да. я сделала это. я закончила. я умняшка. я дописала Джедайские сказки. Фак. Все. Граничное условие выполнено. Пора писать свое.

 за последнюю неделю я поняла целый массив новых данных о себе. Новые данные оказались, ну, если совсем мягко говоря, то не слишком хорошими.

За последний год я нажила себе очередное ведрышко комплексов, развила такой "шифровальный" аппарат, что только диву даваться можно, да еще и получила в придачу ко всем этим прелестям явно эмоционально неустойчивый характер. Дальше, что называется, больше. Жаль, конечно, потому что по большому счету получается обидно - из той самой сначала думающей мозгами (с) по словам бати, я начинаю превращаться в что-то истеричное, что-то, что не способно трезво оценивать окружающий мир, слишком много не свойственных, да и не нужных мне эмоций. Нет, я легко возвращаю себя в первичное состояние - эмоции они внешние, они не то чтобы не мои - нет, они-то как раз мои, я от них не открещиваюсь, но принадлежат они однозначно внешнему слою, живущему в мире-здесь-и-сейчас и это не может меня не раздражать. Да, вот пожалуй чувство последнего времени "раздражение" и "недовольство". Собой, окружающими - не суть важно. Просто его стало многовато. Было хорошего. Много хорошего от пятницы до пятницы. Очень много хорошего. И я в очередной раз не знаю, куда за это ударит.

Меня бесит, что я отдалилась от людей. Сейчас меня это действительно напрягает. Я опять теряюсь. Не хочу. Или хочу?

Темное с лимончиком - это райский напиток. Сейчас предстоит такая куча работы, что хочется то ли пойти и застрелится, то ли "случайно" сделать какое-то горе системе. Но, я ответственная личность. Это я занимаюсь самоубеждением, чтобы хоть как-то, хоть на что-то себя смотивировать, потому что сложно избавится от апатии. Мне надо зажечь в себе что-то новое. Что-то свое, а не внешнее, иначе я скоро просто сойду с ума. Я могу сказать о том, что у меня каждодневная, изнуряющая, почти не прекращающаяся паранойя, опять же, мотивированная моими собственными тупыми шифрами. Настолько я еще никогда не шифровала. Меня раздражает собственная двуличность. Но двуличность в смысле - одна сторона меня очень сильно хочет жить. Просто, я бы сказала, жить и радоваться. Ну там, знаете ли, классический набор желаний (фи!). А вот вторая. Оная самая фи. Хотя нет, не фи. Вторую я очень люблю. Вот этого просто обычного там жить она не хочет. Вообще. И я не знаю, как их примирить. Не знаю, как найти между ними компромисс - первая со второй мешаются друг у друга под ногами, портят нервы и тому подобное (да, может быть, это психически не здорово, но как есть, по фиг в принципе-то). Вот если бы можно было как-то эту жизнерадостную штуку вышибить из себя, было бы хорошо. С одной стороны. С другой - немножко пугает вариант оказаться в результате тем, что не видит смысла в жизни. Даже не так. Не смысла в жизни, а которое осознает бесцельность и бесполезность существования не только себя, но и всего остального в целом, через это конечно уже было пройдено и по результатам выясняется, что вот в общем-то без первой (второй, в любом порядке) составляющей из этого состояния не выйти. И это плохо. В любом случае, это порождает оную самую проблему выбора - когда все, что не выберешь, является неправильным.

Хотя, ладно. Возможно, из-за пятницы. У нас с этим днем недели бывают разногласия. А еще - плеткой что ли. Чтобы не ленилась.

 

 

 а ночью, когда становится холодно, мне просто хотелось, чтобы. Вру. мне хотелось пулемет. Или автомат. 

И чтобы можно было покричать в голос.

И. И. И. много других и.

тысяча других.

Миллион. Холодно. Слишком холодно.

А там, подо льдом, лежит замерзший мир. - перефразирую Сапковского. Не помню оригинала. Лень искать.

Проспала две пары. Потому что до четырех или пяти было трудно дышать. Потому что вталкивала воздух в легкие сознательно.Потому что нельзя никого жалеть. Сострадать. Сочувствовать. Нет эмоций. Только безграничные пространства льда.

Я соврала, дорогой друг. Я не хочу в красочный мир. Мне удобно в том, ледяном. Где холодно и спокойно.

