- Официант! - позвал полковник, а потом спросил: - Тебе тоже
сухого мартини?
- Да. Пожалуйста.
- Два самых сухих мартини "Монтгомери". Официант, который
когда-то воевал в пустыне, улыбнулся и отошел, а полковник обернулся к
Ренате.
- Ты милая. И к тому же очень красивая. Ты мое чудо, и я тебя
люблю.
- Ты всегда так говоришь; я, правда, не очень понимаю, что это
значит, но слушать мне приятно.
- Сколько тебе лет?
- Почти девятнадцать. А что?
- И ты еще не понимаешь, что это значит?
- Нет. А почему я должна понимать? Американцы всегда так
говорят, когда собираются уехать. У них, наверно, так принято. Но я тебя
тоже очень люблю.
- Давай веселиться, - сказал полковник. - Давай ни о чем не
думать.
- С удовольствием. Вечером я все равно не умею как следует
думать.
- Вот и наши коктейли, - сказал полковник. - Помни, когда
пьешь, нельзя говорить "ну, поехали"!
- Я уже помню. Я теперь никогда не говорю "ну, поехали", или
"раздавим по маленькой", или "пей до дна".
- Надо просто поднять бокалы и, если хочешь, можно чокнуться.
- Да, хочу, - сказала она.
Мартини было холодное, как лед, настоящее "Монтгомери", и,
чокнувшись, они почувствовали, как веселый жар согревает им грудь.
- А что ты без меня делала? - спросил полковник.
- Ничего. Я все жду, когда мне надо будет ехать в школу.
- В какую теперь?
- А бог ее знает. Куда-нибудь, где я выучусь по-английски.
- Будь добра, поверни голову и подыми подбородок.
- Ты надо мной смеешься?
- Нет. Не смеюсь.
Она повернула голову и вскинула подбородок без тени кокетства,
без малейшего тщеславия. И полковник почувствовал, как сердце у него
в груди перевернулось, словно спавший в норе зверь перевалился с боку
на бок, приятно напугав спавшего с ним рядом другого зверя.