним, но, как показала жизнь, самым важным для нее человеком, самым преданным. И пусть Мэрилин и Джо не сумели прожить в браке и года, любовь они сохранили до конца своих дней.
|
Две судьбы Зинаиды Райх |
|
Загадка смерти императрицы Елизаветы Алексеевны |
Императрица Елизавета Алексеевна (1779 - 1826) в сентябре 1825 года не последовала за гробом своего супруга. И только в конце апреля 1826 года она решается возвратиться в Петербург. В дороге ей становится плохо, и 4 мая 1826 года под Калугой она умирает.
По официальной версии в 1825 году после смерти супруга 19 ноября (2 декабря) в Таганроге императрица, задержавшись в городе ещё на четыре месяца, решила, наконец, вернуться в Петербург. По словам лекарей, Елизавета Алексеевна в то время была уже тяжело больна, страдала сердечной недостаточностью, что выражалось в постоянных болях и одышке. Состояние её здоровья постоянно ухудшалось, о чём сообщали в Петербург её секретарь Н. М. Логвинов и князь П. М. Волконский, начальствовавший над её свитой. Последний сообщал в Петербург новому царю Николаю I и вдовствующей императрице Марии Федоровне, что Елизавета Алексеевна распорядилась «переставить походную церковь в ту комнату, где покойный Государь Император скончался; может легко быть, что воспоминание горестного происшествия производит сие действие над Её Величеством», добавляя также, что «Государыня терзает себя воспоминаниями».
Императрица Елизавета Алексеевна
nbsp; text-align: centerПосмертный портрет Веры Молчальницы text-align: justify в различных сочетаниях, что некоторые исследователи считают монограммами императора Александра Павловича и его жены Елизаветы. Монограммы всегда старательно написаны, а нередко рядом с буквами АП (расшифровывают как Александр Павлович) содержится приписка
|
Сафо (Сапфо) |
|
Николай Тютчев и Дарья Салтыкова |
Салтыкова Дарья Николаевна, больше известная в народе как Салтычиха, «прославилась» как самая жестокая помещица в российской истории, повинная в зверских убийствах нескольких десятков собственных крепостных.
Дарья Салтыкова, урождённая Иванова, выросла в семье небогатого дворянина и с детства мечтала об обеспеченном и знатном поклоннике, за какого и вышла замуж, как только достигла совершеннолетия. Однако когда супруге исполнилось двадцать шесть лет, её муж погиб, а молодая женщина — вдова с двумя детьми — стала единоличной хозяйкой большого поместья в Троицком и тысячи крепостных крестьян. Дарья ещё надеялась найти достойную замену своему погибшему мужу и повторно выйти замуж, однако кавалеры не появлялись, а неудовлетворённость молодой барыни нарастала с каждым днём. Она стала завистливой, вспыльчивой и агрессивной.
Дарья Петровна в молодости. В Париже ее портрет писал Франсуа Друэ
|
Шесть секретов власти Клеопатры |
|
Первые леди Третьего рейха |
Ольга Чехова и Эрика Кох, Марика Рёкк и Магда Геббельс, Марлен Дитрих и Лени Рифеншталь, Инга Лей и Ева Браун...
Кто они?
Жертвы и палачи... Такие разные - эти первые леди Третьего Рейха.
|
Константин Дмитриевич Флавицкий. Княжна Тараканова. |
|
Черные мессы Атенаис. |
В 1679 году в Париже начался процесс, получивший название «Дело о ядах», в котором участвовали сотни обвиняемых. Расследование вел глава парижской полиции Николя ла Рейни, а курировал лично Людовик XIV. Париж, словно выходящие из берегов мутные и грязные воды Сены, бурлил, переполненный ужасными слухами о ведьмах, колдуньях, невинно убиенных младенцах и черных мессах, где служили не Богу, а дьяволу. В процессе наряду с именами знатных придворных то и дело возникало имя маркизы де Монтеспан, официальной фаворитки короля. Из страшной паутины свидетельских показаний вырисовывалась картина, которую начальник полиции с содроганием был вынужден представить Людовику, — обращение маркизы к дьяволу посредством «ведьминского» искусства совпадало с кризисами в ее отношениях с королем. Но в 1682 году процесс закрыли. Указом короля 106 человек были признаны виновными, часть из них сожжена заживо, а остальные посажены в тюрьмы, откуда они вряд ли бы осмелились еще раз упомянуть имя прекрасной Атенаис.
Принадлежать роду Рошешуаров де Мортемар означает быть «сверхчеловеком», — полагала Габриэль де Мортемар, старшая сестра Франсуазы, будущей Атенаис де Монтеспан.
Читать далее
|
СОФИ ЛОРЕН. |
|
Царевна Наталия Алексеевна Романова |
ЦАРЕВНА НАТАЛИЯ АЛЕКСЕЕВНА РОМАНОВА.СЕСТРА ПЕТРА ВЕЛИКОГО. "НЕ ДЛЯ ТЕРЕМА ЦАРЕВНА. Очерк из цикла "Царский альбом".
1.
Столетие, в котором она жила, "безумно и мудро", далеко и туманно, столь далече от нас, что мы и вообразить то себе не можем! Семнадцатый век. Начало второй молодости России, окрыленности ее, той поры, когда ворвался в бытие неспешной, вальяжной боярственной Московии, княжества затерянного в лесах и хмарях болотных, во влажных, сизых от тумана густого, равнинах, неугомонный и дерзновенный дух молодого ее державного Государя Петра Алексеевича... Она, Наталья, любила его. Той странной сестринскою любовью, которая, пожалуй, сильнее, чем иная какая будет! Ибо в себя вбирает, словно река, множество ручейков. С разными голосами, силою струйною и живостью, и чем более вбирает, тем шире и полноводнее становится, и нипочем уже ей тогда никакие преграды и перекаты, падуны, буреломы и завалы....
Это, тайное, подспудное, как жемчужина Души, настоящее, ведалось ею в точности, до края души, ибо с этим, заветным, полным, жила она всю жизнь...
Короткую, по нашему разумению, ибо и прожила всего то на свете сорок шесть лет, почти и не бабий век, не вдовицею, не утицею, а просто девицею, лебедушкой, цесаревною Наталией Алексеевною, "державною сестрицею", московитскою принцессою, с причудою, которую не все понимали и знали, ибо оставила она после себя не сундуки с платьем и шитьем рукодельным, златотканым, а лишь пергаменты с затейливыми росчерками от верху и донизу. Долго их разбирали писаря приказные, да уразуметь не могли, что в пергаментах тех расписано, о ком говорится и при чем же здесь Есфирь, царица Иудейская, жена Ассура, того самого, что Омана велел удавить веревкою, поскольку не мог собственного указа отменить ...Но столь сильно любил правитель Ассур Есфирь, племянницу Мордахея, первого советника своего, что и отказать в ее просьбах никогда ей не мог. А она, она сама, любила ли его? Этого никто не знал доподлинно, ибо книга о Есфири давно писалась , должно быть, какими – нибудь старцами седобородыми, да и дьяки приказные, разбирая литеры и титло затейливое, о смысле сего писания вовсе - не думали, у них на уме одно лишь было – опись составить всего, что после болящей боярыни Наталии Романовой осталось. По записи ее духовной, тестаменту , в поставцах, казенках и ларях липовых и палисандровых, еще хранящих крепчайший дух заморский... Потому - то и ушел секрет - безделка "государевой сестрицы", записанный затейливо, длинно и хитро в пергаментных свитках, вместе с нею. Так же легко и просто, как испарился и дух лепестков шиповниковых из "ароматницы" , затейливо сработанной мастером турецким ли, греческим, голландским ли. Ароматницы, столь сильно ею любимой, что не расставалась она с нею и на день, а на покой отправляясь, и сосудец тот узорчатый клала с собою, под мягкий, шелково - пуховый изголовник ... Как же, ведь то - подарок братца Петруши!
1.
....Да, она любила его. Как это сказал загадочный пиит кельтский и пиктский : " так сорок тысяч братиев любить не могут"! Тогда уж точно, женского образа был тот пиит из туманной страны, что написал множество пиес диковинных! Ибо только одна дева, одна лишь женщина может знать всю силу любви и ненависти, безоглядной, страстной, певучей или, супротив того, мрачной и душащей безудержно. Тут Наталия Алексеевна задумчиво улыбнулась, преодолевая гримасой, сей вечное препротивное щипание и колотье в боку. И, встав с измятого с утра, уже надоевшего донельзя, одра, подошла неторопливо, опираясь на дверцы и крышки поставцев и гладь лавок деревянных (в малиновом бархате, с позолоченною каймою) мимолетно, пухлыми ладонями, к зеркалу высокому, округлому, изукрашенному драгоценными каменьями, с малиновою кистью поверху.
Зеркало то, в червленой финифти, досталось ей в наследство от матери, царицы Натальи Кирилловны. Матушка милая, сколько Наталия Алексеевна помнила, всегда имела вкус к изящным вещицам заморским, будь то "цимбальцы маленькие", с секретом, гребни позолоченные, парсуны, кистью писанные или на меди литые, ароматницы, в виде кораблей и теремов резных, часы, представлявшие сцены из священного Писания и Рождества Христова. На каждый час у такой диковины изощренной была своя песенка благозвучная, а из раскрытых дверец крошечной пещерки вылетал, тяжело складывая позолоченные крылышки, пухлощекий херувимчик со свечою в руке. Еще дитятей любовалась на того херувимчика Наталия без устали. Все ей казалось, походит он личиком на Петрушу.
Только у братца румянец беззаботный ушел вмиг, после того, как десятилетним отроком увидел он ужас расправы стрелецкой над боярами, преданными Наталье Кирилловне и детям ее, "нарышкинскому выводку". Расправа же стрелецкая была скорая, горячая. А чаянная ли, нечаянная, подготовленная сродною сестрою Софьей, или только - дозволенная ею в молчании, мановением дерзким густой брови, то Наталия угадать никогда не могла. Лишь только помнила ужас дня того и ночи той кровавой так отчетливо, будто и не было лет пролетевших, как звездная пыль или волна морская: слизывает она летучею пеною своей и быль, и небыль, и страх сердечный и ужас ледяной, что грудь охватывает в минуту отчаяния, будто врастает она намертво в глыбы ледяные. Сцепив пальцы, Наталия Алексеевна стояла возле обмана зеркального с малиновою кистью, и виделось ей - страшное, горькое, неизбывное....
