Современный мир чуть ли не ежечасно привносит в нашу лексику новые слова и термины. Примеров - масса, даже не хочу и время тратить. Но есть один, к которому я имею непосредственное отношение. Это слово "чернобылец". Означает оно человека, который либо участвовал в ликвидации аварии на Чернобыльской АС, либо выселенный оттуда, с 30-км зоны, как пострадавший...
Прозвенел звонок, и я так же как и учащиеся, с которыми проводил занятия, вышел в коридор. Ко мне тут же подошли два парня (наверное, им уже кто-то подсказал, что меня можно найти именно здесь).
- Вячеслав Викторович? - подстраховался один вопросом, уточняющим личность.
- Ну, да... А что случилось? - в голове промелькнули всякие мысли, обычно, в таких случаях, нехорошего содержания.
- Да ничего, не переживайте, просто распишитесь вот здесь, - протянул один из них раскрытую тетрадку и предлагая сразу и ручку.
- За что, собственно, расписаться, - пытался я освоить ситуацию.
- Да вот... - один из них придерживал большим пальцем руки белый листочек, лежащий на развороте тетради. "... предлагаю срочно явиться на собеседование к райвоенкому Киевского районного комиссариата г. Харькова на собеседование" - выхватил я глазами основной смысл написанного типографским способом текста.
- Ага, - ну это другое дело, - переподготовка - сразу пришел я в чувство, - "партизанить". Так бы вы, ребята, и сказали, - а то - распишись, не глядя, - может, здесь мне смертный приговор, - а я буду за это расписываться, - пытался я отпустить самодельную шутку.

Никак не отреагировав, они меня переспросили:
- Прям сейчас отправляетесь?
- А то как же. Написано же - срочно.
Как-то многозначительно переглянувшись, два парня, растворившись в толпе учащихся, исчезли из виду. Зажав в кулаке "беленькую такую", как говорил со сцены Геннадий Хазанов, направил стопы прямо к директору училища. Повертев ее в руках туда-сюда, директор вздохнул:
- А что делать? Придется тебе там показаться. Может, передумают. И кем я теперь тебя заменю?.. - по его тону я понял, что "передумывать" в таких случаях никто не собирается. Как бы там ни было, но через час я уже держал в руках грозное предписание явиться в город Белая Церковь (Киевская обл.) на 180-дневные сборы, и "при себе иметь то-то и то-то"... В подкрепление того, что это не шутка,  лиловым цветом красовался "литер" - бесплатный проездной билет для военнослужащего на ж/д транспорте СССР.  Вот так дела! Вроде и не снилось ничего... И что самое удручающее, - поезд в 6 вечера "Харьков-Киев", и у меня всего несколько часов свободного времени.  Поняв, что военкомат - не то место, где можно без ущерба для будущей судьбы дискутировать, я опрометью вылетел на улицу. 180 дней!.. Ничего себе... - мысленно рассуждал я. Это же целых полгода! И что я там, интересно, буду делать, на этих сборах? Вопрос для меня был естественен, так как со мной за 36 лет это случилось в первый раз. Не считая, конечно, "лифтинантских " сборов после института. В рассеянности я смотрел в здоровенное окно троллейбуса. Середина марта 1987 года. Поздняя весна. Целые кучи грязного снега еще толпились по обе стороны улицы, уступая дорогу пешеходам и такому популярному для крупного города транспорту, как троллейбус, в котором я ехал.  Дома, естественно, учинился целый переполох. Ничего себе! Кормилец покидает домашний очаг на целых полгода!   А как же мы?   "Мы" - то есть жена и двое детей. Что еще за сборы такие? Кто их выдумал? Делать нечего, что ли?.. Путем сложных переговоров с предъявлением документальных свидетельств в виде военкоматовских бумажек и, самое главное, билета на поезд, мне, наконец, удалось переломить ситуацию. Взор второй половины как-то затуманился, тем не менее в мой  "сидор" полетела палка сухой колбасы (попробуй-ка в те времена - купи!), припасенная на какой-нибудь торжественный случай, шмат сала, - на Украине живем, - это вам не какая-нибудь Буркина-Фасо, и естественно, полдюжины варенных яиц. Я как мог принялся успокаивать домашних, приводя глупые доводы типа - война, что ль, чего так сильно расстраиваться...
