Решила процитировать один из рассказов моего критика. Хотелось бы знать ваше мнение. Мне эта вещь чем-то понравилась, хотя...
В общем, судите сами:

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПЕРИОД
Был “музыкальный период”: Отец купил гитару, мандолину, балалайку, баян и флейту. Учились играть. Рите больше нравилась деревянная флейта – она пахла копченой рыбой. От гитары и мандолины болели пальцы, на них не научились. Вася полюбил баян, его клавиши стучали как домино. А дядья приходили и играли на балалайке, а Люба хотела второй раз выйти замуж и играла на гитаре в Саду, чтобы слышали экскаваторщики. Они строили Плотину. Поглядывая на мелькающую за деревьями безбровую красавицу, они разбили Дорогу и развезли рыжую глину на колесах своих экскаваторов. Курпинка стонала от боли. Операция изуродовала край Аллеи, трава полегла от тяжелой глинистой грязи, лисы бежали. Барская Поляна гибла, малый противопожарный ров, доверху засыпанный гнилыми листьями, облегчил работу. Директор Дугин рыл пруд для разведения окуня.
В Курпинке не умолкала музыка.
Экскаваторщики жгли костры в Аллее и пели под гитару Любы, в Доме дядья Яша и Петя играли на балалайке и баяне и пели:
“Скоро я поеду на Луну,
Привезу себе красавицу жену!
Пусть она хрома, горбата,
Но червонцами богата,
Вот за это я ее люблю!”
Сухорукий дядя Иван коленями сжимал Васю. Покрасневший мальчик вырывался и кричал: “Я хочу играть! Хочу играть! Папа, скажи, чтобы я на баянчике!”
– Потерпи, сынок, ты весь день будешь играть, а сейчас взрослые!
– Весь день будет долдонить, пока у матери голова не рассядет, – говорила мама. Она закидывала инструменты подальше.
Сходили сумерки, белая клеенка на столе стала голубой и в луже разлитой браги появилась бледная лунная дорожка.
Рита бродила по спящей пасеке, останавливалась у ульев и играла на флейте. Улей, у которого она стояла, начинал пробуждаться. Глухие пчелы гудели оттого, что чувствовали приближение человека, Рита слышала, как они, дуя во множество труб, пытаются повторить ее игру.
Она не замечала, что ходит под окнами Садовника.
Корнеич вышел:
– Дай сюда. – Не смог сломать об колено, наступил и разломил. – Знаю ведь, нарочно будишь!
На следующий день Отец специально поехал в Лебедянь и купил другую, железную. У нее был острый звук, Рита ее не полюбила, но боялась обидеть Отца и сберегла на всю жизнь.
Мандолина осталась невостребованной и расклеилась под кроватью.
Дугин приехал на “Ниве” посмотреть пруд. С ним приехала старуха. В черном, неопрятная, с желтыми белками и грязной из-за примеси черных волос сединой. Она думала увидеть руины белых колонн, как запомнила в детстве, но увидела огромную рваную яму, полную глинистой слизи и сукровицы почвы.
– Вы поезжайте, я побуду тут, – сказала она благородным голосом.
– А на чем поедете – подумали? Вот с ребятами на экскаваторе если только.
– Да-да, благодарю вас.
– Ножки не промочите.
– У меня надежная обувь, спасибо.
Елизавета Кирилловна де Хаан, урожденная Курпина, поспешила на поиски пруда с кирпичной купальней – там она плавала с сестрами, и их головки с убранными наверх волосами двигались над поверхностью воды плавно, с едва заметными рывками, похожие на лилии.
Старуха морщилась и выставляла вперед руки, но ветки кустарника, задушившего вишняк, все равно царапали ее лицо.
Она вышла к лесному болоту с грудой замшелых кирпичей на размытом берегу. В развилке поваленной вишни сидел мальчик с баяном и помятой тетрадью – дядя Яша написал песни и каким пальцем какую клавишу нажимать.
– Ты изучаешь гармонию? – спросила Курпина.
– Это не гармонь, а баян.
– Ты мне не сыграешь какой-нибудь вальс?
– Я не знаю валей.
Мальчик смутился, начал, побагровев, какую-то песню, сбился и убежал.
Курпина ходила и плакала. В Аллее она прошла мимо красивой женщины с выщипанными бровями. Девушка сидела прямо на земле, вызолоченная пятнами света, летящими сквозь ветви лип, посаженных отцом Елизаветы Кирилловны, и музицировала. Она взглянула, поздоровалась и поспешно склонилась к гитаре.
Пару раз Елизавете Кирилловне показалось, что она видит девочку с огромными совиными глазами и чем-то матово-блестящим в руке, может быть, с ножом.
Рита бесшумно ходила за Курпиной, обгоняла ее и ждала впереди – легче наблюдать, стоя на одном месте, чем двигаясь.
Елизавета Кирилловна нашла ветлу, на которой повесился сторож Виктор Филиппович, когда сожгли усадьбу. Дугин рассказал ей, что спустя девять дней ветлу спалила молния, и теперь она скрипит в безветренную погоду, когда мимо проходит человек.
Ветла действительно жалобно заскрипела, когда приблизилась Елизавета Кирилловна. Она вспомнила, как шла по осенней Аллее, а Виктор Филиппович шел впереди, пятился и разметал листья, нападавшие за ночь. Он широко и тяжело размахивал метлой, как будто косил, а сам смотрел на барышню и улыбался. Листья подпрыгивали разноцветными стаями то по одну сторону Аллеи, то по другую, вспыхивали на утреннем солнце, ложились и потухали.
Елизавета Кирилловна поговорила с ветлой, называя ее Виктором Филипповичем и поплакала, и пошла дальше, обжигая землю слезами.
Она вышла к дому – там ругались, плакали, играли на балалайке, весело пьяно говорили и смеялись. Она пошла по тропинке на пасеку и в ногу ее ужалила пчела. Елизавета Кирилловна подумала, что это змея, но тотчас заметила плоские голубые крыши ульев.
Она еще поблуждала по родной земле, слышала флейту, решила вернуться к Виктору Филипповичу.
Она услышала биение колокола, вспомнила “Клару Милич”, поспешила, понимая, не верила, пока не увидела сквозящий блеск: мужик рубил ветлу. Верхние трухлявые слои были уже разрушены и рассыпаны вокруг, как перья, гладкая, почти зеркальная сердцевина оказалась суха, и топор звенел и упруго отскакивал, так что у Садовника чуть не вывихивалось плечо.
Экскаваторщики зашли к Отцу. Люба попросила старшую сестру получше их приветить и побольше выставить, чтобы проверить, не пьяница ли один, у которого у матери дом в Лебедяни?
Курпина и не поехала бы с ними – только хотела отпустить. Посмотрела на умершие до утра экскаваторы и пошла пешком, прочь, на ходу мерно крестя все направо, потом перед собой: налево.
Она шла через Молодой Сад, где когда-то гуляла и играла на мандолине.
На следующий день Рита нашла в Старом Саду агатовую сережку, черную и круглую, как зрачок в серебряной радужке.
Пруд был сделан, вода в нем была рыжая, мальки дохли и всплывали вверх белыми брюхами, похожие на глистов. Корм для них прел на глинистых берегах.
Муж Любы оказался пьяницей. Она пила с мужем, чтобы ему доставалось меньше, и тоже привыкла.
За год вода ушла под землю, Плотина заросла, овраги по обе стороны ее углубились, лисы вернулись и поселились на Плотине.