2.
...Мать, простоволосая, в летнике, расшитом бисером с травами по подолу, трясущимися руками вынимает из киота икону Казанской богоматери и подает ее брату своему Ивану Кирилловичу. А тот тоже бледен, как стена меловая, за отворотом рубахи расшитой белыми бусинами видит Натальюшка – царевна крест дядюшки - нательный, серебряный, и еще видит, как вздулась на шее его жилка сине – черная: бьется, колышется и от того дрожит, двигается крест – оберег, будто ожил он. Пахнет от дядюшки Ивана больно сладко и пряно: маслом миртовым, елеем. Голова его мокрая почему - то, будто вынырнул он только что из лохани с водою теплой. Боярыня Ухтомская, кусая бледные губы до крови, подводит Наталью к дядюшке и шепчет, чтоб простилась с ним тотчас.
- Зачем это? Куда это дядюшка Иван уезжает? – вопросительно смотрит Наталья на рослую нянюшку - боярыню в расшитом жемчугами летнике снизу вверх, светло - карими глазами с золотистою искрой. Искра плещется в очах дитяти, словно огонек свечной, незатухающий.....
- Никуда, голубка! Соборовали твоего дядюшку Ивана. К небесной дороге он готовится.
- Умереть?! – ахает царевна – дитя, и ноги ее в сафьяновых башмачках немедля стынут на деревянном наборном полу палат тихих, где замкнуты двери дубовые с червлеными ручками, молчат глухо окно решетчатые, узкие, словно бойницы. Страх непонятный ползет к маленькому сердечку змеей узорчатой. Такую же точно змейку – погибель Наталия раз видела, играя на задворках Преображенских палат с братцем Петрушею в кораблики. Скользкая, серо - желтая лента, выползла тогда, не шурша, из угла сарая - дровяника, и чуть не уткнулась прямо в колени девочки, блестя янтарно - черным глазом, клоня гибкую головку, схожую с блескучим тускло сучком древесным. Наталия ойкнула громко, отскочила в сторону, выронила из рук кораблик – бриг трехмачтовый. Почерневшее дерево хрустнуло, одна из мачт корабельных иглою переломилась в руках ее, словно прутик.
На крик сестры прибежал тотчас, с другого угла дровяника, Петруша. Глаза его от ужаса расширились на миг, потом сузились решительно. Быстро взмахнул он деревянною сабелькой, отточенной остро дядькою Никитою Зотовым, с эфесом медным, ручонками малыми за долгую игру до блеска отлакированным, ткнул в серо – желтую ленту, та зашипела, высунув раздвоенное жало........
И уползла, проворно, в древесную сухую тьму, пахнущую остро, дурманящее, березою сухою, июльской, летним жаром. Долго после сердился Петруша – братец на неуклюжую свою подруженьку по игре, сломавшую любимую, фигурную затею его, а она вот вовсе не дулась в ответ, нет!
Лишь смотрела благодарно на брата блестящими смородинками глаз, да гладила тихонечко рукав сорочки его, словно сказать ей что хотелось, да никак не могла она! Отмахивался от рук ее Петенька, фыркал, что мешает, отсылал к матери, да только видела Наталья, как осматривает он зорко углы дровяника, да сабельку свою потешную, сандаловую, все держит близко к боку... Боится, должно быть, как бы напасть витая – серая опять под ноги не выползла!
3.
...Однако, что же это она, забылась до того, что пахнуло на нее жаром знойным, летним, почти сегодняшним! Повела она очами округ себя и наткнулась снова на острый взгляд Петрушин. Сидел тот на лавке в кафтане беличьем, распахнутом на груди, поджавши под себя ноги. Опушье на одном рукаве кафтана оторвано и болтается тряпицею, рубашка исподняя расстегнута и капли крови на ней видны. Голову со смоляными кудрями откинул братец назад, оперся ею об изразцы печные, словно выгнулся дугою. Тихо в палатах, душно, вздохнуть больно. Зажжены все лампады масляные, и слышатся по углам плач да вздохи слезные. Боярыни ближние, материнские приспешницы, крестятся боязливо, сидя на лавках по углам палат, многие из них простоволосы, без кик и подголовников шелковых, бусины жемчуговые ожерелий их по полу раскиданы - разбросаны, наступить колко, больно. Выходит куда - то матушка, заплаканная, еле ноги несет, держат ее под руки бледный дядюшка Иван да боярыня ближняя. Хочет Наталья - царевна вослед им броситься, да стража у дверей не пускает, рычит по волчьи почти, оскалив зубы. Только видит царевна, как волочится по длинному коридору сумеречной, сводчатой Грановитой палаты тяжелый летник царицы, с куньей опушкою, шелковым подзорьем, слышит, как тонут шаги материнские в глухом, тревожном шуме, что будто рокот волн за стенами палаты – не утихает, наплывает, оглушает яростно. Слышатся Наталье - малютке крики грозные, ржание и топот лошадей, звон копий, да разобрать толком она ничего не может и качает головою из стороны в сторону. Отогнать пытается морок тревожный, в голове гудящий, что похож, до озноба, на пустоту бредовую. Кинулась царевна заплаканная и к брату, вцепилась ручонками в опушье кафтанное:
-Петруша, да что же это такое содеялось? Почто же ты весь в крови? Куда это матушка и дядя Иван, на ночь глядя, ушли? Где же это вы были с братцем Ванечкою?
- На Красном крыльце. По Москве слух пошел, что подменили нас, малолетних царей - государей, не то убили, не то отравлены мы были ядом змеиным. Матушка и вывела Ивана да меня стрельцам показать. А они в ярости на бояр кинулись и Артамона Матвеева, воспитателя ее и родича, и на глазах у нас живьем - то и растерзали. Схватили под свои копья дядю Феодора, требуют теперь и дядю Ивана им выдать на расправу. Софья - сестрица головою только кивает: "Тебе, медведица нарышкинская, с твоим выводком, чтобы уцелеть, надо братьев своих на расправу выдать! Стрельцы головы горячие и не нравится им, что войны да добычи, вольницы стрелецкой им дюже долго нет. Выдай - де им боярина Ивана, да и все тут! Больно молод для такого то чину при царевичах, есть бояре и постарше его! Не нужно было тебе его из стольников, да в бояре возводить сразу то. Не по Сеньке - то шапка - Дума боярская!" Матушка слезы горючие лила - лила, да и согласилась... Чего же делать то? Иначе убьют нас всех. Бунт по Московии поднялся - нешуточное то дело!
- Чем же Софьюшка – то всё недовольна? И почто матушку нашу "Медведицею" зовет? Она ведь ровесница ей. Никита Петрович сказывал, одного они возрасту...
- Матушка ведь ей не родная! – Петруша нервно пожал плечами, дернул головой, смоляные кудри тускло засияли в свете свечей, рот искривился - Это всегда несладко. Умнице - тем паче. А Софья – девица мужемудрая .
- Софьюшка - больно некрасивая. Должно быть, матушке больно завидует! – протянула Наталья и что- то ревниво кольнуло в ее сердце, заныло. Софьюшка умная, а маменька их - чем хуже? Что-то Петруша думает?
- Может статься и так, только вот ума ей - не занимать! – живо перебил царевну брат. - Она мне все книги показывала - про старинные грамоты князя Ярослава Мудрого, про библиотеку его, в палатах Киевских хранимую, да так при том говорила складно, что я, будто песнею, заслушался. С таким то умом разве в монастырь охота ей идти? Она тебе ведь не тетка Татьяна и не Марфуша - Михайловна! Ее ведь сам Симеон Полоцкий грамоте - то учил. По латыни так говорит Софья, будто родное оно ей, это речение. А у нас - то ведь с Никитою так не выходит! Скучно с Никитою - то. И мало он мне еще дозволяет, Наташа, с потешными ребятами играть, да корабли строить деревянные. – Петр утер рукавом внезапно взмокший лоб. – Что-то жарко больно, сестрица! И двери все не отворяют. В висках ломит, глазам темно! Кликни, кого ни шло, воды бы мне прохладной глоток! - И внезапно повалился со скамьи кулем, сквозь тонкие руки Натальины, изогнулся дугою, забился затылком, волосы намокли от испарины, в уголках уст до жути, беловато запенилось... Закричала, испуганно, ошарашено, тонким голосочком царевна Наталья, испугавшись смертной тени, что блеснула в покоях сумеречных, за зарешеченным окном. Вздрогнула от собственного крика и ...
4.
....Тотчас дотронулась до зеркала матушкиного, заговоренного, в раме потускневшей, пухлыми, чуть отекшими, перстами. Здесь, здесь она в прохладном царстве покоев своих, во Дворце Малом, Петровском, в начале лета северного, в июне 1716 года... Прислушалась к себе чутко, нервно. Боль в бок сильно толкает, будто кто там камни ворочает с натугою, да и латы дамские, на усе китовом, больно в ребра впиваются, все одно, что тебе иглы стальные! Приподняв рукою тяжело расшитую парчу убора немецкого, вперила взор царевна в край башмаков сафьяновых, с росписью бисерно - парчовой, пошевелила затекшими пальцами. Распрямила их с усилием. От вчерашних контрдансов в честь большого бранденбургского посольства, в Лефортовском дворце, что сотрясали пол в зале дворцовой, еще не опомнилась она!