Утром поезд меня привез прямо на станцию Белая Церковь. По большому счету - ничего особенного. Ничто не говорило о том, что здесь в 1648 году стоял Богдан Хмельницкий, перед торжественным въездом в Киев в качестве "нового Моисея", и уж тем более ничто не напоминало о тех временах, когда отсюда выходили части С. Петлюры в 1919 году свергать гетмана П. Скоропадского. Обыкновенный заштатный городишко. Расспросив у прохожих, как пройти по нужному мне адресу, я вскорости попал в пункт назначения, указанный в моих сопроводительных документах. Его легко было обнаружить, так как возле него уже скопилось полтора десятка особей "мужеского пола" моего возраста. В течение пары минут я узнал, что это не конечный пункт назначения. КОНЕЧНЫМ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, БЫЛА ЧЕРНОБЫЛЬСКАЯ АТОМНАЯ СТАНЦИЯ, располагавшаяся в 100 км отсюда. Вот же святая простота! Не мог сам догадаться, что ли... Вот тебе и многозначительный взгляд парней, что вчера принесли мне повестку.

Здесь уже командовали военные. Нас, человек двадцать, прибывших в этот день, приодели в военную форму установленного образца - полевую. Так как время было еще довольно холодное, благо стояла поздняя весна, то мы получили еще и по теплому бушлату. Почему "благо", мы сообразили позже. Самым прикольным оказался головной убор, - эдакая тюбетеечка с козырьком. Справедливости ради нужно отметить, что носили на голове ее все, - от солдата, до старшего офицера. Насчет этого в армии строго. Автобус, старый "ЛАЗ", чихая и дергаясь часа два, доставил нас на место. Место - это расположение  25-й бригады химической защиты, расквартированной недалеко от села Ора́не. Здесь мне предстояло отбарабанить 180 дней "военных сборов", как было указано в документах. Сразу открылась первая страничка военной бюрократии. Солдаты жили отдельно от офицеров. Я попал в комнату к одному майору, которому оставалось находиться в "зоне" всего неделю-вторую, судя по его рассказам. Сразу услышал и приятную весть. 180 дней ЗДЕСЬ НИКТО НЕ НАХОДИТСЯ. В среднем 2-3 месяца. У меня сразу отлегло от сердца, т .к. почти сразу выяснилось, что я человек домашний, и житье-бытье в лагере возле Чернобыльской станции, мне с первого дня пришлось не по душе. Но что поделаешь. Военнообязанный. Тогда было не так, как теперь, - дал денег и решил проблему. Жизнь в таких местах строго регламентирована. Подъем, зарядка, умывание, построение или развод, и выполнение "боевой работы". Потом обед, всякие политинформации, ужин, немного свободного времени и отбой. Естественно, учитывая, что мы были, говоря военным языком, на переподготовке, то были и варианты, т.е. отступления от строго регламентированного распорядка. В основном эти вариации крутились в области добывания спиртного, а для "дюже охочих" - знакомств с особами противоположного пола, живущими в прилегающих населенных пунктах.Через пару дней - первый выезд на станцию. Не отличающиеся особой изобретательностью военные в высоких чинах провели циркулем на карте большой круг, одна ножка которого, та что с иголочкой, стояла в центре станции, а другая нарисовала на карте агромадную окружность диаметром 30 км. Это и была т.н. "30-ти километровая зона", закрытая для посещения. Почему так - не знаю. Я лично видел карту, где была указана действительная зона заражения, которая представляла собой узкую полосу, растянувшуюся на несколько десятков километров влево-вправо от станции. Считалось, что техника и одежда, в которой мы работали в зоне,  были зараженными, поэтому мы, заехав в зону, садились на другие машины, предварительно поменяв обмундирование. На обратном пути - то же самое. В первый день, когда я попал на такой вот пункт пересадки и переодевания, мне сильно запомнилось одно увиденное мною зрелище. Дело в том, что автомобили, перевозящие нас от лагеря к этому пункту, прибывали неравномерно, и другой раз получалось окошко размером в 10-15, а иногда и больше, минут.  