 

....
название каг бе символизирует.

 Tribute to Nautilus Pompilius "Золотое пятно"

Смертники

По вене иглой пускаешь свои бумажные самолеты,
Когда за окном октябрь - а в венах опять май.
Не поняты, мы никогда и никем не поняты.
Замолчи, а теперь - выбирай.
И тогда будет ночь и камера - узкая каменная кишка,
Фигура в дверях - медное извание, птица в клетке,
Опять - глаза в глаза, и без слов, в ожидании конца - 
Обними меня. Молча. Молча прикрой времени метки.
На твоем теле - опять февраль. Предрасстрельное,
То, что останется для других обычным "перед рассветом"
А нам, а что нам. Нам хоть досталось отдельное
Право на смерть.

 ....

спасибо. добили. ничего нет. холодно настолько, что уже плевать. 

цветы. я хочу море цветов. белых. утонуть в них. 

 да. прочитав пару постов одной хорошей мадам. я поняла, что со мной. разочарование. глобальное.

я действительно разочарована. Практически всем.

апатия+оное разочарование. зато я почти перестала срываться на людей. срываюсь опять на себя. за свое собственное "не". во всем остальном. я тихий. мирный. спокойный.

просто надо больше пить. очень хочется плакать. но уже как-то и не получается. все разочаровательно.

 Крохотная кухонька в доме хрущевской застройки. Ремонт собственно кухни тоже не блестит новизной – видно, что какую-то ухоженность стараются сохранить – потолок подбеливают,  обои подклеивают, но на этом и все. Под потолком крутиться, разгоняя волны горячего летнего воздуха и клубы дыма, вентилятор. На улице совсем не июльская хмарь – если не обращать внимания н температуру воздуха., то можно было бы сказать, что на дворе октябрь. Но нет. Лампочка освещает творящийся на кухне бардак – баночку из под шпрот, доверху заполненную сигаретными бычками, посуду с застывшими остатками пищи, залапанные рюмки и полупустую пластиковую бутылку с мутноватой жидкостью. Было видно, что тут пьют уже не первые сутки На подоконнике сидела Туча, в некогда белой майке и коротких шортах, не скрывающих потрясающей красоты ее длинных, стройных ног. Туча с крайне философским видом уже в третий раз поднимала рюмку, принюхивалась, но выпить никак не решалась.  Самогон был крепкий, а годы уже не те, чтобы третьи сутки подряд пить. Создавалось впечатление, что самогон Туча собирается вынюхать, периодически закуривая крепкими сигаретами, от которых глаза слезились, а на языке оставалась неприятная горечь.

Ее подопечная сидела внизу, подпирая спиной холодную батарею и обняв худенькие, острые коленки. Миниатюрные плечики периодически вздрагивали от сдерживаемых рыданий.

-        Туча, ну как так? – девчушка подняла на нее огромные изумрудные глаза с поволокой, уставилась, ожидая, что скажет наставница. – Ну за что? – рыжие, встрепанные косички, казалось, тоже уставились вопросительно. Нда, что-то ты допилась, подумала Туча. Уже кажется, что волосы на меня смотрят. На вопрос – как так и за что она не знала ответа. Знала бы – поделилась. Но сейчас, признание собственной некомпетентности могло добить Рыжку, а этого нельзя допускать. У Тучи еще не было провалов с воспитанницами. И сейчас она тоже его не допустит. Поэтому надо говорить. В слух. Рассказывать о том, что когда-то она сама сидела так же, убитая, раздавленная. И что после пятого-шестого подопечного это проходит.

-        Рыженька, маленькая, ну, это не как так и это не за что-то. Это жизнь. И это работа. Понимаешь, работа. Есть в ней такое отвратительное и противное слово «надо». Ну, я сама через тоже самое когда-то проходила. И я знаю как это происходит. Это пройдет. Обязательно пройдет, Рыжка. Обязательно.  – в глазах воспитанницы опять заблестели слезы. К черту, подумала Туча и залпом допила остававшееся в рюмке. Подышала открытым ртом. Закурила очередную сигарету.

-        Не пройдет. – срывающимся голосом сказала рыжая. – Я точно знаю. Это навсегда.