Тяжко, тяжко ей стало фигуры заморские на вощеном полу выписывать, хоть по прежнему павушкою плывет она, и руки раскидывает в танце, будто лебедушка - крылья. Да и голову свою гордую, нарышкинского постанову, все еще наклоняет изящно, только пудра с куафюры высокой, крученой легким облачком осыпается да лепестки фиалковые. Одна из них, фиалок, вчера на щеку ей упала, будто мушка какая, и беспокойство весьма немалое причинила: видела Наталья в тумане зеркал зальных, как смотрит на нее весь круг свитский, придворный, да и Светлейшая княгиня Дарья Михайловна в удивлении брови насурьмленные, союзные, изгибает ... Как же! Ведь мушка та свидетельствует - на немом языке науки куазерной - о склонности тайной и сердечной! Вот уже и у датского и шведского посла глаза округлились, но галанты иноземные, они и есть галанты: свое дело тонко знали: изгибали стан учтиво, выкручивали руками и ногами затейливые своих антраша, да так что кружева манжет кафтанных почти пола касались, а Наталья от смеха лишь покусывала губы. И все искала в толпе сияющей глаза преданной Марты - Катеринушки, друга сердечного Петруши. Той и мушек, взор прельщающих, не надо было рисовать вовсе. Как раз над углом рта ее, на щеках румяных, округлых, таились пятнышки родимые, делающие мягкую улыбку ее еще более желанной для усталого взора вечно спешащего, неспокойного державного брата царевны Натальи. Сколь же часто видела Наталья голову любимого Петра, сонно покоящуюся на груди милой ему свет - Катеринушки. Самую тяжкую тоску свою, и всякую хворобу и усталость успокаивал в себе таковым манером державный брат около спутницы милой, да так, что исчезала она, хвороба эта, бесследно, полчаса - час спустя, как и гнев, что многих страшил безумно! И ловила теперь Наталья взгляд Екатерины, скользя по наборным половицам, посылая ей мимолетную улыбку, слегка загадочную: обе женщины связаны были секретами своими, лукавыми донельзя и манящими. Каждый волосок в сложной куафюре Екатерины - недавней ливонской беломойки Марты Скавронской - был тщательно и искусно уложен Натальей - царевною, ею же усердно подбирался и цвет, и фасон затейливый робы голландской, из шелка вишневого, с белою оторочкою по рукаву да по вороту. Роба сия, пленяющая взоры, расшитая жемчугами да пылью алмазною, сидела на свет - Катеринушке, как влитая. Хорошо потрудилась царевна - золовушка над убором невестки новоявленной, ох, как хорошо! И та, видно, уже за все содеянное, и за еще - предстоящее, одаривала родственницу новую благодарною своей, белозубою улыбкою. Улыбкою будущей Императрицы Росской!
5.
Но вот беда: мнилось, чудилось Наталье, свет Алексеевне, в зеркале памятном и другое: смутное, тревожное: тень под монашеским покровом, со сложенным по -старообрядчески двоеперстием на груди, да тоже - с лукавою улыбкою на полных устах.
Евдокия Лопухина, первая жена государя Петра Алексеевича, теперь ввек монахиня - старица Елена, знать, воскресла из тихого своего бытия в Новодевичьем монастыре, и все льнет теперь к плечу Натальи со странною усмешкою, не то поцеловать хочет смиренно, не то куснуть зубами вострыми. И слышится, мнится, пьянит слух царевне жаркий, отчаянный, слезный шепот Евдокии:
- Чем же, чем же это я Петрушеньке не угодила, не ведаешь ли, свет - голубка Наташа? Ведь не за ученье супругу, от Бога данную, любить надобно, а за ласку и тепло, разве же не так?! Теперь уже и не плачу по нему, пишу в письмах:
" Здравствуй, свет мой, на множество лет! Женишка твоя, Дунька, тебе челом бьет!", а он и на цидулки то мои не ответствует, индо про Алешеньку ничегошеньки не знаю, едина тут, как перст, в мешке белокаменном!
- Ну, уж так и едина! Твои - то чернокрыльницы, свита воронья, числом несметным, вечно при тебе! - усмехнулась Наталья Алексеевна горько. - Одной белорыбицы, осетров, да грибов, да медов, да калачей сдобных с пряниками, сколько сюда перевозили по приказу Петрушиному! И ни в чем - то ты не нуждаешься, живешь вольготно, смело, игуменья вон сказывала, и платья монастырского - то почти не носишь, всё в мирском бархате - парче щеголяешь, это уже напоказ, предо мною, так смиренна - то стала! - Наталья повернула голову, силясь взглянуть в глаза бывшей невестке.
- Слухи по Москве ползут, что и галанта ты завела, не покраснела. Какой то не то маиор, не то приказный...... Позоришь Петрушу и Алешеньку на всю Московию! Постыдилась бы! Вон грамотку твою галантную перехватили давеча. Петруше известно стало... Побелел, затрясся весь, весь день ходил черный, никто к нему и подойти - то не смел. И ночи не спал, а с утра раннего уехал, не то в Азов, не то в леса дремучие, на кречетную охоту, хоть и не любит последнюю дюже люто! Как же рискуешь ты и честь свою сронить и... голову бедовую! - Наталья Алексеевна осеклась, закусила губу..
- Ну, что ж ты? Договаривай! - Евдокия вдруг зашипела, по - змеиному сухо, бесслезно. - Ишь ты, вековуха, принцесса московитная, судить тщищься о любви да об галантах! Твое ли то дело? Что ты о сем знаешь - ведаешь? Сидишь в своей "хоромине комедьянтской" в Преображенском, так и сиди! Пусть тебе актеры твои - холопы, разрумяненные пуще сраму, на лесах - помостах ногами волосатыми кренделя выписывают , да заголяются бесстыдно. А мой срам только я иметь буду, да Степушка, маиор мой нечаянный! Хоть в зрелости лет любовь, да муку сердечную, жар телесный изведаю, не пожалею. Что, девушка, небось, завидно, что не тебя обнимают жарко, ни тебе словеса - то шепчут грешные?
- Мне за Петрушу обидно, обидно до слезы горючей! - голос Натальи звенел высоко, почти надрывно. - Ведь сколь помню я, любовь между вами поначалу была изрядная... И детки у вас с ним, Богом данные и забранные. Двоих ведь вы схоронили с Петрушей, кроме Алешеньки. Петруша, помню, ходил чернее тучи, после того, как Павлуша с Сашенькой в одночасье почти что, младенцами, от хвори горловой преставились. Да и ты, Дунюшка, милая, слез своих не помнишь по ним, что ли? Не помнишь разве, как Алеше - первенцу перед иконами здоровья вымаливала, елей лампадный солью слезною поливала? Ползала по богомольям, постилась... Что же ты сей час так опустилась? И ни капли жалобы в твоем сердце нет, как погляжу я! Да любила ли ты Петрушу хоть когда - либо то?! Али притворялась, матушке да боярам в угоду?
- Не тебе про то судить, свет - сестрица Натальюшка! - персты бывшей невестки больно впились в плечо царевнино. - Я то вот постилась, а Петруша твой разлюбезный по Кукуйской слободе все денно и нощно прыгал, к девице этой, курносой да белобрысой, Анке Монс. Ее одну токмо и знал! Они, должно быть, с Алексашкою Меншиком делили ее, как сейчас ту портомою ливонскую делят! Ох, погоди, вот покажет она вам, как в силу то войдет, ох покажет! Меншик - пирожник за нею, круглозадою, удобно запрячется, и всем вам будет шеи то крутить, как бы и не обломал их вовсе!
- Попридержи - ка ты язык свой, старица - бездельница Еленушка, не то отпишу вот сей же час митрополиту, чтоб приказал игуменье послушание на тебя наложить: кормить хлебом с водою, да келью твою греховную на ночь тремя замками запирать! - сверкнула, было очами Наталья Алексеевна. Да токмо ответом ей был лишь хохот Евдокии Феодоровны. Хохот страшный, с колодезною, холодной глубиною. Так же и сова, птица колдовская, по ночам на деревах лесных кычет - плачет:
- Запирай, вековуша, запирай! Тебе, с братцем твоим крикливым, падучим , хоть и не впервой меня в мешке каменном упрятывать, да только, где вам обоим со мной совладать! Я запоров то не боюсь, а вот Петру Алексеевичу - государю беспременно передай: прокляту ему быть, во всю жизнь его! И ему, и мареву его болотному, городу, что на костях он людских строит! Ему не видеть ни внуков своих, ни правнуков, умрет он в муках адовых, кричать и корчиться будет, а я до внука Алешинькиного доживу, и еще царствие его увижу! Так и передай Петруше своему, смотри же, не единого слова не забудь! - Евдокия, обдав Наталью горячим, сухим жаром дыхания лихоманного, исчезла, словно морок тяжелый, растворилась...
- А маиора Степана Глебова в пыточную после призовут, и умрет он в муках тяжких, ни слова о тебе не обронив... Истинный галант! Что же ты это то мне сказать не изволила? - передернула плечами Наталья и, щурясь от света солнечного, майского, на миг очнулась во времени, вздохнула приглушенно:
- Ох, глупая Дунюшка, глупая жена, староверная! Пылок Петрушенька, жизнелюб, на думу скор, на интересы горяч. До всего то ему дело есть, до всего забота. С тобою, мухою сонною, слово молвить тяжко было, видел, чуял душою то, что не разумеешь ты жара жизненного, что по жилам его плавился, вот, он в Кукуй немецкий и бежал стремглав... Теперь уж давно - давно не бежит. Катерина, свет Алексеевна - при мне, а он - за границею, ремесла изучает, принцесса голландская мне прилежно зело отписывает, что до почти двухсот числом их уже знает. Но поболее всего корабельное дело ему надобно изведать, вот потому то в Амстердамах разных и задерживается... Чую сердцем - не скоро увижу его! Да и увижу ли вообще? При моем - то здравии? Мне бы вот пиесу окончить да с расходною книгою разобраться. С вечеру разбирала их, старые, от семьсот первого еще году, так там лошадей у меня стоялых в конюшнях было, дай Господь памяти, четырнадцать стоялых да двадцать восемь подъемных, итого сорок две, а корму на них потрачено, ни много, ни мало, а четыреста семьдесят шесть четей овса, сто семь копен с третью мерных сена, на подстилки же - четыреста семь возов соломы ржаной. Испросить бы надо еще приказного Большого дворца: сколько корму извели на зверинец мой малый: павлинам, фазанам, да косулям с макаками заморскими. - Наталья Алексеевна улыбнулась, ямочки на щеках желтоватых, припухлых отечно, заиграли. - Словно дети малые, эти твари Божии, сахар любят так, что персты кусают в нетерпении. До сих пор не возьму в ум, с чего служители дворцовые мин потешных их боятся, чураются, словно огня, а павлинов бедных, уж так запугали шумом да стуком, что те лишь пред зарею вечернею красу свою раскрывают. Да и то ладно, хорошо, что служки хвосты - то им не повыдирали. Не иначе как на заре вечерней спят служки те, лентяи, уже вовсю, потому как - с курами ложатся. Сколько билась с ними, билась, да все напрасно: спать да есть, вот и вся забота их. Ни тебе азбуки, ни тебе ремесла, какого - знать не желают. В Четьи - Минеи засаленные глазом одним смотрят, а ни фиты, ни ижицы не разберут! Ох и солоно Петруше с людьми то еще придется. И дай ему Бог долготерпения, до веку. Плетьми обух перешибить, да Россию - матушку на новый лад направить не так то легко. Еще по хмарам - болотам настудится, наскачется, кораблей настроится. Любит он дух мачтовый, смолистый.......