Вот тут-то я и увидел, как добрая половина списочного состава опрометью бросается к расположенному неподалеку берегу водохранилища, обслуживающего ЧАЭС, в качестве охладителя технологических процессов. То что я увидел, меня просто потрясло. Весь берег был усыпан огромными мертвыми щуками. Меня поразил их размер, - полтора-два метра! Новая  партия приехавших быстро закинула леску с крючком и блесной подальше от берега. Минута, максимум две, - и вот рука с леской начинает дергаться и вибрировать от улова. И главное, - никакого удилища! Таким образом вытаскивается несколько щук, и складируется до возвращения в лагерь. В конечном итоге - приварок в солдатский котел и удовлетворение рыболовецкого азарта, - вот что это такое! На фоне однообразных будней - маленькое приключение. Так я рассуждал, но в действительности, - ужасался, - КАК МОЖНО ЭТО ЕСТЬ, - ведь оно же  ЗАРАЖЕНО! Щуки потому до таких размеров и выросли, что здесь никто не рыбачит...
Но вот и первый приезд на станцию. Еще издали, через лобовое стекло автомобиля, стало видно огромную трубу, а затем и всю станцию. К тому времени, когда я туда попал, над 4-м блоком,  пострадавшим в результате аварии, был сооружен уже САРКОФАГ, огромный купол, укрывающий половину корпуса (3-й и 4-й энергоблоки были в одном корпусе). Приехали. Выгрузились. Мне,  как старшему наряда - новичку, подсказали дорогу - "куда идти", т.е. получать наряд на работу. В то время станцию обслуживали сотрудники из России, с Курской атомной станции. Оказывается, они с Чернобыльской - близнецы. Чернобыльской ее назвали из-за одноименного районного центра, расположившегося в 12 км  от станции. Старинное украинское село, в одночасье, как и город Припять, построенный одновременно со станцией для ее обслуживающего персонала, прекратило свое существование. Только на окраине этого бывшего райцентра работали несколько бытовых предприятий, обслуживающих довольно большую массу скопившихся здесь гражданских и военных лиц - прачечные, какие-то мастерские, автоколонны машин, заправки.
Работать на станции можно только четыре часа. Здесь сам по себе высокий радиационный фон, т.е. - ты можешь просто сидеть в помещении ничего не делая, но все равно получаешь облучение в виде определенной дозы рентген. То, что мы делали, называлось "дезактивацией". Нам выделялось помещение в 3-м энергоблоке, который собирались запустить, мы его должны были дезактивировать, - убрать с него все оборудование, и помыть щавелевой кислотой. Как правило, - это были вентиляционные установки, всякие электрические щиты, много другого оборудования, назначения которого нам никто не объяснял. И так все 66 дней. Сказать, что меня, инженера-механика, удивляла организация работы на станции, - ничего не сказать. Меня каждый раз бесило какое-то безалаберное отношение ВСЕХ по ликвидации последствий аварии. Во-первых, - нельзя задавать "лишние" вопросы. Те же, что касались непосредственного объема выполняемой работы, объяснялись как-то вскользь, навскидку, и бывало, что и не конкретно. Но делать нечего, приступали к работе, вытаскивая из помещений оборудование, чтобы затем оттащить его волоком в центральный пролет для погрузки на грузовики. Почему нельзя было пользоваться лебедками, погрузчиками и другой погрузочно-разгрузочной техникой, - этого я объяснить не могу...