-        Конечно, навсегда. – разозлилась Туча. – Это не пройдет окончательно. Сначала оно отложиться в самые низкие уровни твоего сознания. Впитается в твою кровь, в твои нервные клетки. Тебе будет казаться, что ты умираешь. Тебе уже кажется, что ты умираешь, что ты не можешь дышать – без помощи подопечного ,  а потом будет очередной этап. Апатия. Тебе не захочется больше ничего. Просто чтобы все побыстрее закончилось. Но оно не закончится. С каждым днем ты будешь впадать во все большую зависимость. – Туча свела брови к переносице. Она вспоминала. Как оказалось, память хранила гораздо больше, чем она подозревала. Больше, чем она боялась. И теперь услужливо подсовывала картинки – крупные руки, держащие за талию. Прядь волос, которая всегда выбивалась из косы и падала на глаза, и как ей нравилось эту прядку заправлять. Глаза. И помимо воли слова ее обретали эмоциональную окраску. Становились прочувствованными. Необходимыми. Теми самими словами, которые ей так давно хотелось сказать хоть кому-то. – В один момент, ты уже перестанешь понимать где ты, а где подопечный, и вот тогда начнется самое страшное. У тебя не будет ни секунды покоя. Тебя начнет ломать. Выворачивать на изнанку. Перетряхивать все, что тебя составляет. Ты начнешь срываться на окружающих, на предметы обихода. На все то, что у тебя есть – за то что оно есть, а подопечного твоего у тебя нет. Потому что он не твой.. – Туча задумчиво посмотрела на свои руки. Миллион лет назад зажившие руки. Но теперь,  непонятно почему, уже невидимые порезы начали болеть, Как тогда. Когда она, захлебываясь рыданиями, била тарелки из своего любимого сине-белого сервиза. Выяснилось, что она до сих пор в деталях помнит, как синее стекло с молочно-белыми прожилками разбивается о белый кафель, брызгает во все стороны осколками, которые больно впиваются в босые ступни, и на белом кафеле появляются алые пятна. И Туча, хотя тогда она была еще не была никакой Тучей, начинает смеяться. Громко. Безумно. Чтобы через две минуты придти в себя и начать убирать устроенный бедлам. Убирать руками, чтобы было больнее. После этого она неделю не могла нормально ходить. Шрамы с ладоней сошли только спустя два года. Это, как выяснилось, она тоже до сих пор помнит. – Ты себя возненавидишь за собственное поведение. За собственную слабость, за невозможность отпустить или уйти самостоятельно – потому что, черт бы всех побрал, ты привыкла все в этой жизни доводить до логического завершения, и ты начинаешь боятся еще больше – потому что уже не уверена, что когда придет время уходить, ты сможешь это сделать. Ты впадаешь в еще большую депрессию. Ты уже практически перестаешь выходить на улицу. Ты боишься выходить одна – потому что не можешь поручится за то, что не попытаешься с собой что-то сделать, а инстинкт самосохранения у тебя вшит. Тебя ни на секунду нельзя будет оставить одну. В одиночестве ты начинаешь задыхаться и захлебываться. И ты начнешь пить. Заливать глаза алкоголем, просто потому что будешь уже не в состоянии смотреть на реальный мир трезвым взглядом. И это тоже стадия. Одна из многочисленных. – Туча замолчала. Ее начала бить дрожь. Рыжка смотрела на нее во все глаза. Даже плакать перестала. Еще бы. Она еще ни разу не видела свою вечно уравновешенную и спокойную до одури мистрис в таком состоянии. Рыжка, откинув за спину косички, пошатываясь и держась за батарею, привела себя в вертикальное состояние и разлила по рюмкам еще самогону. Обе молча выпили и закурили.

-        А дальше что? – робко спросила Рыж.

-        А дальше… Дальше. – Туча хотела было откинуться, но чуть не выпала из открытого окна, поэтому, от греха, пересела на маленький кухонный диванчик. Вздохнула. Вспоминая. Закусывая губу. – На самом дне твоей души просыпается надежда. На какую-то смертельную болезнь. На машину, которая тебя собьет. Или, хотя бы, на доброго волшебника, который придет и заберет тебя. Ты начинаешь все глубже погружаться в свой внутренний мир. Перестаешь жить реальностью. Ты рисуешь себе целый мир, где все хорошо. Где ты кому-то нужен. Просто потому что ты – это ты. А не за что-то. И потом… - Туча снова замолчала. Не хотела вспоминать. Не хотела рассказывать. – Потом, дальше у каждого по своему. Дальше – после этого, каждый должен идти без наставника. Самостоятельно. Как я шла. – Рыжка удивленно взглянула на Тучу.