А все ведь с корабликов тех самых началось, в дровянике Преображенского терема. Знать, судьба!
Повела царевна округлыми плечами, словно было ей от томного, июньского ветру зябко, оправила локон пудреный, на щеку упавший, и почудился ей на устах ее вдруг соленый привкус волны волжской, азовской. Или - невской? Она уж и упомнить не могла, и на Азове, и в Воронеже пришлось ей давно бывать, корабли Петрушины, первые, чуть нескладно струганные, тогда еще малыми казались.....
6.
Качнуло царевну Наталью, словно на волнах, глянула она в бездонье зеркальное, зрак прищуря, и рассмеялась, легко, беззаботно, удерживая крепко в руце своей длань младенческую, Алешенькину, вглядываясь заботливо в побледневшее его личико. Сжалось сердце ее на миг, как увидела она очи дитяти, испуганные ширью залива морского. Зашептала, приобняв худенькие плечики:
- Не бойся, Алешенька, голубчик милый, то батюшка, Петр Алексеевич, приказал свезти сей час нас с тобою на кораблик большой, бриг зовется он. А с кораблика - то ужо мы и посмотрим на город новый, на улицы широкие, на острова со стрелками зелеными. Зело красивый город батюшка твой строит. Санкт - Питерсбурх зваться станет. Нравится ли тебе, дитятко, место новое?
- Не знаю, тетушка, - печально вздохнув, молвил худенький, высокий мальчик в треуголке и епанче, подбитой куницею. - Больно на небе темно, да сыро. Я солнышко уже третий день не видел, все дождик каплет! А когда мы в Преображенское вернемся, не говорил ли батюшка?
- Не знаю, дружочек сердечный, - Наталья ласково потрепала отрока по ланите, оправила ворот епанчи. - Может быть, и вовсе уж не вернемся мы туда. Станем на новом месте жить, да поживать, палаты новые ухичивать. Ты видел, сколько матушка Катерина Алексеевна штофу да парчи с бархатом накупить велела? Вот обобьют стены во Дворце малом, так сразу сквозняки гулять перестанут там, и нам с тобою теплее будет....
- А я на стене, тетушка, гриб видел. Серый такой, осклизлый. Чего это он на стене то вырос? От воды? Я матушке Кате показал на то, она руками развела, да нас с Лизою у камина усадила - ноги греть, да велела вина разбавленного с водою выпить. Я то выпил, а Лизонька плакала, да пить не желала, тогда матушка Катя сама ее долю выпила, всю до капельки единой. Такое кислое, индо скулы сводит!
- Да неужто - то так? - вздохнула Наталья Алексеевна, разведя руками. И, переведя дух, тихо, с легкою горчинкою добавила:
- Ну, да в том грех зело небольшой, дружок, ибо вино, разбавленное водою, греки еще пили, и Александр Македонский, полководец великий - тоже пил. Ты читывал ли, Алешенька мою книжицу - то, про Александра?
- А как же! - оживился отрок. - Всю прочел, до последней литеры. Нет ли еще у Вас, тетушка, книжицы? Вы, я слыхал, и про матушку мою написали будто? Название больно мудреное: "Стефанотокос" али еще как - то... Эту историю греческую индо на киятре представят, тетушка? А кто же матушку сыграет? Не она ли сама? - Мальчик с надеждою вцепился в рукав Натальиной робы, пелериною крытой, заглянул в глаза ей, и такая тоска безбрежная морем сизым, холодным, плеснулась в них, что защемило сердце царевнино, и с трудом проглотила она ком горький, встрявший в горле. Прижала к себе дитя, обняла руками мягкими, словно хрупкий сосудец, прикоснулась губами к очам, слезами наполненным.
- Дитя ты мое милое, неразумное! Монашкам - старицам разве же дозволено играть на киятрах?! Нет уж, лучше ты отпишешь после матушке, как лицедейство то состоится, понравилось ли оно тебе. Матушка письма от тебя иметь всегда желает, сердце ее по тебе болит...
-Тетушка, родная! - взмолился вдруг Алексей. - Упросите батюшку даровать матушке Евдокии житие тихое в Преображенском, али Измайловском... И я там с нею останусь, и вы при нас....
- Нельзя тебе, Алешенька, птенчик мой, ты ведь наследник Государев: и трон, и держава - все твое.
- Не нужно мне это, не лежит сердце, - обреченно возразил юнец, глядя скорбно на пестунью свою. Не умею я быть строгим, как батюшка, и грозности у меня в очах нет и гласу трубного. Едино, токмо может, ростом я и вышел весь в него. У батюшки с матушкою Катей, должно быть, еще сыны будут, вот и пусть державу блюстят вместо меня. Батюшка зело вас любит и слушает, а ну, как выйдет - по - вашему?
- Не выйдет, дружочек. Токмо я батюшку прогневлю напрасно. Подумай сам, ему то не больно ли словеса отказные - то слышать от тебя? Ты ведь единая его надежда, первый сын, старший... Коршунец его, орленок. Он Русь на такие выси поднял, откуда уже и повороту то нет, и токмо тебе по силе и крепости твоей молодецкой, подвластно будет с этих далей и высот оглядывать ее и беречь, токмо тебе, милый!
- Ме span style=ь, а вот Петру Алексеевичу - государю беспременно передай: прокляту ему быть, во всю жизнь его! И ему, и мареву его болотному, городу, что на костях он людских строит! Ему не видеть ни внуков своих, ни правнуков, умрет он в муках адовых, кричать и корчиться будет, а я до внука Алешинькиного доживу, и еще царствие его увижу! Так и передай Петруше своему, смотри же, не единого слова не забудь! - Евдокия, обдав Наталью горячим, сухим жаром дыхания лихоманного, исчезла, словно морок тяжелый, растворилась...p class=ня ближние батюшкины больно не любят. Ни князь Александр Данилович, ни граф Петр Андреевич . Все шепчутся, будто я ему чужой, будто соринка я у него в глазу великая. Александр Данилович, тот и вовсе смеется надо мною: "Вот родит муттерхен Катеринхен тебе, как - ни то, Алешка, "братца - шишечку" , так и места Государева не видать тебе как ушей своих! Будешь тогда честь знать! "Теперь то, - сказывал князь еще, - не Дума боярская Россией управляет, а мы, Сенат, где уж тебе то будет соправителей разыскать? Софьино то времечко давно изошло, а Наталье, свет Алексеевне, держава росская не по силе окажется, не по духу.. Она, хоть и любит все иноземное, а все же, как не верти - токмо девка с косою нескрученной, да никто ее на спину не опрокидывал, в чем вся и беда!" Чудно так говорил князь Александр Данилович, словно вы с кем, тетушка милая, дрались, когда ни шло! Разве же таковое быть может? Я и не поверил, упомнил просто.
Наталья вцепилась пухлою рукою в плечо племянника и твердо молвила сквозь пелену слезную, непрошенную, гласом, более привычным ей в палатах посольских:
- Не слушай речений таковых, где бы они ни раздавались, ибо недостойны они уха кесарского! Более живота своего любит тебя батюшка Петр Алексеевич, и нет на свете чего такого, что не содеял бы он ради тебя единого. На тебя надеется он, тобою жив, тебе радуется зело. Трудно ему пришлось, и отрочество его кровавою зарею занялось. А ведь на плечах его тогда уже держава лежала. Ты про стрелецкий бунт, небось, слышал? На пики подняли удальцы охмелевшие, к вольнице привыкшие, дикие, бояр московских. Дедушки твои, Нарышкины, положили живот свой и головы на их копьях вострых. Стрельцы, одуревшие от браги и крови, индо и на людей простых, служилых кидывались, девочку безногую, карлицу Авдотью, в покоях у матушки моей жившую, едва не закололи. Как было гнев их остудить, думаешь? Не раз и не два еще вставали они на власть Государеву от Софьиного имени. Да и царевну - сестру Софью саму, коли бы добрались до нее, то на пики бы подняли, ничтоже сумняшиеся. Что им кесарь и кесарево? Война им токмо и была надобна, да добыча богатая. А то, что держава наша в смуте боярской изнывала семь лет с лишком, то не трогало их и в малости!
Говорят еще люди недалекие, что вот - де, уставы древние батюшка твой нарушил, обычаи да законы. Пусть и так, за все грехи свои он сам пред Богом и ответ даст, как час урочный придет. Не мы ему в его жизни судьи. Да только знаешь ли ты, что первым твой батюшка таковые указы издал, чтобы юродивых - жизни не лишать злостно и намеренно, калечным - милостыню подавать, немощных и больных - в чистоте содержать, а народу - в мыльнях мыться? Знаешь ли ты то? При нем первом только перестали женщину русскую, в чем - индо перед близкими и мужем повинную, по шею в землю закапывать, измором душить, плетьми бить до смерти! Батюшка твой и уговор свадебный в полгода порешил, не воют больше невесты - жены, до смерти беленою не травятся. А что прежде бывало - то? Перед самым венцом мужа в лицо узнавали, когда уж ничего не сотворишь вспять в судьбе, хоть будь он и стар - древен, как Мафусаил - пророк!
