Режиссер Алексей Утеганов: «Главная героиня должна быть ведьмой».
Становимся на крыло
Режиссер Алексей Утеганов: «Главная героиня должна быть ведьмой».
— Куда попадают люди после смерти?
— Конечно, на небо!
— На небо попадают праведники. А грешники?
— И грешники тоже на небо. Просто есть два неба, совершенно одинаковых… Но на одном живут праведники, поэтому оно стало раем. А на втором живут грешники, поэтому оно стало адом, или небом падших. Всё очень просто.
— А куда мы с тобой попадём после смерти?
— Конечно, на небо падших. Мы будем с тобой, взявшись за руки, падать в вечном затяжном прыжке. Мы будем знать, что обязательно разобьёмся, но никогда не долетим до земли…
Юрий Поляков. Небо падших.

На малой сцене театра Сатиры на Васильевском 27 и 29 апреля премьера — «Небо падших» в постановке Алексея Утеганова. Спектакль создан по одноименной повести Юрия Полякова, проза которого входит в школьную и вузовскую программы, переведена на многие языки мира, а по его сценариям поставлены фильмы.
Утеганов, будучи режиссером «из молодых», успел приобрести известность как постановщик трагедий преимущественно («Медея» и «Отелло» в Молодежном театре, «Макбет» в театре на Васильевском). Встреча с современной драматургией – новый опыт для режиссера.
С Алексеем Утегановым «начистоту» поговорили Светлана Володина и Наталия Дмитриева.
В.: Что привлекло тебя в этой пьесе?
У.: Мне очень приятно работать с классиками. Но сейчас нет желания окунуться в драматургию, авторы которой умерли где-то 400 лет назад. А Полякова я считаю классиком современной литературы. Еще в армии я читал «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Апофигей», и мне тогда очень нравилось. И когда сейчас рядом оказался этот материал, я понял: это судьба. Что ты смеешься? Я тебе еще во время репетиций «Макбета» говорил – от судьбы не уйти. Поскольку я склонен к мистическим трактовкам событий, то увидел и здесь очень серьезное мистическое начало. Если я немножечко приспособлю эту пьесу к тому, что мне хочется, будет отлично…
В.:А что тебе хочется?
У.: Мне хочется, чтобы это была история о невозможности жизни в любви. За любовью стоит только смерть.
В.: То есть любовь и жизнь несовместимы?
У.: Нет. Нельзя в любви жить. В любви можно умереть. Мне бы не хотелось затертых стереотипов, но Ромео и Джульетта хороши тем, что они умерли на пике своей любви. Если они живут – это уже не совсем любовь. Есть любовь романтическая, а есть какая-то другая – бытовая: я в ней ничего не понимаю. Например, в «Пошехонской старине» Гоголя - не любовь, а трогательность, нежность. Любовь – это страсть, приключения, эмоции. И тогда жизнь не очень к месту. Влюбленным очень идет смерть. Это окружает любовь ореолом романтики и восторга. (Все мои знакомые говорят, что у меня задержка в развитии, что у меня юношеские, романтические понятия. Я не считаю, что это плохо). Моя идея любви и смерти обнаруживается на фоне конфликта главных героев, а еще очень хорошо оттеняется другой, счастливой парой. Как Отелло и Дездемона на фоне Яго и Эмилии. У одних - проблемы, а у других все хорошо, и тогда выпуклей смотрится основной конфликт.
В.: По каким критериям ты отбирал актеров?
У.: Главная героиня должна быть ведьма! Но не «Маргарита», которая осознанно действует, а «Панночка», которая умерла и стала ведьмой не по своей воле. У нас нормальная современная девушка – ведьма. Это не «плохо» или «хорошо», это высшее предначертание. Женщина создана для того, чтобы мужчину привести к смерти. Ведет она его, зацепив любовью. Я не ставлю ей это в вину: бульдозер сделан, чтобы перемещать грунт, метла – чтобы мести, а женщина – для того, чтобы «погублять» мужчин. Те, которых не удается зацепить любовью, - остаются живы. Остальные умирают.
Д.: Алексей хочет сказать, что если мужчина не умирает самым благородным образом из-за женщины, то он кардинально меняется и перестает быть самим собой. Ох, беспокоюсь я за вас. Эта мысль кочует из одного вашего спектакля в другой и, оставаясь неизменной, говорит о вашей, Алексей, инфантильности…
У: Я горд этим…
Д.: Слишком сильно и искусственно себя ограничиваете…
У: Да потому что вседозволенность меня крайне раздражает. Только ограничение. Но это самое сложное, поэтому все религиозные постулаты построены на самоограничении: пост, молитвы… Ведь что такое заповеди? Это ограничения со словом «не»: Не убий, не укради…
Д.: Заповеди – это зафиксированные условия выживания человечества. Сейчас речь о тех ограничениях, которые вы сознательно ввели в свою жизнь.
У: А как же монахи, которые во многом себя ограничивают?
Д.: Вы же не монах. Они посвящают себя некому высшему существу
У: У меня тоже есть нечто — театр. Я ему служу.