-        У Вас что, не было учительницы? – спросила она.

-        Нет. Я долгое время не знала, кто я. Мне об этом сообщили, когда я пыталась уйти. Потому что к тому моменту я окончательно уверилась в собственной бесполезности. Мне тут же дали смысл, надежду. И осознание себя, своей ценности. Тогда-то я и получила свое имя. Туча. Потому что ходила долгое время мрачная и задавалась вопросом – почему они пришли так поздно. Неужели нельзя было придти раньше? С тобой все будет по другому. Ты и так знаешь, что это работа. Противная, нудная, жуткая. Но нужная и интересная. И с которой никто, кроме таких, как мы, не справится. И это тебя защитит. Ты главное помни об этом. Вшей эту мысль себе в сознание. И тебе станет легче. Поняла, девочка? И… Иди спать. Уже давно пора. – Туча незаметно для своей ученицы сплела узор сна-без-снов. Наполнила его силой и мягко спустила на Рыжку, которая тут же зазевала, и отправилась на диван. Спать. Туча все так же сидела, курила. Когда она убедилась, что ученица спит достаточно крепко, что телефонный разговор на повышенных тонах Рыж не разбудит,  то достала мобильный телефон, набрала номер. Ответили, не смотря на поздний час, сразу.

-        Туча? – голос не был сонным. Следовательно, Кэррен не спал.

-        Ну ты и мудак. – без предисловий сказала она. – Ну ты и ублюдочный мудак. Зачем ты ее в это втянул! Она же дочь Марты! Какого черта? Она не целитель душ, она для этого не предназначена. Зачем ты это с ней делаешь? Кому это надо?! Марта давно мертва, тебе незачем ей мстить, Кэррен. Незачем. Я из нее не воспитаю целительницу, хоть ты тресни. Я не хочу гробить девчонке психику. – Туча начала срываться на крик.

-        Ты где? – грубо перебил ее Кэррен. – Как я понимаю, вы с Рыжкой не придумали ничего умнее, как нажраться в хлам. Я понимаю, она. Но ты, ты же специалист, мать твою так! Ведешь себя, как тупой подросток.

-        Я у Рыж. Жду. – не дождавшись ответа, Туча бросила трубку. Отправилась в душ. Выбить пьяную и сонную одурь из головы. Параллельно поставила чайник на плиту, чтобы заварить ненавистный кофе. Сгрузила посуду в раковину.

Туча во все глаза смотрела на своего шефа.

- И что ты мне скажешь? – молчание стало совсем неприличным. Пошлым. Гадким. – Или побоишься вслух, не по телефону.

- Не побоюсь. – Туча нахмурила брови. Кэррену нравилось, когда Туча хмурилась. Это ведь так… для туч. Хмуриться.  – Так вот. Зачем калечить девчонку? Она боевик, при этом боевик классический. От нее гораздо больше пользы будет, если научить ее боевым узорам, а не чтобы она копалась в чужом дерьме, разгребала чужую жизнь, тратила при этом свою, и ничего, ничегошеньки не получала взамен, Кэр. Я смогу и из нее сделать целителя. Но толку от этого… - Туча затянулась. – И скажи мне, зачем мстить давно мертвой женщине?

- А ты не думала, что это не месть, Туча? Скоро начнется война. А Рыжка – еще ребенок. Я никогда не отправляю детей на убой, я ненавижу из оных делать боевиков и отправлять на передовые рубежи, чтобы они сражались за идеалы, которые станут их идеалами через долгие годы. Я ненавижу, когда умирают дети. Я обещал Марте, что ее дочь будет жить, слышишь, Туча? – Кэррен вздохнул и тоже потянулся к полупустой пачке. Достал сигарету, подкурил с помощью узора и вдохнул терпкий дым. Выпуская его в потолок, к вертящимся лопастям люстры. – Мне неважно, какой ценой. Главное – что ребенок будет жить. Ты же знаешь, целителей душ на передовую не отправляют. – он посмотрел женщине прямо в глаза. Ожидая увидеть в ее глазах отклик. Отзвук. Знал, что эти слова ее тронут. Но в мшистых озерах не мелькнуло понимания. Нежности. В них был только холод. Грозовой холод и озон.

