На фоне включенного телевизора, постоянно демонстрирующего нам роскошь дольче виты и голубой блеск звезд рублевской эстрады, на фоне вечных рассказов по ОРТРТРТВЦНТВ о том как удваивается наш ВВП благодаря сверхприбылям с продажи нашей  нефти и о том как под предводительством мудрой команды мы процветаем, богатеем и живем все лучше и веселее - на фоне всего этого я совершенно забыл, что есть в России такие места где всей этой дряни просто нет по причине отсутствия ТВ и электричества. Несмотря на все Медведовы распинания про всеповальную интернетизацию отдаленных зимников, остаются ещё целые регионы где ни  тв, ни радио, ни мобильной связи, да и вообще ничего. Про один такой регион и хочется поведать - Свердловская область, севернее Екатеринбурга. В этой статье в газете "Гудок" местами встречаются неточности, но она помоему весьма неплохо передает настроение этой русской тоски. И честно говоря у меня был некоторый шок, когда я узнал что эта статья типичная для 90х годов вышла в начале 2007го. Для наглядности буду сопровождать иллюстрациями.

Узкоколейные дороги в России – это, конечно, дремучее прошлое. И хотя сегодня по этим дорогам кое-где ещё доставляют к крупным станциям либо лес, либо уголь, по большому счету они – анахронизм. Нынешние узкоколейки интересны разве что любителям старины, создающим сайты о поросших мхом колеях. Да туристам-иностранцам, мечтающим увидеть этот рашн-крейзи путь.

Впрочем, есть еще место в Свердловской области, где узкоколейка – вовсе не музейный раритет и не предмет для умиления. Эта дорога для жителей таежных деревень – единственная связь хоть с какой-нибудь цивилизацией. И пассажирский узкоколейный поезд, надрываясь и кашляя, пыхтит по ней и сегодня. И ничего, что длина маршрута – 260 километров. А скорость движения – не более 20км/час. Люди рады и этому.

 

Услуги железнодорожного транспорта.

 В славном городе Алапаевске кассирша выдала мне какую-то картонки и пожелала счастливого пути. Картонка оказалась билетом на поезд Алапаевск – Санкино. Такие билеты я видел в далеком детстве, да и то в черно-белом кино. Впрочем, в этих местах все словно из 60-х годов минувшего века. И время тут будто силком заставили остановиться.

билеты алапаевской ужд

В местном буфете мне налили кофе из старинного бронзового кофейника. Жители выражались словами, которые даже в словаре Даля помечены, как «устар», а дорожные продавщицы пирожков, орущие круче, чем полковники на параде, матерились так дивно, что любому специалисту по изящной словесности из Института имени академика Виноградова дали бы огромную фору.

«Поезд Алапаевск – Санкино отправится со станции в 19 часов 30 минут, - объявил висевший рупор обиженным женским голосом. И чуть мягче добавил:- А ты, Валя, приходи чай пить».

- И чтоб два раза не вставать – за милых дам, за милых дам, - ржал под рупором изрядно усугубивший старик в бобровой шапке.

станция Алапаевск АУЖД. Посадочная платформа.

Поданный к сиротливому фонарю узкоколейный поезд поражал наповал. Веселее составов я в жизни не видел. Каждый его вагон был разного цвета и размалеван, будто борт хоккейной коробки. «Берегите лес!» - кричали с одного борта аршинные буквы. И курильщики почему то тушили о каблуки папироски. «Пользуйтесь услугами железнодорожного транспорта», - ненавязчиво гласил второй. И толпа хваталась за рюкзаки, узлы и баулы. Всего вагонов было семь. Я влез в тот, на котором было выведено: «Урал – опора России».

В вагоне тускло горел свет. Пахло углем и почему-то мочеными яблоками. Я сидел возле окна и в который раз удивлялся билету.

- А знаешь, как УЖД расшифровывается? – перехватил мой взгляд сидевший напротив солдат.

- Ну и…?

- Ужасная железная дорога, - саркастически скривил рот он.

- Это почему же?

- А ты залезь на верхнюю полку – поймешь, и вожделенно уставился на мои сигареты.