Д.: Вы нормальный живой человек, и в ваших утверждениях заложена некоторая неправда.
У: Савонарола, Франциск Ассизский тоже не были похожи на святых… Я – поборник искусства, а искусство – искусственная вещь, которая делается специально. И я твердо уверен, что в интервью, которое дается кому угодно по разным поводам, никакая правда не нужна. Надо, чтобы было интересно.
Д.: Вы заблуждаетесь. Всегда цепляет что-то искреннее, а то, чем вы отмахиваетесь и прикрываетесь – неинтересно. Когда вы ставили «Макбета», то вытащили из себя эти мысли. Но это не мысли, это то, что лежит на поверхности и является вашей ширмой. Вот что я считаю тем ограничением, которое не позволит вам прожить собственную жизнь
У: Это все борьба полов. У женщины всегда мужчина виноват…
Д.: Я вас ни в чем не обвиняю! Если о чем и сожалею, то только о том, что вы «зашорены». В спектаклях вы транслируете свое мироощущение. И я с сожалением (не в упрек!) говорю, что это, в принципе, ущербное мироощущение. Оно вас ограничивает не только в жизни, но и в творчестве. Вы постоянно одно и то же говорите, и сами ведь замечали: «Я все время мужские спектакли ставлю, а получается для баб и про баб…». Леша, сделайте из этого выводы. Проблема - в вас!
У: Они (выводы) будут неожиданными. Для вас.
Д.: Я буду счастлива, если они будут неожиданными, другими, новыми. Нельзя же все время «танцевать» в одной фазе! Человек меняется. Вы поставили спектакль «Макбет». Чему-то он вас научил?
У: Нет, наверное. Я не хочу знать правду. Я хочу видеть мир таким, каким мне хочется его видеть. И в силу того, что у меня такая профессия, я его как-то моделирую. Это первый вариант ответа. Второй: есть разница между моим желанием и тем, что получается. Мы ведь часто неверно формулируем, потому что слово есть ложь. От рождения замысла до рождения спектакля очень большое количество изменений, которых нельзя избежать: я желаю – говорю – делаю, а актеры еще играют… И в результате получается совсем не то, что я изначально чувствовал. Из всего этого я делаю вывод, что правда неуловима и невоспроизводима. Если правда захочет появиться - она появится, а мы лишь ее посильные проводники. Я хочу быть правдив, но невольно лгу. А почему не может быть наоборот? – я хочу сказать неправду, а говорю правду.. В обоих случаях эта формальная логика работает. Я фаталист. Если правда захочет, она появится сама. А меня искусство интересует. И не всегда - человек. Я не верю в откровенность человека. Если что-то зрителю интересно, я, в угоду зрителю, могу отказаться от правды… Логика театра, а не логика жизни. Правду долой! Да здравствует художественная действительность!
В: О чем ты ставишь спектакль?
У: О неизбежности. От судьбы не уйти, и какой бы ни была любовь, она не сможет ее победить. Гоголь говорил: «Я готов написать пьесу, дайте мне сюжет!» Пушкин ему сказал – ну вот, приехал ревизор… Дали бы ему другой сюжет, он написал бы другую пьесу…
В: Как ты собираешься работать над этим конкретным сюжетом?
У: Моя мечта в этот раз проверить теорию Мейерхольда о монтаже аттракционов – я уже сейчас знаю технологию показа спектакля: здесь - загорается свет, здесь будут видео-кадры, документальные хроники, в этом месте будет песня, а здесь - перемена света; то есть вся партитура расписана. Это ближе к театру формальному. Главное – чтобы был интересный спектакль. А вот воздействует он на психику или нет – скажут зрители, критики, и все отнесутся к этому по-разному.
В: Каков твой потенциальный зритель?
У: Мы с актерами не всегда делаем спектакль для публики. Сочинение спектаклей – мой способ жизни. Публика что-то находит, хотя не знаю – я с ней не общаюсь, но моим друзьям (которые есть часть меня) – нравится. У меня нет разницы между профессией и жизнью. Я ставлю спектакли не для того, чтобы что-то выразить, к чему-то призвать зрителей, а потому, что театр – моя жизнь. Ты же живешь и ешь не для того, чтобы доставить кому-то удовольствие - это надо тебе для жизни. А мне нужно для жизни ставить спектакли периодически. Может быть, я и обкрадываю свою жизнь, но мне это нравится. Если мне это разонравится, и я пойму, что жил зря, то перестану этим заниматься.
В.: А ты не боишься неудач?
У.: Кроме того, что у меня задержки в развитии, я еще и слишком испорчен публикой. Я не помню неудач. Может быть, потому, что я мало ставлю спектаклей. Не больше двух в сезон.

* * *

Художник-постановщик спектакля — Фемистокл Атмадзас. Художник по костюмам — Ольга Атмадзас. Художник по свету — Виталий Чернуха. Режиссер видеомонтажа — Татьяна Мишина.
В главных ролях: Олег Чернов, Елена Мартыненко
В спектакле заняты: заслуженные артисты России Дмитрий Евстафьев и Александр Левит, артисты Софья Горелик, Василий Гузов, Владислав Лобанов, Михаил Николаев, Дмитрий Цуцкин.