- Война, значит. Нет, Дракон, я не спрашиваю, почему я об этом не знаю. Я спрошу – а что, если ее судьба – идти на баррикады. Защищать этот мир. А не вытряхивать дерьмо из ненужных душ. Не пытаться вылечить их, для того, чтобы потом они ее предали. Продали. Обменяли. Для того, чтобы они свою музу растоптали в грязи. Ты же знаешь, что музы долго не живут, Кэр. Я исключение. – женщина поежилась. Становилось прохладно. В открытое окно задувал совсем не летний ветер.

- Ты муза, Туча. Ты мертвая муза. Но при этом, ты живешь. Ты дышишь. Что ты ей сказала? Я надеюсь, ты успела не натворить непоправимых глупостей? – темные карие глаза с недоверием смотрели на подчиненную.

- Я? Нет. Не успела натворить глупостей. Я просто поделилась опытом. Тем, который я добывала кровью. Своей.  Кэррен, я тогда не знала, что это работа. Ей легче, в каком-то смысле. Она просто пройдет по моим следам, но почти без боли. Но я соврала, шеф. Это не проходит ни после третьего, ни после пятого подопечного, и кому как не тебе знать.  – Женщина тряхнула головой. Отгоняя призраков прошлого, плотным кольцом окруживших ее.

- Я, я знаю. Знаю, Ящерица. Знаю, как тебе было больно. И знаю, что ты до сих пор за каждого из них готова умереть. За Орена, за Тау, за Хелла, за Сира. Я знаю, в чем ты еще ей соврала. В том, что это работа. Что подопечных не надо любить, ты, муза, ты соврала. При этом – подло  Потому что, кому, как не тебе знать, что единственный способ излечить их охромевшие души, спасти их ауны от Хаоса – это любить. Преданно, отчаянно. Так, как когда-то мы любили друг друга, Ящерка.

Ответом ему послушил лишь вздох и вспышка кончика сигареты.

- Да, Дракон. Точно так же, как мы любили друг друга. Я знаю, что ты до сих пор готов отдать свою жизнь за Марту, за Алекс, за Шкай. За других девочек. За ту же Рыжку, которую ты соблазнил идеалами служения, не посмотрев на то, что это дочь твоей подопечной. Не посмотрев на то, что она любит тебя. Без оглядки. Когда я смотрю на нее, я вижу себя. Миллион лет назад. Миллиард лет назад. Только мне было проще. Ты меня тоже любил. Скажи мне, Дракон, почему мы готовы отдать жизни за них, лишить их права выбора, но почему, из-за чего мы не смогли отдать жизнь друг за друга? Неужели мы недостаточно любили, Дракон?  - вспышки молний осветили лицо Тучи, на мгновение изменив его. Сделав это лицо таким, какое Кэррен уже не видел много лет. Миллиард. – Неужели?... – голос стал хриплым. Срывающимся. Родным. Начинался ливень. Капли резко стучали по асфальту. По листьям. По траве. По окнам и подоконнику. Залетали в темную кухню, освещенную двумя сигаретными огоньками. Падали на пол. Как слезы.

- Ящерица, давай не будем. Не сейчас. Скоро война. И мы должны спасти детей. Поэтому они будут ковыряться в грязи. Цель оправдывает средства. Я не хочу смерти этим детям. Я хочу, чтобы Рыжка, Сани, Ольна, Ольгерд, Кастор, Фэд и прочие жили, понимаешь? Я хочу, чтобы у них был шанс на то, чего не было у нас. На сознательность, на выбор. И поэтому сейчас выбор за них сделал я. Туча, ты же знаешь. Помоги мне. Я не справлюсь. Мне тоже сложно. Сложно морочить головы девочкам, которые мне годятся не во внучки – в праправнучки, девочкам, которые являются дочерьми и внучками наших с тобой друзей.