интерьер плацкартного узкоколейного вагона

интерьер обычного, "жесткого" вагона УЖД. Печка буржуйка в салоне не дает пассажирам замерзнуть в 6 часовом пути

Вагон на поворотах и в самом деле кидало так, что с полки слетали газеты. Свет периодически гас, и в поезде воцарялась кромешная темнота.

- Скоро все накроется, - не жуя, глотал мои бутерброды солдат. – Работать сюда никто не идет. Да и не кому. Ну сколько ещё? Лет пять от силы. А потом всё, хана.

- А ты то куда едешь? – спросил я его.

Солдат замялся, вытер тыльной стороной ладони рот и сказал :

- Да девушка у меня там.

Чуть подумав, уточнил:

- В Свердловске год назад познакомился. Красивая – жуть. Но муж у ней сумасшедший. Без башни вообще.

И солдат со смехом рассказал, как этот муж застукал их целующимися за стогом. Схватил стоявшие тут же вилы и, не раздумывая, метнул как копье. Он показал шрам на ладони, ухмыльнулся:

- А я, дурак, рукой хотел поймать.

- А сейчас то чего тащишься? Мало тебе что ли? Или забирай ее и увози из этой тайги.

- Да разве увезешь? Она и его любит. И меня. Письма знаешь какие пишет!

- Так он же убьет вас.

- А пусть попробует, злобно оскалившись, сплюнул себе под ноги солдат.

 

Горячие точки уральской тайги.

 

станция Гаранинка

За окном тянулась тайга. Темные ели стояли, вытянувшись вдоль дороги, как новобранцы на плацу. И ни огонечка нигде, ни просвета. Где-то через час поезд остановился, и сквозь расписанное морозом стекло стали слышны гвалт и ржание лошадей. Люди в тулупах загружали в поезд какие то мешки. Отправляли родственникам овес в Калач.

Калач, Березовка, Мураткино, Санкино. Когда-то все эти деревни «кормились» лесом. Сейчас лесозаготовительные предприятия не то чтобы загнулись, а стали частными. Понаехали чужие, и деревенский люд остался не у дел. А работать больше негде. Впрочем, и народу в деревнях почти не осталось. Кто-то спился, кто-то в город подался. Остались в основном те, кому ехать некуда.

В большинстве здешних деревень нет ни света, ни связи, ни врача. Не говоря уж о радио и телевидении.

- Березовка и Гаранинка у нас вообще считаются «горячими точками», - говорил мне другой попутчик, житель деревни Санкино Владимир Левченко.

- Без милиции туда лучше не соваться. Себе дороже. Люди сатанеют от безделья. Работать негде. Так они и подворьем заниматься не хотят. Деревня на деревню войной ходит. Знаешь, как в фильма про Древнюю Русь. Штакетник из забора выламывают, глаза бешенные и вперед. А еще у них тут забава такая есть…Стекла у поезда бить на ходу. Ладно, бы пацаны были. Нет, взрослые мужики берут камень и как запулят! Единственная связь с цивилизацией, как ты говоришь. А им хоть бы хрен. Так что будешь проезжать эти деревни – пригнись, сказал он, уже выходя…

Но в этот вечер, видно, у аборигенов нашлись дела повеселее. И окна нашего поезда остались целы. А может, надпись «Урал – опора России» сыграла свою роль…**(на самом деле Березовка и Гаранинка находятся на ответвлениях от линии Алапаевск - Санкино, так что автор статьи их и не проезжал и не мог проезжать- прим.deez)

Или «пользуйтесь услугами железнодорожного транспорта

В соседнем вагоне ехал целый цыганский табор. Три женщины и детей не счесть.

- Эай, маладой, дай погадаю. Радость тебе будет, удача будет, - приставала ко мне молодая цыганка. Чумазый мальчишка стрелял в меня из игрушечного пистолета.

- Вы-то куда едете? – поразился я. – Там же вам и поживиться нечем.

- Э-э-э, не скажи, - заправляла в шаль выбившиеся масляные локоны цыганка.

- Там на конечной станции, в Санкино, народ праздника хочет. Мы его для них устраиваем.

- По поводу чего праздник-то?

- Этот поезд для них – единственная радость в жизни. Вот ты в кино в городе ходишь? А они – поезд встречать. Больше некуда ходить. И никто так не умеет поезда встречать…

В 2 ночи поезд прибыл к конечному своему пункту – деревни Санкино. На станции и в самом деле было полно народу. Люди жгли костры, пели, прыгали через огонь. Чуть поодаль, в темноте стояли два мотоцикла «Урал» и вилял хвостом привязанный к люльке пес.

