Борис Дмитриевич Григорьев, L'etranger (Автопортрет). 1916, х, м.

В Государственной Третьяковской галерее (Инженерный корпус) скоро заканчивается выставка Бориса Дмитриевича Григорьева (1886–1939), одного из самых ярких художников начала XX века. 

Адрес выставки : Государственная Третьяковская галерея (Инженерный корпус), Москва, Лаврушинский переулок, ул. 12
Выставка открыта с 14 сентября по 13 ноября 2011 года

     Новый форум изобразительного искусства HalloART.ru получил от пресс-службы Третьяковской галереи статью, написанную научным сотрудником Галереи, куратором выставки Ириной Вакар. В рамках освещения выставки, предлагаем нашим читателям полный текст статьи. В качестве иллюстраций использованы репродукции картин Бориса Григорьева, которые экспонируются на выставке.

  
 
 Борис Дмитриевич Григорьев. "Крестьянская земля (Земля народная)". Из цикла "Расея", 1917. Холст, масло, ГРМ 


И.А.Вакар

Борис Григорьев: «одинокий, но сильный»


     Вначале – об одном ярком художественном впечатлении.

     В 1988 году на вилле барона Тиссен-Борнемисса в Лугано проходила выставка русского авангарда из Третьяковской галереи и Русского музея. Отборные картины Гончаровой и Кандинского, Малевича и Татлина, Поповой и Родченко демонстрировали последовательную эволюцию пластических идей, обладающих логикой и внутренним порядком. А на торцовой стене, замыкая экспозицию, внезапно появлялась «Крестьянская земля» Бориса Григорьева.
     Ее включение в ряд беспредметной живописи создавало незабываемый эффект. Была какая-то парадоксальная выразительность в том, как мрачные русские крестьяне 1917 года в упор глядели на зрителя, завороженного фантастической логикой авангардного «проекта», как встающая за ними «Расея» противостояла новому миру идей, прекрасному в своей стерильной отвлеченности. Возникало наглядное объяснение того, что случилось с революцией духа, проповедуемой новым искусством: она уперлась в реальную русскую жизнь.
     Борис Григорьев не принадлежал к авангарду – он был убежденным фигуративистом, мыслил сюжетно, даже «литературно». Но описанная коллизия характерна для этого мастера, выпадающего из любого художественного контекста. Впервые «Расея», как известно, произвела шок на выставках «Мира искусства» 1917–1918 года, то есть в совершенно ином окружении. Можно мысленно поместить этот цикл среди работ неоклассиков: А.Яковлева, В.Шухаева, З.Серебряковой или К.Петрова-Водкина, – результат будет тот же. Рядом с ними Григорьев покажется злым деформатором человеческих лиц, мастером «кувшинных рыл» и «мертвых душ». И это несовместимость содержательного, а не стилистического свойства. Художественное сознание 1910-х годов замешано на эстетических утопиях, какими бы непохожими они не были – традиционалистскими или радикально новаторскими. «Расея» разрушала и те, и другие.

 
 Борис Дмитриевич Григорьев. "Крестьянская земля (Земля народная)". Из цикла "Расея", 1917. Фрагмент  