- Я не помню наших друзей. Я была лишена даже такой милости, как память.  Мне пришлось проходить все заново, Дракон. Я уже не знаю, что важно. И я совсем не уверена, что цель оправдывает средства. – Капли продолжали шуршать. Они падали на лицо Туче, и он не был уверен, что они не смешиваются с другой влагой – с ее слезами. – Я вернулась только ради тебя. Потому что ты попросил. И я до сих пор не знаю, что я для тебя. Цель или средство.

- Ты пьяна, Туча. Как студентка. – он констатировал и так давно понятный факт. Хотелось взять, встряхнуть ее, вернуть в рамки холодно и трезвомыслящего профессионала. Чтобы не отвечать на вопросы, ответа на которых он не знал. Давно забыл.

- А ты не ответил, Кэр. Не ответил, и я знаю, что не ответишь. Но если тебе это надо, я сделаю из Рыжки целителя. Но если, если окажется, что их все равно убьют и смерть их будет не в бою, я убью тебя. Ты же всегда говорил, что есть право выбора, Дракон. Всегда. А мы этого права их лишили, возомнив себя богами.

- Уже скоро, Ящерица. Скоро будет финал. И тогда мы отдохнем. А они будут жить. Все. Я верю в этом. Вера – это все, что у меня осталось. – Кэррен вздохнул. – Ты скучаешь за Хеллом? – неожиданный вопрос. В лучших традициях Кэррена. Туча вздрогнула. Зачем-то посмотрела на ладони. Кэррен увидел бело-синие осколки и капли крови на белом кафеле,  как съезжает вниз, по стенке, не в силах сдержать рыдания та девочка, которая была до того, как родилась Туча. Как она размазывает по лицу косметику, как завывает, захлебывается от беспомощности. От зависимости. От необходимости. И Кэррен прекрасно понимал, что из-за этого его знания Туча его сейчас ненавидит. Потому что соврать не сможет.

- Скучаю, Кэр. Безумно скучаю. Я его действительно любила. Очень сильно. И до сих пор люблю. Но там же нет шансов. Нет возможностей, потому что я отрубила все линии. Все ниточки. И он отрубил. Потому что так надо. Потому что здоровому ему не нужна я. Не нужна целительница и муза. – Туча понимала, что ведет себя, как Рыж. Просто память, разбуженная ливнем, требовала выхода. Требовала сказать в голос то, чего она уже давно не говорила.

- Нужна, Туча. Очень нужна. Я же знаю. И я тоже знаю, что вернуться нельзя. Иди сюда. Я обниму тебя. Только сегодня. Пока Рыжка спит. А то если она увидит, то расстроиться. Разочаруется окончательно. И может наделать глупостей. – А пока поплачь. Сейчас можно. – холодные, мокрые от дождя руки обняли его за шею. Крепко. В лицо пахнуло запахом самогона, озона, хвойного шампуня и сигарет. И прогретого асфальта. И мокрых листьев. – Ящерица. – прошептал он.

- Дракон. – ответила Туча, сквозь всхлипы. – Я так хотела бы…

- Я знаю.

И только тишина и звук дождя были им ответом. На все их немые незаданные вопросы. На все скуренные сигареты, все спасенные и не спасенные души. На мгновения любви и на вечность, проведенную в холодном одиночестве.

 

Крохотная кухонька в доме хрущевской застройки. Ремонт собственно кухни тоже не блестит новизной – видно, что какую-то ухоженность стараются сохранить – потолок подбеливают,  обои подклеивают, но на этом и все. Под потолком крутиться, разгоняя волны горячего летнего воздуха и клубы дыма, вентилятор.

Дракон взмыл в ночное хмурое небо, расправил огромные алые крылья, наслаждаясь воздухом. Свободой. Грозой. И тучами.

 

Изумрудная ящерица скользнула в сочную траву, капли дождя приятно холодили чешую. Она взглянула наверх и увидела огромного дракона. Улизнула в камни. Дожидаться утра.

 

 да, веселый месяц сентябрь. 

Вчера был особо веселый.

день надо ввести в историю. НАСТОЛЬКО оперативно в минус я еще не уходила.

С моим мироощущением что-то не в порядке. 

Сейчас сижу,у  меня раскалывается голова. А надо работать, работать, работать. Конца-краю этой работе не видно.

Твою мать. Легкое похмелье, чтоб его так. Плавно перетекающее в тяжелое.  Или у меня просто в последнее время тяжелое похмелье - неизменное состояние сознания, независимо от вопроса употребляла ли я спиртное или не очень.