Цыгане высыпали в толпу. И началось. Нечто невообразимое, как танцы шаманов.

 
станция Санкино

Мотодрезина «Беда» и буржуй Серега.

 

Я подошел к одному мужику, который вглядывался в толпу, видимо, кого-то искал. Представился. Спросил, где тут можно переночевать.

- Ко мне пойдешь, спокойно отреагировал он.

- Щас только Федьку найду, - сказал так, будто я знал давно и Федьку, и его. – Он мне картечи должен из городу привезть и пороху. Кабан пошел, а я с дробью хожу. Смех один.

Отыскав Федора и забрав у него пакет с надписью «Жизнь, как кока-кола», мы идем по темной деревне. Деревня спит, лишь кое-где перекликаются первые петухи.

- А у меня, видишь, как вышло. Брат в Свердловске жил, майор уже тогда был. А я в Ставрополе-на-Волге. Когда ГЭС Тольяттинскую запустили, наш город оказался под водой. Брат мне и пишет: приезжай да приезжай. Чего ты там, в Тольятти этом, будешь прозябать? А тут деньги неплохие были. Я приехал. Женился. С женой сюда перебрался. Лес валил – у-у-у. А че, молодой был, дури-то много. А сейчас вот на песни.

В этих местах пенсионеры – часто единственные в деревне, кто видит «живые деньги». Хотя по большому счету и им-то, живущим грибами, ягодами и приусадебным хозяйством, они вроде как ни к чему. Но школы есть далеко не в каждом селе – учеников не набирается. Поэтому, чтоб отправить внуков в интернат на проживание, нужны деньги.

- Иногда, бывает, образование впрямую зависит от того, есть в семье пенсионер или нет, - говорит Николай Степанович, отряхивая в сенях от снега валенки. – Вот у нас через два дома семья проживает. Мать с отцом пьют. Нигде не работают. И только от деда с бабкой зависит, получит их Санька среднее образование. Так что помирать им никак нельзя.

Мы прошли в дом. Николай Степанович познакомил меня с женой Валентиной Яковлевной. Попросил собрать что-нибудь на стол. Я вытащил из рюкзака консервы.

- Ну, конечно, - продолжал Николай Степанович, - кто восьмилетку заканчивает – сразу отсюда уезжает. Немедленно и навсегда. Вон Любка-соседка стала в Алапаевске в лицей поступать. Ну, училище по-нашему. А они как увидели, где училась, даже оценки глядеть не стали. Иди, говорят, отсюда девочка. Чему тебя в твоей деревне научили…Такая вот планида.

Следующим утром Николай Степанович показывал мне деревню. Почерневшие от морозов приземистые избы. Запах дыма из печей. Еще одна достопримечательность Санкина – рельсы прямо по улице. Вместо мотоциклов и автомобилей здешние жители используют мотодрезины, которые отчего-то зовут «пионерками».

рельсы к гаражу с "пионеркой"

- А сейчас можно на такой дрезине прокатиться? – спрашиваю провожатого.

- Это надо к Сереге зайти.

У Сереги, хозяина трех свиноматок и одного хряка, самый красивый в деревне дом. Дизельный генератор, а значит – свет, телевизор и спутниковая антенна. Местные считают его буржуем, потому что не пьет, в лужах не валяется и продает «коммерсантам» мясо.

Иногда по ночам аборигены воруют у Сереги из генератора солярку, два раза ломали сам генератор. Но он держится.

- Зачем? – спрашиваю.

- Давно бы в город махнули и горя не знали.

- А затем, что родители мои тут на кладбище. И я здесь рос. Может, звучит слезоточиво, но здесь моя родина.

"Пионерка"

Мы мчимся с Серегой на дрезине по его родине. На поворотах дрезину кидает, как трамвай. Страшно. Держаться не за что. Но минут через пять привыкаешь и уже начинаешь видеть, что происходит вокруг : ощущение, будто едешь на санках с горы. Искристый снег, слетающий с елей, тает на лице.

