Уже начато новое чтение, а Медея всё не отпускает, ждёт моей рефлексии. Ради неё, можно сказать, и бралась за книгу второй раз. При первом знакомстве было столько слёз и переживаний, что бросила, чтобы не разорвало. Но успела обрести уважение к персонажу и его автору. Мне сосватала "Медею" девочка, чей образ перекликался со строчками, и прочесть роман до конца захотелось, в том числе, из-за моих прямых ассоциаций с этой девочкой.
Так, захватив с собой своё уважение, тот образ и память о прежней тяжести, вступила на тропку к медеиному дому вместе с её многочисленными рыжими племянниками. Первые главы в качестве самозащиты держала на уме заклинание "Мне не тяжело". То ли оно подействовало, то ли я привыкла, то ли изменилась за несколько лет, но читать стало спокойнее даже самое большое, глубокое и вечное.
Как бы рассказать? Начинать ли с благодарности автору за знакомство с Медеей? За полную сопричастность действию в книге? За встреченных на страницах Окуджаву, Шуберта и Вельде? За стёганое одеяло сюжетов: о крымских евреях, татарах, греках и русских, о советском спорте и церковной дисциплине, о театре и цирке, об историках и медиках, о муравьях и растениях? Всё так, и всего не достаточно. Будто прав оказался уходящий Самоня: слов не может хватать для передачи мыслей. И любая бумажная рефлексия будет не полной.
Неожиданным подарком развернулись мысли Медеи о родне, её записки в вербное воскресенье "о здравии" и "об упокоении". Будучи простыми и понятными любому, они составляют мучительную истину для генеалога, собирающего род воедино.
Медея вошла в твою голову, как глыба вокруг остальных слов и мыслей, как земля под всем и как живой человек, словно моя бабушка. И говорит тебе. Медея пустила тебя в свой дом, но не дожила до последней страницы, как многие ею упомянутые. И тебе остаётся лишь выбрать своё место в медеином мироздании, как ровеснику или младшему, как чужому или близкому, и забыть или запомнить свою греческую бабушку. Не надо менять для этого своих убеждений, не надо сворачивать со своего пути. Только придёт миг, и ты подойдёшь к её знакомой калитке, наберёшь с утра воды в её колодце и долго-долго просидишь на её кухне, говоря с ней о своей жизни. И твой мир станет частью её мироздания.
Пусть не будет тебе легко, но ты прочти. Лёгкость придёт на излёте романа, когда все слова будут сказаны, когда останешься ты - и Понт Евксинский, и тишина твоей памяти о "Медее и её детях".