Пристрелите скотинку.

Осталось мать-его-так всего шесть ней. И этот проклятый месяц закончится.

И все будет хорошо, муа-ха-ха.

Надо опять ходить на пары. Надо опять заставлять себя выходить на улицу, дышать проклятым осенним воздухом.

Каждое утро начинается с одного и того же. Каждый вечер заканчивается тем же. 

Желанием то ли застрелить, то ли застрелиться.

Нет, любимые и дорогие, вы не подумайте, все хорошо, честно. Ну, просто, знаете ли, осень. МДС. И прочие гадости отсутствия мозга, как крайне полезного элемента жизнедеятельности.

Возможно, пора бы просто подлечить свою нездоровою детскую психику и прекратить быть оленем. 

 

 

 в общем. 

как оная самая глазовыколупывательница. Надо напомнить себе о любимых мантрах. 

Все хорошо. Честно.Честно. Честно.

Я сижу, описываю менеджмент в Китае и Германии, параллельно одним глазом читаю Шпенглера. Отвлекаюсь, да.

13 глава Джедайских сказок почти дописана (героическим усилием), так меня раз этак.

все было хорошо.

все будет хорошо.

Или хватит кормить себя "завтра"?

 

 

 

 прошлой осенью у меня явно была маниакальная фаза. я бегала, прыгала, хоботилась, меняла пристрастия, успевала по триста дел на день. Все четко, как в медицинской энциклопедии. Вплоть до сна по 3-4 часа в сутки. Зато теперь, мля, обратная схема.

...все было хорошо.
у меня есть имя. и в какой-то мере есть ожидаемое завтра, которое никогда не наступает. то есть наступает, смачной рифленой подошвой прямо на мою черепную коробку, давит ее, я чувствую, как с хрустом ломаются кости, как жидко и влажно чавкает раздавленный мозг, как лопаются глазные яблоки, словно спелые и крепкие виноградинки, если их крепко сдавить пальцами. и резко меняет все местами, заставляя вспоминать про вчера, которого тоже никогда не существовало.
С другой стороны - да, важно помнить, что ни прошлого, ни будущего нет, и людей вокруг нет.
Я наконец-то поняла, какой я тип женщины. Только мать вашу, почему мне вечно приходится играть совершенно не свою функцию? Вернее, я знаю, почему (гы, потому что идиот, да), знаю зачем, знаю что за это будет, но. Но. Но. Лошадки перевелись.
люди. я люблю людей. жареных, вареных и кипяченых. в масле. с хрустящей корочкой.
ням-ням-ням, млять.

 очередное утреннее.

я не люблю это время суток. и совсем не потому, что обычно я ложусь спать незадолго до его наступления. Совсем не потому.

Слишком много вопросов по утрам. И по всей видимости у меня возникает некая разновидность интеллектуальной (моральной) утренней... А вообщем проехали. Все хорошо. 

Ы. Тролли не спят, тролли глотают колеса.

 как обычно, резко и внезапно меня охватила мизантропия.  безжалостная стерва, мать -ее-раз-под-через-пополам. Можно, я засуну себя в темную малюсенькую комнату и буду там сидеть, злостно зыркая на окружающий мир. А еще лучше, я его видеть не буду. Фак, слишком резко, слишком. А все наверное потому, что не надо рыться от вечного *дай-ка посмотрим что в этой папочке, а в этой, ой, а тут что у нас за текстовый файлик, нэээ?* в компе. В старом компе. Млять. Память, редкая сука, с таким вдохновением начала радостно подсовывать различные картинки, да такие яркие, что в пору пойти и повесится на кривой сосне от собственной беспомощности. Идиотизма. Невозможности самостоятельно брать ситуацию в руки. Прям сейчас. Не отвлекаясь на посторонние дела по типу - ой, надо-то, надо это. Не надо. Нужен топор. И явно не для убийства остальных. 

все. меня можно ближайших пару дней не трогать, ибо неадекват.

 

 ... в последнее время мой несчастный мозг тема Препаратора.

Оная самая, почерпнутая из книги "Магам можно все" Марины и Сергея Дяченко, в последнее время сурово так отъела кусок моей психики и продолжает его есть. Хух. 

Выразила часть мысли. И то хорошо. 