А монастырщики, они что коты - ленивые, жирные да богатые, и староверцы сибирские иже с ними. Первые и вторые всё песни про то поют - заливаются, что все мы тут зело грешны: от роду и до смерти, потому - де, и радостей земных человекам не требуется, и ни чистоты им ни надобно, ни воли душевной! Все, мол, на Небесах есть, да не про нашу то честь! Так - то! Да коли бы не батюшка твой, думаешь, дали бы мне волю дивную пиесы сочинять, хоромину комедийную строить, книги читать, грамоты посольские, да с самими послами речи держать?! Как не так! Я бы давно уж в монастыре жила, старилась, ибо и за не любимого здесь, на Руси, выйти мне не след: не равна я любому боярину - по чину своему.
- А чем же, душа - тетушка, в монастыре - то жить плохо? - вдруг решился перебить тираду тетушки цесаревич - племянник, доселе слушавший ее зело внимательно.
- Ничем, соколенок мой. Тишина Божья, выси Небесные. Да только не всем они по нраву то, выси, особливо тем, у кого душа пылкая, горячая, вот как у батюшки твоего, бесстрашная, да непокорливая. Смирения тупого не жаждет она, и никогда не возжаждет. Не спит, не дремлет такая душа, все ей любопытно, все интересно выпытать, да на себя примерить, да другим таким же, подарить, словно горсть алмазную.. Такую душу стены каменные, палатные, сотрут, умертвят... Бойся, Алешенька, того, и дари, душу то свою брызгами, да россыпью, не скупись, от того токмо радостно тебе будет, и век ты продлишь свой. Помяни мои слова, как меня не станет, ибо, думаю, истина в них, хоть и горькая, не лакричная, а ровно все же - с изюминкою, с привкусом, как многое в жизни этой.
7.
...Алексей не сразу на царевнино наставление ответствовал. Задумался зело крепко. А после, подняв голову к небу, рассмеялся, крепко ухватив запястье Натальино:
- Есть хочется, душа - тетушка, ох, зело хочется! Крендели я вспомнил с маками, да пряники имбирные, сладкие. Дух от них идет, нечто как от вас, забористый, голова кругом... Правду батюшка мне давеча говорил, не для терема вы царевна! Вам бы в земли заморские. Почто не захотели вы, голубушка родная, поехать с послами к принцу австрийскому? Уж и парсуна ваша ему послана была и письмо отписано? Я знаю, батюшка сказывал...
- Так то и я уж думала: улечу птицею за три морюшка, Алешенька, да не вышло! Сначала батюшка твой захворал люто, за ним я ходила и днем и ночью, от простуды - лихоманки выпаивала, а потом ты на моих руках оказался; а после - матушка моя смертно занедужила.. Пока я хворь, да смерть лютую от теремов царских отгоняла, да тебя, милый, пестовала, да грамоте учила, да матушку мою в горести оплакивала, послы иноземные и передумали. И иную невесту принцу тому далекому отыскали. А, может, и я чем не ко двору им пришлась, больно ученою показалась? Али - телом пышною. Говорят вот, вокруг, что австрияки то все худы, да востроносы, посмотрел на меня на парсуне мой жених, да и испугался, небось: где же я ему буду пара? Придавлю в дверях ненароком, а конфуз то превеликий и выйдет на весь мир крещеный! - Наталья рассмеялась заливисто, округло расставив руки, щеки ее пошли ямочками, но карие - золотистые глаза повлажнели, затуманились печалью летучею...
- Вовсе - то вы и не толсты, тетушка - голубушка! - горячась, возразил царственный племянник. - Красавица вы! И послу австрийскому вы зело понравились, я знаю, сам слышал. Должно, сами вы не захотели от нас уехать. Батюшка без вас тосковал бы, я - и подавно. Батюшку, ведаю, более всех вы любите. И индо - поболее меня! То ведь - верно?
- Да, всё то - верно! - Наталья помолчала с минуту, потом тихо добавила, словно жемчуг в воду роняя:
- А думал ли ты, Алешенька, что простору такого, как эта ширь морская али как поля подмосковные в Преображенском да Ильинском, не найдешь более нигде, хоть весь свет обойди! А душа то моя на просторе летать любит, крылышки расправив... Я птица вольная, не переучиться уже мне под мужний то взгляд да окрик. Батюшка твой верно сказывает: не для терема я царевна. И не неволил он меня к замужеству особо. Ведает, видно, что душе моей ровню трудно сыскать. И здесь, и за морем. И ведает он еще одно твердо: хоть коса - то у меня нескрученная, как Светлейший говорит, да только долю свою ни на что не променяю, ибо знаю всё в жизни этой: и любовь и горечь, и смерть, и радость. Полной чашею я в ней всё пила, и еще пью остатнее, и до самого ухода сладости этой медовой мне хватит. Ни о чем и умирая - не потужу, ибо путь мой был, как светлый ручеек тот, что мы с тобою в Азове видели, в лесочке, куда гулять ходили, помнишь? Я и в грусти великой всем улыбнуться старалась, а за это, Небеса, знаю, щедро дарят....
И ты, душа моя, не грусти, ибо жизнь твоя - высока, честна, и долгою она должна быть. Государю, отцу твоему - и в помощь и в помин, как придет на то час его! Ну, чего ты, чего, голубчик мой, не нужно вовсе, не хмурься! Это мне к слову пришлось, вдруг и минуты более не будет, сказать тебе про то? Вот и посмотри - ка ты, уже и бриг близко, сходни нам подают, давай - ка попроворнее чуток! Батюшка нас уж дожидается к ужину, а там и ассамблея вскорости, музыканты, гости понаедут, а мы и еще с тобою перьев не начистили! - Нежный, колокольцем, смех царевны эхом раскатился, рассыпался в волны балтийские, смягчая собою их серо - свинцовый блеск в предзакатном мареве...
8.
....И опять качнуло Наталью на волнах, в бездну колодезную уронило - сбросило, да только памяти - то там, в бездне той - вовсе не было, не ведалось, а все токмо - муть зеркальная, да рама серебряная, червленая, да кисть на малиновом бархате, золоченая, качалась. Матушкин подарок, зеркало, работы турецкой ли, венисской ли, обманка жизни ее голубиной, девичьей.....
Женской ли? Пожала пухлым плечом царевна, осыпалась легким облачком пудра с головы убранной затейливо и высоко, да цвет фиалковый на уста ее, на шею на оплечье... Да зазвенели в голове Натальи Алексеевны опять слова те, зело премудрые, пиита заморского, кельтского и пиктского, что по - иноземному читывала она легко так, будто родную азбуку - кириллицу, с листа:
"И я люблю тебя, как сорок тысяч братий
Любить не могут".....
9.
...Вензель свой затейливый, романовский, боярский, державный, поставила бы она под теми строками, сразу, не раздумывая, ибо знала, что права девица августейшая, написавшая строки те... И на века ими выдала она сердце свое, горячее, львиное, пылкое, дремоты сонной не знавшее, рассыпавшееся на алмазные пылиночки по строчкам - линейкам, по буквицам, литерам, титлам, велениям ее и творениям ее. И всем желаниям ее невысказанным, несбывшимся, а лишь выдохнутым в полутьме теремов и палат царских! Сыпалось сердце властительницы бриттов, должно быть, точно так же, как сей час сыпалось и Натальино: подобно фиалковым листочкам, пудре рисовой, сну летучему, теплому смертному, что накатывал на нее властно, по - коршуньи, до холода густого, летнего, июньского.. И не стала она удерживать его, отталкивать
Лишь зрак смородиново - черный, с золотою искрою, всё щурила, до последнего мига вглядываясь в даль зеркальную, с малиновою, золоченою кистью по краю, да руку сжимала в кулачок, словно горстка пылинок алмазных и там крыться еще могла, как подарение последнее.. Самой ли себе, другим ли? Она того не ведала. Иное, высокое, влекущее, открывалось ей? Но вот токмо была ли там - Память?
_____________
P.S. Царевна Наталья Алексеевна Романова умерла 18 июня 1716 года, в Санкт - Петербурге. Петр, брат ее, в то время находился за границей, но горе его по получении известия о кончине сестры, было велико и неутешно. Сестрицу державную" долго и тепло поминали словами добрыми в церквах и усадьбах московских и столичных, в монастырях российских и на богомольях. Пьесы, написанные ее рукою ("Цезарь Отон" "Хрисанф и Дария" " Стефанотокос"), шли на сцене Дворцового театра, созданного ею лично, до самой кончины Петра Великого. Теперь же содержание их прочно забыто, как и сам облик " не для терема царевны", сестры первого Императора Российского, незауряднейшей женщины, Августейшей девы семнадцатого столетия, того самого, что так теперь от нас " преславно, далеко, безумно и мудро"....
Примечания к тексту:
Библейский сюжет о царице Эсфирь, взят автором очерка в качестве возможного варианта одной из многочисленных пьес, написанных царевной Натальей Алексеевной для представления в домашнем театре. - Автор.
2 Завещанию – Автор.
3 Старинное название сосуда, в котором хранились коренья или лепестки засушенных трав и цветов, иногда - ароматические масла. Изготовлялось, очень искусно, в форме маленькой вазы с крышкой. - Автор.
4 Род мягкой подушки – валика во всю длину ложа. Подушки малого размера – думки - укладывались на покрывалах отдельно, горками. – Автор.
5 Название народов, давших начало нации британцев. Употреблялось в старину. – Автор.
