Александр Куприн. Ленин. Моментальная фотография
В первый и, вероятно, последний раз за всю мою жизнь я пошел к человеку с единственной целью — поглядеть на него: до этого я всегда в интересных знакомствах и встречах полагался на милость случая.
Дело, которое у меня было к самодержцу всероссийскому, не стоило ломаного гроша.
Я тогда затеивал народную газету — не только беспартийную, но даже такую, в которой не было бы и намека на политику, внутреннюю и внешнюю.
Горький в Петербурге сочувственно отнесся к моей мысли, но заранее предсказал неудачу. Каменев в Москве убеждал меня, для успеха дела, непременно ввести в газету полемику.
«Вы можете хоть ругать нас», — сказал он весело.
Но я подумал про себя: «Спасибо! Мы знаем, что в один прекрасный день эта непринужденная полемика может окончиться дискуссией на Лубянке, в здании ЧК», — и отказался от любезного совета.
Я и сам переставал верить в успех моего дикого предприятия, но воспользовался им как предлогом.
Свидание состоялось необыкновенно легко.
Я позвонил по телефону секретарю Ленина, г-же Фотиевой, прося узнать, когда Владимир Ильич может принять меня.
Она справилась и ответила: «Завтра товарищ Ленин будет ждать вас у себя в Кремле к девяти часам утра».
Надо было заручиться удостоверением личности от какой-нибудь организации.
Мне его охотно дали в Комиссии по ликвидации армии Южного фронта.
(Все это происходило в начале 1919 года.)
С ним я и отправился утром в Кремль.
За мной, как за лоцманским судном, увязался один молодой московский поэт.
Он составил какой-то календарь для красноармейского солдата и в этом изданьице, между прочим, высказал замечательную сентенцию: «Красный воин не должен быть бабой».
Жена Ленина, г-жа Крупская, обиделась за женский коллектив и в «Московской правде» отчитала поэта.
«У автора старорежимные представления о женщинах.
Те женщины, которых выдвинула в первые красные ряды великая русская революция, ничем не уступают ее самым смелым и пламенным борцам-мужчинам».
Поэт испугался и шел оправдываться.
Для этого он держал под мышкой целую стопку каких-то прежних брошюрок.
В проходе башни Кутафьи мы предъявили наши бумаги солдатскому караулу.
Здесь нам сказали, что тов. Ленин живет в комендантском крыле, и указали вход в канцелярию.
Оттуда по каменной, грязной, пахнувшей кошками лестнице мы поднялись на третий этаж в приемную — жалкую, пустую, полутемную, с непромытыми окнами, с деревянными скамейками по стенам, с единственным хромым столом в углу.
Из большой двери, обитой черной рваной клеенкой, показалась барышня — бледнолицая, с блекло-голубыми глазами, спросила фамилию и скрылась.
Надо сказать, нигде нас не обыскивали.
Ждали мы недолго, минуты три.
Та же клеенчатая дверь слегка приоткрылась, и из нее наполовину высунулся рослый серьезный человек в поношенном пиджаке поверх черной косоворотки.
Лицо у него было какого-то жесткого, желтого, дубового вида, черные, круглые, упорные глаза без ресниц, маленькие черные усы, холодное, враждебное и лениво-уверенное спокойствие в фигуре и движениях.
Подобного вида внушительных мужчин можно было видеть в качестве ночных швейцаров в самых подозрительных гостиницах на окраинах Киева, Одессы или Варшавы.
Идите, — сказал он и пропустил нас по очереди, оставляя между собой и дверью такую узкую щель, что я поневоле прикоснулся к нему.
Мне кажется, будь у меня в эту минуту с собой револьвер, он сам собою, повинуясь магнитной силе этих черных глаз, выскочил бы из кармана.
В эту дверь, налево.
Просторный и такой же мрачный и пустой, как передняя, в темных обоях кабинет.
Три черных кожаных кресла и огромный письменный стол, на котором соблюден чрезвычайный порядок.
Из-за стола подымается Ленин и делает навстречу несколько шагов.
У него странная походка: он так переваливается с боку на бок, как будто хромает на обе ноги; так ходят кривоногие, прирожденные всадники.
В то же время во всех его движениях есть что-то «облическое», что-то крабье.
Но эта наружная неуклюжесть не неприятна: такая же согласованная, ловкая неуклюжесть чувствуется в движениях некоторых зверей, например медведей и слонов.
Он маленького роста, широкоплеч и сухощав.
На нем скромный темно-синий костюм, очень опрятный, но не щегольской; белый отложной мягкий воротничок, темный, узкий, длинный галстух.
И весь он сразу производит впечатление телесной чистоты, свежести и, по-видимому, замечательного равновесия в сне и аппетите.
Он указывает на кресло, просит садиться, спрашивает, в чем дело.
Разговор наш очень краток.