- Еще эту технику здесь называют «бедой». Потому что по пьяни бьются на них часто, - кричит Сергей сквозь треск двигателя от мотоцикла.

 

Луч света деревни Санкино

Сергей же познакомил меня с почтальоном Володей. Помимо писем, пенсий и газет Володя разносит, как он сам говорит, «ренессанс». Рассказывает обывателям о структуре мира, о смысле жизни. Травит байки, анекдоты.

- Меня тут многие сумасшедшим считают, - это он говорит, когда мы идем к его дому: - Но мне нравится другое слово – «чудак». Времени у меня свободного много. Вот я и читаю книги разные, расширяю кругозор. Чтоб потом передать кругозор людям. Чтоб они поняли, в какой замечательной, богатой своими традициями стране мы живем.

- И что? Понимают?

- Ну-у, - тянет он. – Не все. Но прогресс виден. Люди книжки у меня просят.

- А ты расскажи, как Виталька Гаранин у тебя книжку просил, просил, а когда ты ее принес, взяли и искурил, - смеется Николай Степаныч.

- Ну, это мелочи, - отмахивается почтальон. – Так сказать, издержки производства.

- А писем-то много пишут? – отряхиваю я ботинки в его чулане.

- Да, много, - оживился Володя. – здесь же ни один мобильный не берет. Вот и пишут. Несешь и думаешь – целые жизни тут в моей сумке.

Он ставит чайник на плиту в своем холостяцком доме. На стене гитара, репродукции Поленова, Левитана.

- А если дорога загнется? Поезд перестанет ходить, - пытаю его я. – Как тогда то жить?

- Но ведь пока-то ходят, - вглянул он на меня хитро. – Вот когда заглохнет все, тогда чего-нибудь придумаем. Сейчас-то чего голову забивать? А народ у нас башковитый. Вот, бывает, человек месяцами напролет пьет, а когда наступает время работы – вкалывает до помутнения в глазах.

Нешибко трезвые обитатели Санкино

Михалыч, футбол и недоеная коза

 

«Михалыч – трех медведей убил», - рассказывают о нем на станции. А он вечно уточняет: «Одного – кулаком». Но, говорят, врет. Охотником Михалыч слывет все больше по зайцам. Увидев заячий след, он почище донцовых-марининых может выдать тебе такой детектив. С невероятными скидками, погоней, кровью. Голова кругом пойдет, дух захватит.

В избе его просторно. Старое трюмо, диван. По стенам в самодельных рамках фотокарточки. Фонарь «летучая мышь». Оленьи рога. А в печке гудит, шумит огонь, булькает варево.

Возле шестка с чугунами возится жена Татьяна.

Вообще-то Михалыч – мужик искренний, кряжистый. Чем-то напоминает советский трактор «Беларусь». Все в его руках горит, спорится. Если уж, говорят, возьмется стога метать, то без удержу. Словно кого-то обогнать хочет, соревнуется. Зачем? Не знает. Такой характер. Если уж возьмется пить, то пьет напропалую, неделями. Становится черным как грек. А спроси его : «Чего случилось-то?» скажет «Ничего вроде. А че должно случиться?»

Жену свою Михалыч зовет нежно – «радость» и «сладость». А в пьяном угаре рвет на сее рубаху, как гармонь, орет, что она ему всю жизнь загубила, и вонзает в дубовую дверь с размаху кинжал. Такой характер.

- Насчет дороги я так думаю, - сказал он, когда мы вышли на воздух покурить.

- Газеты вон пишут, что в Москве места мало становиться для бизнеса. Многие предприятия щас в деревня переносить будут. Может, когда и до нас очередь дойдет. Потерпеть маленько надо. Поди, какой-нибудь лесоперерабатывающий завод построят. Глядишь, под это и рельсы новые проложат. А? Так что ты передай  там, в правительстве : мы тут блохам не поддаемся. Чешемся.

Татьяна собрала на стол. Бутылка запотевшего самогона, огурцы, соленья, сало. Жареная в печке прямо целиком картошка.

- Со свиданьицем.

Чокнулись – выпили. И еще раз. В дверь постучали.

-А у нас все дома, крикнул уже раскрасневшийся Михалыч.

На пороге стоял мужик. Как потом выяснилось, Николай – сват Михалыча.