6 С давних времен существовали (и существуют доселе!) версии того, что У. Шекспир на самом деле не являлся автором своих пьес. Самой аргументированной на сегодняшней день версией подлинного авторства классических произведений английской и мировой литературы является принадлежность их перу Елизаветы I Тюдор - великой королевы британской или - философским помыслам Ф. Бэкона, мыслителя и политика при ее Дворе. Автор очерка склоняется к версии о принадлежности пьес Шекспира женской руке. Сторонником этой теории являлась, кстати сказать, и А. А. Ахматова.
7 Род старинной музыкальной шкатулки. - Автор.
8 То есть, имеющая твердый, мужской ум. Впервые это выражение употребил А.С. Муравьев, воспитатель и родственник царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной, матери Петра Великого. – Автор.
9 Тетки Петра Первого, царевны Татьяна и Марфа Михайловны, сестры отца его, царя Алексея Михайловича. Жили при царских палатах на положении родственниц правящей фамилии. Имели большой авторитет в семействе бояр Романовых, и являлись поборницами старинных устоев. Царевна Татьяна Михайловна была крестной матерью Петра Великого - Автор.
10 Супруга Светлейшего князя и близкого друга Петра Великого, А. Д. Меньшикова. Царевна Наталья Алексеевна тщательно обучала княгиню Д. М. Меньшикову, а вместе с нею и будущую государыню, Екатерину Первую Алексеевну, придворному этикету и манерам. - Автор.
1 Слова подлинного письма царицы Евдокии Феодоровны мужу. Автор.
2 Старинная форма слова "любовник". Искаженное - от франц. - Автор.
3 В семнадцатом - восемнадцатом веке все женские роли на театральной сцене исполняли мужчины. - Автор.
4 Упоминание о рано умерших малолетних сыновьях Петра Первого от Евдокии Федоровны Лопухиной, Павле и Александре, имеется в трудах
В. Ключевского и Н. Костомарова. - Автор.
5 Известно, что Государь Петр Первый страдал эпилептическими припадками, развившимися с детства, в результате трагедии 1682 года. - стрелецкого бунта и казни Артамона Матвеева, происшедшей прямо на его глазах. Автор.
6 Сведения взяты из приходно - расходной книги Большого Дворца. В. О. Ключевский т.5, стр. 164. Личный архив автора статьи.
7 Книга, написанная царевной Натальей Алексеевной. В сжатой форме рассказывала о жизни великого полководца древности и его походах. - Автор.
8 Пьеса, написанная царевной Натальей под видом греческой трагедии, несколькими сюжетными линиями намекала на судьбу Е. Ф. Лопухиной, первой жене Петра Великого.
9 Индо - даже. Для создания определенного колорита и эмоциональной, достоверной окраски новеллы, автором употреблены в тексте ее старинные формы слов, соответствующие нормам произношения семнадцатого - восемнадцатого века. - автор.
20 То есть - птенец коршуна. - Автор
21. Князь А. Д. Меньшиков и граф П. А. Толстой питали скрытую и горячую антипатию к сыну и наследнику Петра Великого и, по некоторым сведениям современных историков, сфабриковали хитрый заговор, послуживший причиною ареста царевича и охлаждения его отношений с отцом - Государем.
22 Так, и в самом деле, назвали сына Петра Великого от Екатерины Первой, Петеньку, умершего в семилетнем возрасте, сводного брата Алексея Петровича. Но наследником престола неизменно оставался царевич Алексей. - Автор.
23. Данные о деятельности Петра Великого, о которой столь горячо здесь говорит царевна Наталья Алексеевна, взяты из известных очерков С. М. Соловьева по истории России и работ современных исследователей, например, исторических очерков Н. Л. Пушкаревой - Автор.
24 То есть - венецианской. - Автор.
________________________
Princess - Макаренко Светлана.
Член Международного Союза Писателей "Новый Современник".
17 - 30 марта 2007 года.
span style=
|
Королева на 9 дней |
Эта королева Англии, о которой большинство учебников истории даже не упоминает, была одной из самых образованных женщин своего времени.
Казнена в возрасте семнадцати лет.
|
Елизавета: от Золушки до королевы |
Елизавета родилась в полдень 7 сентября 1533 года в покоях Гринвичского дворца. Говорят, что с первых дней ее появления обстановка вокруг новорожденной была не слишком-то доброжелательной. Придворные шептались, что рождение дочери — Божья кара королю Генриху за разрыв с Римом. Кто-то невзлюбил принцессу и за то, что она — дочь Анны Болейн, «шлюхи Нэн», укравшей корону у законной королевы Екатерины Арагонской.
 Гольбейн. Портрет Генриха VIII. 1540 год
|
Во времена, когда больше младенцев умирало, чем выживало, Елизавета росла на удивление здоровой, румяной и не по годам сообразительной. Плакала она редко, зато прекрасно знала, как при помощи слез добиться у нянюшек желанного лакомства или игрушки. Конечно, «единственную» наследницу баловали и угождали всем ее желаниям. Во время дворцовых торжеств к трехлетней малышке выстраивалась целая очередь пэров, которые складывали у ее ног подношения. Елизавета в сшитом, как на взрослую, парчовом платье благодарила каждого, изящно приседая на французский манер. Уже тогда она приучалась вести себя, как подобает королеве.
Девочка навсегда запомнила страшный день 1 мая 1536 года. Прижав ее к себе, мать стояла на коленях перед отцом, выкрикивая жалкие оправдания... После этого Елизавета видела короля очень редко, а мать — больше никогда. На суде Анну обвинили в распутстве, после чего сразу распространились слухи, что Елизавета — не королевская дочь. В самом деле, худенькая рыжая девочка мало напоминала Генриха VIII, зато была весьма похожа на мать, а также на ее предполагаемого любовника — придворного музыканта Марка Смитона. Сам Генрих, похоже, не сомневался в своем отцовстве, но предпочел убрать с глаз долой ту, что напоминала о его позоре.
Елизавета по-прежнему жила в Хэтфилде под надзором «начальницы нянь» леди Брайан и управляющего Джона Шелтона. Генрих сократил расходы на содержание дочери, но распорядился воспитывать ее по-королевски — ведь она оставалась выгодным товаром для иностранных женихов. Осенью 1536-го у нее появилась новая гувернантка Кэтрин Эшли, которая заботилась не только о воспитании девочки, но и об образовании, обучая ее читать и писать по-английски и на латыни. Долгое время Кэт заменяла принцессе мать, и позже Елизавета вспоминала: «Она провела подле меня долгие годы и прилагала все усилия к тому, чтобы обучить меня знаниям и привить представления о чести… Мы теснее связаны с теми, кто нас воспитывает, чем с нашими родителями, ибо родители, следуя зову природы, производят нас на свет, а воспитатели учат жить в нем». Елизавету научили всему: вести себя за столом, танцевать, молиться и рукодельничать. Уже в шесть лет она подарила маленькому братику Эдуарду батистовую рубашку собственного изготовления.
Вообще-то у Елизаветы не было особых причин любить сына Джейн Сеймур, который закрывал ей дорогу к трону. Правда, сама королева Джейн обращалась с девочкой ласково, но вскоре после рождения сына она умерла. Потом промелькнули еще две королевы — так быстро, что Елизавета едва успела их заметить. Шестая и последняя супруга отца Екатерина Парр твердо решила относиться к королевским отпрыскам как к своим детям. Именно по ее просьбе Елизавета, Мария и Эдуард обосновались в королевском дворце. Старшая сестра ликовала — для нее это было приближением к желанной власти. А Елизавета тосковала по зеленым лугам и лесам Хэтфилда, по своей Кэт и по товарищу детских игр — Роберту Дадли, сыну одного из приближенных Генриха. Только с ним нелюдимая принцесса была откровенна и однажды сказала, что, насмотревшись на печальную участь отцовских жен, решила никогда не выходить замуж.
С 1543 года Елизавета обучалась наукам под руководством ученых профессоров Чика и Гриндела, к которым позже присоединился наставник принца Эдуарда Роджер Эшем. Все они были людьми глубоко верующими и одновременно гуманистами, отвергавшими фанатизм и нетерпимость предыдущей эпохи. Елизавета стала первой английской принцессой, воспитанной в духе Ренессанса. Прежде всего это означало изучение древних языков и античной культуры. К двенадцати годам она умела читать и говорить на пяти языках — английском, латинском, греческом, французском и итальянском. Ее таланты произвели впечатление даже на королевского антиквара Джона Лиланда, который, проверив знания девочки, пророчески восклицал: «Это чудесное дитя станет славой Англии!»
После смерти Генриха VIII в положении Елизаветы многое изменилось. Оставив дворец брату, она вместе с Марией переехала в особняк королевы в Челси, где вскоре появился новый хозяин — Екатерина Парр вышла замуж за адмирала Томаса Сеймура. Этот интриган играл важную роль при дворе своего племянника и не терял надежды закрепить ее браком с одной из принцесс. До женитьбы на Екатерине он безуспешно сватался к Марии, а потом добивался позволения жениться на ее сестре. Считая себя неотразимым кавалером, он начал откровенно приставать к своей падчерице. По утрам он врывался к Елизавете в спальню и принимался тормошить и щекотать юную принцессу, нимало не стесняясь присутствия служанок и верной Кэт. Понемногу девушка начала верить в чувства адмирала, но однажды Екатерина застала ее в объятиях мужа. Разыгрался скандал, и в апреле 1548-го Елизавета со своими слугами переехала в поместье Честнат.
На новом месте принцесса с усердием предалась учебе под руководством Эшема. В сентябре, за два дня до ее пятнадцатилетия, умерла от родов королева Екатерина. По Лондону разнеслись слухи, что адмирал, амбиции которого продолжали расти, вот-вот посватается к Елизавете, и даже Кэт считала это хорошей идеей. Многие думали, что Сеймур уже соблазнил принцессу, и именно это ускорило смерть его супруги. Похоже, рыжая чертовка пошла в свою развратницу-мать. Между тем Елизавета все сильнее укреплялась в своем отвращении к браку. Этому способствовало поведение Сеймура, который теперь лицемерно лил слезы над гробом жены, прибрав к рукам ее немалое состояние. Адмирал не скрывал своих притязаний на власть, и Елизавета жила в постоянном страхе того, что он просто вынудит ее выйти за него замуж. Конец наступил в марте 1549-го — Томас Сеймур был арестован и спустя неделю казнен. Елизавету тоже допрашивали на предмет участия в заговоре, но быстро оправдали.