     В чем коренилась эта независимость? Была ли она изначально присуща Григорьеву, или он сознательно шел против течения?
     Он не любил сравнивать себя с другими художниками, исключая разве Пьерро делла Франческо (которого, по его словам, он превзошел). Тем не менее, Григорьев брал и у старых, и у современных мастеров то, что считал нужным. В его работах можно увидеть воздействие О.Бердсли и школы Д.Кардовского (от которой открещивался), К.Сомова, С.Судейкина, Н.Альтмана, П.Филонова. В поздние годы он отзывался о современных французах как о разных «Дюфишках», но присматривался к живописи и Р.Дюфи, и М.Утрилло, и М.Вламинка.
Одно качество рано выделило Григорьева из среды коллег. Это редкостное мастерство рисунка, которым он гордился и, может быть, немного щеголял. Так легко и изящно рисовал, кажется, только Брюллов. В век, когда самые большие мастера (как Матисс) хотели «разучиться» рисовать, упростить свою технику, Григорьев устремился к «божественной линии» и овладел ею в совершенстве. Он с равным блеском рисовал с натуры и «от себя», лаконично и подробно, в духе Репина и японцев (притом, что его стиль всегда узнаваем).
     Побывав в Париже, Григорьев осознал, что современная живопись – это прежде всего искусство цвета, и овладел живописным стилем. В работах 1913–1915 годов он почти не пользуется контурной линией и светотенью: рисует кистью, компонует декоративные пятна и узоры, создает красивые, не банальные цветовые гармонии. Чуть позже Григорьев погружается в исследование пластической формы; около 1916 года в его произведениях появляются кристаллические объемы, характерные для умеренного петербургского кубизма. Вскоре он начинает экспериментировать с пространством: поднимает горизонт, придает ему форму чаши, чтобы сообщить своим образам (особенно начала 1920-х годов) символическое звучание.
     Изменение стиля – характерная черта авангарда, но его не избегали и другие художники поколения 1910-х годов. Григорьева отличал не диапазон или резкость переходов (это было и у других), а высокий качественный уровень, которого он достигал при каждой из своих метаморфоз. Казалось, что для него нет неразрешимых задач; сам Григорьев считал себя «первым художником на свете» (1). Но богатство возможностей обострило вопрос цели и смысла. Склонный к рефлексии, литературе, общению с мыслящими людьми, Григорьев пытался найти свою «идею» у Рериха, Скрябина, Мейерхольда, Клюева, Горького.

  
 Борис Григорьев. "Автопортрет", 1914. Бумага, уголь, графитный карандаш, лак. НИМ РАХ (С-Пб)

    В натуре Бориса Григорьева было что-то странно несовременное: экзальтированная эмоциональность, неуправляемость, почти иррациональность. Не случайно писавшие о нем использовали старинную лексику, вроде слова «гений». При взгляде на его работы и еще больше – при чтении его писем на ум невольно приходит эпоха романтизма. Безумная восторженность, неожиданно и резко сменяющаяся мизантропией; экзальтированная жажда дружбы при полнейшей поглощенности собой; смиренное преклонение перед авторитетами и одновременно – чувство собственной исключительности, – все это делало излияния художника трудно переносимыми для адресатов (2). Причем эпистолярное наследие почти ничего не дает для понимания его художественных позиций. Григорьев мыслил себя одиночкой в искусстве, стремился к стихийной самореализации, а не к отстаиванию какой-то программы, и ему требовались не единомышленники, а задушевные конфиденты (3). Конечно, в ХХ веке найдется немало индивидуалистов, но даже самые ярые из них обычно идентифицировали себя с помощью своих творческих идей, принадлежности к определенному «изму». (К примеру, С.Дали говорил: «Разница между мной и сюрреалистами в том, что я и есть сюрреалист» (4). А сколько спорили футуристы о том, кто из них «настоящий», а кто нет!)
      Романтические корни прослеживаются и в его искусстве. Григорьев был наделен даром, который не слишком часто встречается у живописцев – он остро воспринимал в облике человека все «неправильное», смешное, любые отклонения от нормы, идеала. В молодые годы его влечет к беспричинному, нарочитому шаржированию: крестьяне у него наделены вздутыми формами, разинутыми ртами, носами, как у клоунов. Вообще, как только Григорьев отдается своим творческим побуждениям, на волю вырываются странные, причудливые, комические или жуткие фантазии. Вся бурцевская серия кажется каким-то бурлеском, не имеющим отношения ни к реальной народной жизни, ни к традиционному примитиву, которым в это время так увлекаются в кружке М.Ларионова. Тот же вольный стиль отличает и некоторые его театрализованные картины 1912–1913 годов, в них царит пародия, насмешливое переиначивание образцов «высокого искусства».

 
 Борис Григорьев. Новичок. 1911. Картон, темпера. 


ссылка: ЧИТАТЬ СТАТЬЮ ДАЛЬШЕ ...

>>>>>