По завершению работы я со списком шел к дежурному радиологу, подписывать "заработанные рентгены" и выполненный объем работы. Каждый раз меня удивляла эта процедура.  Дело в том, что в списке, обычно, было 30-35 фамилий, с указанием званий и должностей, но у меня же "в натуре" было 15-20 чел. вместе со мной. Обычно список начинался так: полковник такой-то, подполковник, подполковник, майор, майор, и т. д. В конце только была моя фамилия и мой наряд. Как я "прозрел" позже, - это были отцы-командиры нашей бригады, вместе с нами "выезжающие на работы по ликвидации аварии на ЧАЭС". Я бы может об этом и не вспомнил, но, как оказалось позже, - ЭТО БЫЛ ОСНОВНОЙ ДОКУМЕНТ, ПО КОТОРОМУ УСТАНАВЛИВАЛАСЬ ДОЗА ОБЛУЧЕНИЯ, а немного позже - и кое-какие льготы "ликвидаторам". В 30-ти километровой зоне было много т.н. "могильников". Это были большие ямы - котлованы,  200-250 м  в длину и ок. 20 м  в ширину. Туда загонялась зараженная техника - автомобили, тракторы, бульдозеры и пр. Затем все это засыпалось землей, зона котлована обносилась жидкой оградой,  с табличками , в виде черепа и костей и надписью "заражено". Поражало воображение, как количество этой техники, нередко совсем новой, так и число этих могильников. А еще в голове прокручивались картины, отображающие всю эту машинерию в действии в первые после аварии месяцы.
Дорога, ведущая к станции, "по стратегическим соображениям", иногда менялась. Приходилось проезжать селами, жителей из которых эвакуировали. Поначалу, конечно, зрелище было жутковатое. Ни души. Ни кошки, ни собаки. Развешенное кем-то белье во дворе, истрепавшееся на ветру, брошенные посреди улицы детские игрушки, заросшие бурьяном приоткрытые калитки. Разбитые окна (мародеры орудовали), открытые настежь входные двери... Когда случилась авария, и стало ясно, что последствия ее ужасны, и их не скрыть, ЦК КПСС вкупе с правительством стали думать - гадать, как выходить из положения. На разрушенный 4-й блок навалили кучу мешков с песком и свинцом. Чтобы это все не обвалилось, горняки с Донбасса и Луганщины на глубине 70 м под землей прорыли шахты, куда залили бетон. Сверху соорудили саркофаг, и так вышли из положения. 3-й энергоблок остановили, чтобы, проведя восстановительные работы, потом запустить вновь. Вся эта возня продолжалась до 2000 года. Решением комиссии МАГАТЭ станцию законсервировали, а затем и закрыли. Сейчас на ней трудятся несколько десятков ученых-ядерщиков с целью контроля за разрушенным реактором.
В ночь на 26 апреля 1986г, когда случилась авария, ревущее радиоактивное пламя пытались погасить пожарники дежурной смены. Ведь почти у каждого, в расположенном в 10 км от станции городе Припяти, дома были дети, матери, жены. И они прекрасно понимали, что пришел их час. Все они в течение двух недель погибли от облучения, несмотря на то, что их разместили в лучших клиниках радиологии тогдашнего Советского Союза. Эти 26 человек стали первыми жертвами аварии, вместе с дежурной сменой, обслуживающей реактор. Из зоны было выселено 200 тыс. человек. Некоторые люди старшего и преклонного возраста выезжать отказались: "Не все ли равно - где умирать?.." На сегодняшний день умерло от облучения или онкозаболеваний около 10 тыс. участников ликвидации аварии на ЧАЭС. Многие получили пожизненные "болячки", с которыми борются до сих пор. В 30-ти километровой зоне сейчас работают и другие ученые - зоологи, биологи. Изучают последствия воздействия радиоактивного облучения на флору и фауну зараженного района. Есть и интересные открытия. В зоне, как бы наперекор рукотворному катаклизму, возродилась жизнь дикой природы, появились   даже  лошади Пржевальского! Ведь как-никак - это Полесье, приволье для диких животных всех видов. Курьез и в том, что сюда посбегались, спасаясь от озверевших браконьеров,  дикие животные из прилегающих районов 30-ти километровой зоны.