- А я смотрю, у вас свет в избе, дай, думаю, зайду. Метелища-то какая. Я там, у околицы, застрял, елки-палки. Думал, сам справлюсь. Но – хрен.

Ты выпей, - крикнул Михалыч и налил стакан.

- Не, не. Даже и не уговаривай. Надо еще курам дать, свиней накормить.

- Че ты как красна девка. Щас и «козла» твоего вытолкаем, и свиней накормим.

Николай, щуплый, но жилистый мужик, взял стакан, быстро прокинул его в рот, нюхнул кусочек сала и положил обратно.

Мы оделись и вышли. Дорогой Михалыч со смехом рассказывал, кто я и зачем приехал. Сват глянул на меня, как на блаженного, но ничего не сказал. Его «беду» вытолкали быстро. Он загнал ее в гараж возле добротного пятистенного дома. Ежась и потирая ладони, шмыгнул в погреб, достал огурцов, копченого сала.

У Николая дома – никого. Жена ушла к соседке. И мы уселись. Чокнулись – выпили. Речь, естественно, зашла о Государственной думе. Затем Николай нехорошо отозвался о Киркорове и загоревал о футболе.

- Да ну их, - сказал Николай. – тоже мне, игроки. Я думаю так : не приучен русский человек  деньгам. Немцы приучены, англичане приучены. А наши – нет. Это такой психический фактор.

- Психологический, - уточнил я.

- Я и говорю. Психический. В советское время все были равны. Зарплата – тоже. У спортсменов, так вообще гроши были. Теперь вишь, они миллионеры. В чемпионате России пешком ходят, а деньги гребут лопатной. Они считают, ну зачем упираться, когда все так и есть. Они теперь топ...эти…как их?

- Модели, - уточник Михалыч.

- А им нужна белка и свисток.

- Тогда уж кнут и пряник, - говорю.

- И я об этом. Когда этого нет – мы загибаемся. Я думаю, раз нет сборной – так и нечего пальцы гнуть. Вот сборная Зимбабве не играет же в хоккей и нам нечего. А ты говоришь : деревня, деревня.

-Да ладно, Кольк, че ты завелся-то? Че у те так коза-то орет, а? – интересуется Михалыч.

- Да ее доить надо, а Вальки все нет! Где, мать ее, шляется!

- Ну так иди и подои.

- Да ты че! Мне больше делать, штоль, нечего! Вон у нас журналист больно умный. Три «ЗИЛа», небось, книжек прочитал. Поди, и козу подоишь? – обратился он ко мне издевательски. – Хоть знаешь, откуда в магазинах молоко-то берется? -  У мужиков загорелись глаза. Звякнула ведро в сенях. Суета какая-то возникла.

- Идем, - махнули они головами.

Вошли в сарай. Щелкнул выключатель. И я увидел козу. Она надменно чего-то жевала и вовсе не глядела в мою сторону. Николай протянул мне маленькую скамейку.

- Только она лягачая. Прошлой осенью оставили ее на ночь на приколе. Волк приходил, она его так саданула, он и околел, - подбодрил меня Николай.

Коза все так же жует и косится. Я с испугу надаиваю чуть ли не полведра.

За калиткой меня встречают совсем не как героя. Мужики говорят, что это, мол, вообще-то бабье дело. У меня же ощущение будто прыгнул с парашютом.

Станция Санкино

Из Санкина я уезжал через день. Рюкзак мой заметно потяжелел. Банка маринованных грибов, козье молоко в бутылке – «сам надоил, сам и пей», шмат сала. Люди искренне обижались, когда я от угощений этих отказывался. Отпустить гостя просто так они не могут. Возвращался  в Алапаевск я тем же поездом. И провожали его так же празднично, как и три дня назад встречали. Мужики стояли за окном и друг на другом подтрунивали, толкались. Как дети. Я открыл окно.

- Приезжай ещё! – орали они. – На медведя сходим.

- Я трех штук убил, - силясь перекричать тепловозный гудок, смеялся Михалыч. И уточнил : - Одного – кулаком.

Мужики смеялись тоже:

- Все врет!

 

Владимир Липилин

«Гудок»

12 января 2007

фотографии натырил безовсякого на то разрешения вот здесь

http://sbchf.narod.ru

http://af1461.livejournal.com       

http://skamera.narod.ru