мы промакиваем слезы, желая навсегда оставить в носовых платках эту соль, обиду, боль.

а потом устаем от подобного, контролирующего процесса и, с горечно созидая, даем им упасть на жилки-прожилки-разводы деревянного стола...

кап-кап-кап... кап-кап-кап... одна за другой, одна за другой.

а внутри легче не становится, не становится; нет, нет, нет. нееет-нееет-нееет!

...а её голос дрожит-дрожит, она будто сейчас сойдет с ума, исрерзанные струны вот-вот будто окончательно лопнут, а мне так страшно, так страшно... это такая боль, сильнейшая-присильнейшая боль, она раздерает и её и его. а меня за них вместе.

но меня ещё и страх. они-то уже вон какие, ничего нибось не бояться, а я так... я так сильно...

ну вот... вот-вот... речь стала менее обрывистой - более плавной, и зазвучали неизбыжные истины, срывающиеся с её губ дрожащих и таких уже опытных и переживших. речи с губ его, я не слышу - проходя через телефонные-электронные-провода и донесясь/недонесясь до её/не_её сознания в нём же и растворились/ударившись о зактытые двери, отлетели, на мелкие кусочки рассыпались.

а затем... молчание.

запах её сигаретного дыма, перманентно застывшее в сознании его лицо...

это такая боль, сильнейшая-присильнейшая боль, она раздерает и её и его. а меня за них вместе.

но меня ещё и страх: боюсь за его сердце, боюсь за её созниние, боюст за себя, их создание.