Я говорю, что мне известно, как ему дорого время, и поэтому не буду утруждать его чтением проспекта будущей газеты; он сам пробежит его на досуге и скажет свое мнение.
Но он все-таки наскоро перебрасывает листки рукописи, низко склоняясь к ним головой.
Спрашивает— какой я фракции.
Никакой, начинаю дело по личному почину.
— Так! — говорит он и отодвигает листки.
— Я увижусь с Каменевым и переговорю с ним.
Все это занимает минуты три-четыре.
Но тут вступает поэт, который давно уже нетерпеливо двигал ногами под креслом.
Я очень доволен тем, что остался в роли наблюдателя, и приглядываюсь, не давая этого чувствовать.
Ни отталкивающего, ни величественного, ни глубокомысленного нет в наружности Ленина.
Есть скуластость и разрез глаз вверх, но эти черточки не слишком монгольские; таких лиц очень много среди «русских американцев», расторопных выходцев из Любимовского уезда Ярославской губернии.
Купол черепа обширен и высок, но далеко не так преувеличенно, как это выходит в фотографических ракурсах.
Впрочем, на фотографиях удаются правдоподобно только английские министры, опереточные дивы и лошади.
Ленин совсем лыс.
Но остатки волос на висках, а также борода и усы до сих пор свидетельствуют, что в молодости он был отчаянно, огненно, красно-рыж.
Об этом же говорят пурпурные родинки на его щеках, твердых, совсем молодых и таких румяных, как будто бы они только что вымыты холодной водой и крепко-накрепко вытерты.
Какое великолепное здоровье!
Разговаривая, он делает близко к лицу короткие, тыкающие жесты.
Руки у него большие и очень неприятные: духовного выражения их мне так и не удалось поймать.
Но на глаза его я засмотрелся.
Другие такие глаза я увидел лишь один раз, гораздо позднее.
От природы они узки; кроме того, у Ленина есть привычка щуриться, должно быть, вследствие скрываемой близорукости, и это, вместе с быстрыми взглядами исподлобья, придает им выражение минутной раскосости и, пожалуй, хитрости.
Но не эта особенность меня поразила в них, а цвет их райков.
Подыскивая сравнение к этому густо и ярко-оранжевому цвету, я раньше останавливался на зрелой ягоде шиповника.
Но это сравнение не удовлетворяет меня.
Лишь прошлым летом в парижском Зоологическом саду, увидев золото-красные глаза обезьяны-лемура, я сказал себе удовлетворенно: «Вот, наконец-то я нашел цвет ленинских глаз!»
Разница оказывалась только в том, что у лемура зрачки большие, беспокойные, а у Ленина они — точно проколы, сделанные тоненькой иголкой, и из них точно выскакивают синие искры.
Голос у него приятный, слишком мужественный для маленького роста и с тем сдержанным запасом силы, который неоценим для трибуны.
Реплики в разговоре всегда носят иронический, снисходительный, пренебрежительный оттенок — давняя привычка, приобретенная в бесчисленных словесных битвах.
«Все, что ты скажешь, я заранее знаю и легко опровергну, как здание, возведенное из песка ребенком».
Но это только манера, за нею полнейшее спокойствие, равнодушие ко всякой личности.
Вот, кажется, и все.
Самого главного, конечно, не скажешь; это всегда так же трудно, как описывать словами пейзаж, мелодию, запах.
Я боялся, что мой поэт никогда не кончит говорить, и поэтому встал и откланялся.
Поэту пришлось последовать моему примеру.
Мрачный детина опять выпустил нас в щелочку.
Тут я заметил, что у него через весь лоб, вплоть до конца правой скулы, идет косой багровый рубец, отчего нижнее веко правого глаза кажется вывороченным.
Я подумал: «Этот по одному знаку может, как волкодав, кинуться человеку на грудь и зубами перегрызть горло».
Ночью, уже в постели, без огня, я опять обратился памятью к Ленину, с необычайной ясностью вызвал его образ и... испугался.
Мне показалось, что на мгновение я как будто бы вошел в него, почувствовал себя им.
«В сущности, — подумал я, — этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного.
Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям характера.
Этот же — нечто вроде камня, вроде утеса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути.
И при том — подумайте! — камень, в силу какого-то волшебства — мыслящий!
Нет у него ни чувства, ни желаний, ни инстинктов.
Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая — уничтожаю.
Куприн.
От Сосипатра Изрыгайлова: Чтобы Вы не искали цвет глаз лемура, привожу фотографию. Райки - это роговицы или радужки по-медицински. Получается, по Куприну, роговицы ленинских глаз имели очень необычный цвет - красновато-оранжевый.
Серия сообщений "Преступления большевиков-ленинцев":
Часть 1 - Глумление над телом генерала Корнилова
Часть 2 - Ленин был непрочь собственноручно расстреливать соратников
Часть 3 - Александр Куприн. Ленин. Моментальная фотография