Тем временем страну вновь охватило религиозное брожение, и обе принцессы не могли быть в стороне от него. Мария оставалась убежденной католичкой, а воспитанная в протестантском духе Елизавета все больше проявляла себя защитницей новой веры. Это противоречие стало явным, когда в июле 1553 года болезненный Эдуард умер. Корона досталась Марии, быстро восстановившей в Англии католические порядки. Елизавета выразила полную покорность сестре, однако испанские советники Марии убеждали, что доверять принцессе нельзя. Что, если она очарует какого-нибудь могущественного вельможу или даже иностранного государя и с его помощью захватит власть? Первое время Мария не особенно верила этим слухам, но заговор протестантов в марте 1554-го изменил ее мнение. Елизавету бросили в Тауэр, и ее жизнь спасли только унизительные просьбы о пощаде.
Принцессу сослали в захолустный Вудсток. В тамошнем сыром климате ее стали донимать болезни: лицо покрылось фурункулами, внезапные приступы гнева сменялись слезами. Кое-как пережив зиму, она вернулась в столицу: Филипп Испанский, ставший мужем Марии, решил безопасности ради держать Елизавету поближе ко двору. По слухам, у этого решения была и другая причина: Филипп поддался ее незаурядному обаянию.
Скоро Елизавета перебралась в любимый Хэтфилд, где вокруг нее стали собираться друзья — Кэт Эшли, казначей Перри, учитель Роджер Эшем. Все больше придворных и церковников приезжали сюда, покинув королевский дворец, где хозяйничали испанцы. К осени 1558-го, когда здоровье Марии резко ухудшилось, путь ее сестры к трону преграждали лишь два человека. Одним был Филипп Испанский. Другим — Реджинальд Поул, кардинал и архиепископ Кентерберийский, который был убежденным католиком и пользовался большим влиянием при дворе. Однако судьба продолжала хранить Елизавету:
16 ноября, когда Мария испустила последний вздох, Филипп оказался в Испании, а кардинал Поул сам лежал при смерти. В тот же день, ближе к полудню, в зале парламента Елизавета была провозглашена королевой Англии. Огромная толпа горожан, собравшаяся у мэрии, встретила это известие радостными криками.
Первым делом новая королева прекратила казни и преследования протестантов. Потом пришлось срочно одалживать у лондонских банкиров деньги для уплаты долгов: королевская казна оказалась пуста. Главным делом была коронация — сложный ритуал, призванный напомнить подданным о величии британской монархии. В ее преддверии Елизавета обновляла государственный аппарат, в который вошли как приближенные Эдуарда, так и старые друзья принцессы, включая казначея Перри. Главным советником королевы был назначен Уильям Сесил, ставший вскоре государственным секретарем и лордом Берли. Этот энергичный и трудолюбивый чиновник обладал редкостным умением примирять интересы враждующих дворцовых партий.
За годы правления сестры Елизавета в совершенстве овладела искусством плести интриги и ссорить между собой своих противников. Теперь она применила это умение для того, чтобы манипулировать своими приближенными и добиваться от них того, что ей нужно. Но добиваться повиновения оказалось нелегко: придворные относились к молодой королеве довольно фамильярно. Мало кто сомневался в том, что скоро она выйдет замуж и станет лишь тенью истинного монарха. Еще ни одна королева не правила Англией самостоятельно, и даже Мария быстро нашла себе соправителя. Неужели Елизавета найдет в себе смелость поступить иначе?
 Роберт Пик (?). Королевская процессия следует в Уайтхолл. Ок. 1580 года. (Фрагмент)
|
В январе 1559 года отшумела пышная коронация, после которой королева приходила в себя не одну неделю. Здесь было все: костюмированные шествия, военные парады, фейерверки. Поэты-самоучки читали стихи, где называли Елизавету «львицей Англии». От глаз придворных не укрылось, что рядом с виновницей торжества постоянно находился ее друг детства Роберт Дадли, ставший теперь главным конюшим. Этот статный красавец держал себя с королевой так раскованно, что мало кто сомневался в характере их отношений. Шокированные придворные и иностранные послы наблюдали, как Дадли с королевой по вечерам удаляются в опочивальню, закрывая за собой дверь. Елизавета, казалось, сознательно шокировала общество своим поведением. А верные люди доказывали ей, что молодой конюший ей не пара...
Но что бы ни творилось в личной жизни королевы, это никак не отражалось на ее политике. Сначала она была больше всего занята религиозными делами. Ее воцарение прибавило храбрости радикальным протестантам, которые по всей стране устраивали погромы в храмах и разбивали статуи святых. В 1559 году был принят Акт о церковном главенстве, восстановивший в Англии протестантскую веру. Испанские послы в гневе покинули Лондон. Место официального жениха Елизаветы, освобожденное королем Филиппом, занял Роберт Дадли, который вел себя как настоящий монарх. Оставалась одна преграда — его законная жена Эми Робсарт, но в сентябре 1560 года ее обнаружили мертвой у подножия лестницы. Ее муж с утра уехал на охоту вместе с королевой, предварительно отослав слуг.
 Граф Роберт Дадли
|
Некоторые историки предполагают, что из-за подорванного здоровья Елизавета была неспособна к деторождению и именно поэтому отказывалась выходить замуж. Другие видят причину этого решения в подсознательном страхе перед замужеством, воспитанном опытом неудачных браков отца. Третьи принимают на веру версию самой Елизаветы, которая уверяла, что не хочет выходить замуж за одного мужчину, поскольку она «замужем за всей Англией». Возможно, королева на самом деле старалась не допустить к власти ни одного из британских и особенно иностранных соискателей ее руки. Она желала править сама, резонно считая, что делает это не хуже монархов-мужчин. Ради любви к власти она отказалась от Дадли, которого решила женить на шотландской королеве Марии Стюарт. Шотландский посол доносил, что Елизавета «говорила о нем как о брате и лучшем друге, за которого она и сама была бы счастлива выйти, если бы не решила никогда не вступать в брак. Но уж коль скоро дала она себе слово остаться девственницей, то пусть он достанется королеве, ее сестре».
 Неизвестный художник. Королева Шотландии Мария Стюарт. 1560 год
|
Примирение Англии и Шотландии не состоялось — Мария Стюарт предпочла Дадли молодого лорда Дарнлея. За этим последовала череда драматических событий, которые в 1567 году заставили шотландскую королеву бежать в Англию, а потом привели ее в тюрьму в мрачном замке Тьютбери. У суровости, проявленной Елизаветой к своей «дражайшей сестре», были причины. Мария имела права на английский престол как правнучка Генриха VII и к тому же была правоверной католичкой, что надолго сделало ее имя знаменем противников Елизаветы. В ноябре 1569 года на севере Англии вспыхнуло восстание католиков, которые требовали возведения на трон Марии. Один заговор следовал за другим, и королеве пришлось забыть о милосердии. Но веревка и топор были бессильны, пока жила главная надежда заговорщиков — Мария Стюарт.
К политическому расчету примешивалась женская ревность. Мария была на девять лет моложе, обладала яркой красотой. Елизавета же болела, старела, и иностранные принцы все реже сватались к ней. Время бежало... Казалось, так недавно худенькая рыжая девочка бегала по хэтфилдскому парку вместе с Робом Дадли. Сейчас Дадли по-прежнему завидный жених, а она — сорокалетняя больная женщина, над которой за спиной потешаются дурочки-фрейлины. Ее рыжие кудри поредели, когда-то нежно-белая кожа покрылась красными пятнами. Королева обильно пудрилась, увешивала себя украшениями, придумывала еще более пышные фасоны платьев. За ней новую моду прилежно перенимали придворные, а потом и провинциальные щеголи. В «елизаветинскую эпоху» достигло апогея стремление украшать не только себя, но и все окружающее. Не случайно именно тогда зародился великий английский театр — Шекспир, Марло, Грин. В их пьесах кипели страсти, любовь побеждала смерть, и над всем царила тень великой королевы. Эдмунд Спенсер воспел ее в «Королеве фей» под именами божественной Глорианы и амазонки Бритомартис. Придворным тоже приходилось быть поэтами: чем старше делалась Елизавета, тем больше ей нравились пышные похвалы.
Уходили старые друзья, в том числе и Кэт Эшли, умершая в 1565 году. Вероломный Лестер посмел жениться и был отлучен от двора. Его сменили новые фавориты — юный граф Оксфордский Эдуард де Вир и адвокат Кристофер Хэттон, которого Елизавета ласково называла «барашком». Им обоим молва приписывала любовные отношения с королевой, хотя, скорее всего, дело ограничилось обычным флиртом. Любовь все чаще уступала политике, и место у трона занимали отважные авантюристы или ловкие шпионы. К числу последних принадлежал Фрэнсис Уолсингем, ставший в 1572 году государственным секретарем. Этот небогатый дворянин из Глостершира стал создателем английской секретной службы, эффективно раскрывавшей все заговоры врагов королевы.
В 1578 году объявился новый претендент на руку Елизаветы — брат французского короля, герцог Франциск Алансонский. Явившись в Лондон, он так галантно ухаживал за ней, что сердце Елизаветы растаяло. Она соглашалась на самые невероятные условия, например на объявление Франциска английским королем или на сохранение им католической веры. Поневоле кажется, что королева по-женски хваталась за последний шанс выйти замуж, предоставленный ей судьбой. А вот Алансон не спешил жениться: он прожил в Англии три года, выпрашивая у Елизаветы деньги на войну в Нидерландах. При этом галантный поклонник тратил казенные деньги не только на военные нужды, но и на услуги лондонских шлюх, одна из которых наградила его дурной болезнью. Состоялось бурное объяснение, и в феврале 1582-го герцог отплыл во Францию, чтобы спустя два года скончаться от дизентерии в военном лагере. Елизавета проводила его печальными стихами: ей казалось, что с ним уплывает последняя надежда на счастье.