Из свеженького - никак не могу долечиться. Лекарства не пью, ибо не комильфо. 

Такое. Более того, есть повод собой гордиться. За последние то ли три, то ли четыре дня выпито было - 0.3 пива и бокал вина. 

(невже алкоголізм пішов на спад?)

Из интересного - я ходила на все пары. Даже на лекции. На все лекции. Омг.

 

вырезать бы и спрятать. глубоко внутрь. на память.
чтобы потом, под одеялом, ночью, рассматривать. пряча от мира. ото всех. cyar'ika

 Вечность моя терзает границы, снова строчит письма наверх

Не адресату, а ветру. Ветру, который по парку гоняет снег,

По сонным аллеями играет с осенью - прятки любимая их игра.

Письма летят вместе с ними, как листья, снова запутывая слова,

Снова меняя местами смыслы, опять расчленяя на части сны,

Им ведь так хочеться жизни. Жизни, а не искрящейся белизны - 

Страны из тепла и света, где нет звуков и нет весны.

Ну что за дела, скажете вы, это вам стены стали малы,

И воздух в комнате сперт. Да, соглашаюсь. Да только вот

Через каких-то три месяца канет в Лету очередной старый год,

Очередой беспощадный рубеж, где опять в конце три глупые точки.

И не торочьте мне, что дальше появятся в письмах новые строчки.

Глупости. Я это уже читала. Однотипность и штампы. Штаммы.

Вирусы. Одиночество. Нотная грамота, математика, цветовая гамма,

Омега и Альфа. И так каждый раз, где же смелости взять (так, про запас)

На будущее. Чтобы из запахов и прикосновений сделать хрупкий топаз

И закопать его глубже.

Ближе к самому дну души, и жить (спать) без памяти.

итак, пафосно-груснявый элемент закончился, вроде бы.
Аш такой Аш, по другому не скажешь.
обо всем остальном я помолчу.
потому что это - слишком личное. мое, персональное и так далее.
мне просто интересно, что будет.
я вроде бы как отпустила страх восвояси, но боязнь - она, засранка, никуда не делась.

 в такие моменты, как сейчас, когда становится так пусто, что уже не болит. И так холодно что не болит.

я понимаю, что сейчас я жива только благодаря случайности.

великой, крайней и всемогущей.

мне всегда надо было настолько мало, остальное редко имело значение. но тем не менее, с остальным всегда было проще. значительно проще. так уж получилось.

я делаю. я меняю себя, хотя это то, что делать я зарекалась. одна из моих сторон, старая, циничная, только улыбается глядя на эти потуги. вторая, помладше, бесшабашная и безголовая, тихо гладит по волосам и утешительно шепчет "у тебя есть ты, а значит ты никогда не будешь одинокой". самое гадкое  - одиночество в толпе, когда тебе некуда бежать. некуда идти, потому что все вокруг превратилось в замкнутую кривую линию.

эдакое число пи. бесконечное. нет, не так. нескончаемый ряд цифр. который лично для тебя имеет слишком большое значение. 

превратности судьбы. когда ты себя по привычке гладишь по голове, сжимаешь зубы со словами "так надо" и "я сильная, справлюсь", словно мантры читаешь.

ножом по ладоням. 

чтобы до запаха. до вкуса. до боли. лишь бы почувствовать ту самую искру, чтобы знать, что это не сон. что жизнь это жизнь. а не мифическая галлюцинация, не трип и не алкогольный бред, на который она так смахивает. когда несознательно начинаешь искать точку заземления. мол я живая еще, не закапывайте.

или хотя бы не трогайте.

 

...мир в котором помнят и ждут.(с)

я перечитываю письма. все когда-либо написанные.

и знаете, я хочу написать сказку, добрую-добрую сказку, обязательно в трех томах и со счастливым концом.  чтобы помнить. чтобы вспомнить. чтобы запомнили. и знали, что добро всегда побеждает зло, что любовь - всегда хорошая штука, даже если ради нее приходиться пройти всеми кругами ада, и что надеяться стоит всегда, даже в самые темные времена. да, мне не хватает сказки и не хватает своей веры в это. я в такую хрень уже по привычке не верю. но может быть, рано или поздно опять поверю. я хочу сказки. для всех. и для себя в том числе.

....тебе не хватает света.