Между тем Испания вела себя все более агрессивно. Она высаживала военные отряды в Ирландии для помощи местным католикам и готовилась к вторжению в саму Англию. Испанцы обладали мощным флотом, и Елизавета направила все средства казны на строительство новых кораблей. Она разрешила английским пиратам нападать на испанские корабли, плывущие из Америки с полными трюмами золота. На островах Карибского моря «джентльмены удачи» строили форты, над которыми развевался английский флаг: так закладывались основы великой колониальной империи. С легкой руки любимца Елизаветы Уолтера Рэли в Северной Америке в 1586 году была основана первая английская колония, названная Виргинией в честь королевы-девственницы.
Тем временем католики продолжали устраивать заговоры против королевы, и тайная полиция Уолсингема свирепствовала вовсю. На площадях регулярно появлялись новые виселицы, а на Лондонском мосту — колья с насаженными на них головами. Многие злоумышленники действовали от имени Марии Стюарт, и Уолсингем подстроил шотландской королеве западню, чтобы раз и навсегда избавиться от нее. Его агенты, внедрившись в ряды заговорщиков, упросили Марию подписать письменное согласие на убийство Елизаветы. Эту бумагу предъявили королеве, которая после долгих раздумий подписала смертный приговор сопернице. 8 февраля 1587 года Мария Стюарт была казнена в замке Фотерингей.
Если прежде враги королевы еще могли рассчитывать на внутренний переворот в Англии, то теперь у них осталась одна надежда — внешнее вторжение. Словно отвечая их чаяниям, Филипп II в марте 1587-го начал собирать в испанских портах громадную эскадру для похода на Англию. В состав Непобедимой армады входило около 130 кораблей, включая 27 больших галеонов, на борту которых размещалось 30 тысяч солдат и матросов. Англичане не смотрели на сбор испанских сил безучастно — уже через месяц отважный Дрейк устроил налет на Кадисскую бухту и уничтожил десятки кораблей будущей Армады и весь ее провиант. Однако приготовления шли своим чередом, и 12 июля 1588 года крупнейший в европейской истории парусный флот двинулся в путь.
В Англии ходили слухи, что враги собираются уничтожить все взрослое население страны, а младенцев передать на воспитание матерям-католичкам. Но англичане не замерли в ужасе: угроза вторжения, как не раз бывало в истории, вызвала у них мощный патриотический подъем. Во всех графствах собирались отряды ополчения. Добровольцев объединили в армию, которую возглавил граф Лестер. Елизавета лично инспектировала прибрежные форты, воодушевляя их защитников пылкими речами.
Тем временем об Армаде не было ни слуху, ни духу. Позже оказалось, что громадное скопление кораблей курсировало вдоль побережья, выискивая удобное место для высадки и не находя его. Английские корабли и бури попеременно наносили удары по испанцам, причинив им существенный урон. Так Армада добралась до Северной Шотландии, где у нее начали иссякать порох и провиант. Обогнув остров, эскадра направилась на юг, где попала в сильнейший шторм. Побережье Ирландии было усеяно обломками и трупами утонувших испанцев. На обратном пути английские моряки продолжали наносить врагу удары, и в конце сентября в Лиссабон вернулись жалкие остатки Армады — 54 корабля. По случаю победы королева велела отчеканить медаль с латинской надписью «Adflavit Deus et dissipati sunt» («Дунул Бог — и они рассеялись»). Победа была омрачена утратой графа Лестера, умершего в сентябре от лихорадки. Королева искренне оплакивала «милого Робина» — на протяжении многих лет они ссорились и мирились, оставаясь при этом близкими людьми.
При дворе, казалось, все шло по-прежнему. Елизавета так же раздавала пощечины служанкам, изобретала новые наряды и кокетничала с молодыми фаворитами, которые расточали ей комплименты. Однако за этим фасадом скрывалась напряженная работа по поддержанию в исправности государственного механизма, кряхтящего от перегрузок. Придворные и иностранные послы, оставившие мемуары, видели Елизавету на балах и приемах, но редко допускались в кабинет, где она не менее четырех часов ежедневно трудилась над бумагами. Силы ее убывали, а требующих разрешения вопросов становилось все больше.
Незадолго до смерти граф Лестер определил на придворную службу своего приемного сына — Роберта Девере. Этот красивый и храбрый юноша впервые оказался при дворе в 1587-м, когда ему было девятнадцать лет, и сразу обратил на себя внимание королевы. Елизавета всегда любила таких молодых людей, в которых пылкость воина сочеталась с поэтической душой. Долгое время Роберт воевал во Франции и Нидерландах, затем вернулся в Лондон и в 1593-м был назначен членом Королевского совета, получив вскоре титул графа Эссекса. Влияние его росло, и скоро отец и сын Сесилы, решив окоротить выскочку, принялись настраивать против него королеву.
Но было поздно — Елизавета влюбилась. Эссекс, как истинный поэт, осыпал свою государыню изысканными комплиментами. «Самая прекрасная, дорогая, великолепная госпожа! — писал он ей. — Пока Ваше Величество дарит меня правом говорить о своей любви, любовь эта остается главным моим, ни с чем не сравнимым богатством. Лишившись этого права, я сочту, что жизнь моя окончена, но любовь пребудет вовеки». Королева с удовольствием выслушивала эти комплименты и вела себя с новым обожателем так же вольно, как когда-то с Лестером. Но она уже не была юной влюбленной девицей и не собиралась чрезмерно возвышать своего фаворита.
В 1590-е годы Англию поразил жестокий неурожай. Целые графства голодали, но королевские служители взыскивали налоги до последнего цента. Война пожирала все больше средств, и сама королева была вынуждена продать на переплавку часть регалий своих предков. Государственная машина все чаще давала сбои. Царствование, начавшееся под лозунгами мира и справедливости, завершалось в обстановке войны и беззакония. Все больше людей желали, чтобы страной правила не старая королева, а энергичный молодой человек, и таким человеком мог быть только Эссекс. Похвала вскружила графу голову и подвигла на мятеж. С помощью друзей-гвардейцев он собирался захватить дворец и свергнуть королеву, но секретная служба вовремя узнала об этих планах. В феврале 1601-го Эссекс, узнав о провале заговора, призвал лондонскую чернь к восстанию, но за ним пошла лишь жалкая кучка сторонников. После короткого боя граф был схвачен и казнен 25 февраля.
За кризисом последовало затишье, в ходе которого придворные интенсивно искали преемника Елизаветы. Самым вероятным кандидатом был сын Марии Стюарт, шотландский король Яков VI, и английские лорды принялись обхаживать его так же, как саму Елизавету, когда ей предстояло сменить на троне сестру. Это раздражало королеву, заставляя ее повторять: «Мертва, но еще не погребена». «Я пережила свое время», &‐ говорила она с горечью. Итог своему царствованию она подвела в последней речи перед парламентом, произнесенной в Уайтхолле в октябре 1601 года. Тогда она сказала: «На том месте, что я сейчас занимаю, никогда не появится тот, кто более предан стране и ее гражданам, чем я, кто с такой же готовностью отдаст жизнь за ее безопасность и процветание. Жизнь и царствование имеют для меня цену только до тех пор, пока я служу благу народа».
В сентябре 1602 года королеве исполнилось 69 лет — возраст, до которого в то время доживали немногие. Она исхудала и с трудом стояла на ногах, но по привычке бодрилась — гуляла по Хэмптон-Кортскому парку. Во время рождественских праздников она простудилась и с тех пор уже не вставала: сидела в постели, опершись на подушки, и упорно отказывалась умирать. Доктора сумели остановить развитие болезни, но уже не могли вылечить состарившееся тело. Королева почти ничего не ела и не говорила ни с кем, общаясь при помощи жестов. 21 марта она уже не могла шевельнуть рукой, и только тогда слуги решились раздеть ее и уложить в постель. Вечером 23 марта она уснула, и утром из ее покоев вышел капеллан Парри со словами «Все кончено».
Даже своей смертью Елизавета «принесла пользу» Англии. С ее уходом на трон взошли шотландские Стюарты, что привело к объединению двух государств. Как водится, легенды о «доброй королеве Бесс» далеки от правды — она могла быть и жестокой, и несправедливой. Верно одно: Елизавета заботилась о величии своей страны и по праву стала Великой.
|
Вивьен Ли |
|
Мерлин Монро. Афоризмы |
Мэрлин Мноро : "Бриллианты — лучшие друзья девушек."
Простая девушка Норма Джин из Мексики, которая создала себя сама, заставив всех поверить, что джентльмены предпочитают именно блондинок.
Убегай, если хочешь, чтобы тебя любили.
У нас, женщин, есть только два оружия… Тушь для ресниц и слёзы, но мы не можем использовать оба одновременно.
Муж — это человек, который всегда забывает твой день рождения и никогда не упустит случая назвать твой возраст.
Голливуд — это то место, где вам платят тысячу долларов за поцелуй и пятьдесят центов за вашу душу. Я знаю это, потому что отклоняла первое неоднократно и протягивала руку для пятидесяти центов.
Нет женщин, не любящих духи, есть женщины, не нашедшие свой запах…
Мужья, как правило, хороши в постели, когда изменяют женам.
|
Последняя фаворитка короля |
|
Умереть в Версале |
«Никто не может в полной мере оценить то, что сделали для Франции женщины», — утверждал писатель и философ-просветитель Бернар Ле Бовье де Фонтенель. А тому, кто прожил на свете ровно 100 лет и был свидетелем превращения этого государства в самое авторитетное и просвещенное в Европе, можно доверять. Несомненно и то, что, воздавая должное слабой половине Франции, де Фонтенель имел в виду и знаменитую маркизу, вынудившую политиков всерьез рассуждать об эпохе Помпадур.
Ф.Буше. Мадам де Помпадур
|
