Ничего особенного. Просто поездка на работу. Чего не ожидала, так это встречи с Ней. Они всегда неожиданны. И всегда оставляющие ярчайший отпечаток в душе и вкус крови во рту.
Как всегда, я села в маршрутку не слишком забитую , не слишком пустую.... Сидячее место нашлось спереди, возле водителя. Не в меру душновато. По-утреннему тихо. Небольшие заторы на дорогах. В общем ничего необычного. Я не сразу обратила внимание на этот автобусик. Даже признаться, заметила его только потому что мы стали медленно волочиться в хвосте его. Я не поняла тогда, почему бы мы его не обогнать, ведь дорога там был свободная и объехать его можно было запросто. Но тут что-то очень знакомое щекотнуло между лопатками и сердце стало биться медленнее. Я увидела ее лицо. В этот раз она была старовата и немного неопрятна. Ну да, ведь масленница уже позади, ее старухой сожгли, а русалии еще не наступили. Вот она и не омолодилась пока.
Мара ласково смотрела мне в глаза из заднего окна этого неспешно покачивающегося по сторонам ярко-голубого автобуса. Теперь стало все понятно. Сразу стали очевидны черные ленточки на зеркалах заднего вида и небольная тусклая надпись "ритуальные услуги". А встобусе были люди. При чем явно не только живые. Иначе, что она так скучала? Снова засватана. Снова жениха повезла.
Люди почему-то привыкли считать ее жестокой. Ну правда, зря вы так. Она - часть нашей жизни. При чем очень личная, даже интимная ее часть. Хотя... Да, ее понять действительно сложно. Ее игривое чудовище бушующего мая... Русалии, щекочущие ужасом проснувшихся мавок, леших, русалок... Они убьют смеясь, и после лишь оплачут... Ее безумная страсть ярой девченки после купайловских грез... Ее таинственная загадочность ведьмы среди увядающей осени... И зимняя старость ворчливой старухи....
Сколько раз эта красавица старела и возраждалась на русалии... Нам ли, старости боящимся можно понять эту богиню? Нам ли, со страхом глядящим в вечность понять ее, умирающую каждый день? Мы умираем только раз... А она с каждым из нас. Древний обычай викингов отдавать вертвому воину в сопровождение деву не особо приврал. Кто как не Мара проходит Калинов мост над Рекою Смородиною с нами. Кто как не Она оплачет нежно каждого рассветной росой.
- Мама?,-не ожидала,- А ты все в работе...
- А ты как, Вед?, - ее заботливый взгяд забавно резонировал с сарказмом.
- Похоже у тебя об этом спросить надо. Мам, у меня все хорошо. Семья, весна... Знаешь ли, жить хочется... - не попросила, а просто поделилась радостью с покровительницей.
- Живи. До скорого, - неизменно нежно улыбнулась богиня.
Маршрутка остановилась на очередной остановке забрать заждавшихся людей, а в голубой автобус пассажиры не спешат...
Долго видела еще ее черные глаза и немного взлохмаченные на макушке угольно-черные волосы в заднем окошке голубого автобуса. И осталось чувство, что ведь действительно скоро снова увижу ее.

(с) Ведана

В ладони правой мотыльком неслышно тает приведенье
Весной земля не вспоснит сон, откинув зимнее забвенье
В ладони левой дребезжит слепое ожиданье встречи
Ты открываешь эту дверь... Скрип той двери мне душу лечит

В ладони правой горсть цветов нелепым веником застыла
Весна не в силах снять оков, но цветом их своим укрыла
В ладони левой вся душа распатлавшись в рубахе белой
Повисла, и едва дыша, к цветам весенним улетела

Взгляни на буквы в монитор, мои улыбки в тех карлючках
На белом черный сей узор как солнце в серых грустных тучках
Ты улыбнись хотяб на миг и вспомни то что душу греет
Весенний ветер не притих, но на душе, поверь, теплеет.

Пишу... На остановке метрополитена
Пишу... Дыша черт знает чем, смешавшись с этиленом
Пишу... Гуляя ночь по прошлогодней влаге
Пишу... На зведном небе, как кровью по бумаге

Прости... Я постарела, не отписав об этом
Прости... Я не забыла, а потерялась где-то
Прости... Пишу лишь в мыслях... Я потеряла цели
Прости... Я умираю... Тебя ль просить? Да мне ли?

Пиши... Мне буквы в почту... На мониторе россыпь
Пиши... Мне мысли в ветер да на травинке росы
Пиши... Я не забуду, и ты мне улыбнешься
Пишу... А ты, ответив, души моей коснешься

Стоишь у открытого окна... Прямо на подоконнике и восхищаешься той высотой... Такой манящей и равнодушной... Там и небо и земля - за окном... Только шаг - и я снова в своей квартире... Но все же мерзну от холодного ветра и режу ноги осколками фарфорового горшка, в котором непредусмотрительно росла герань. Прости... Герань конечно не при чем.
Стоишь под струей холодного душа и от тела идет пар... Оседает на зеркале... Холодно... Надо бы включить гарячей воды... Блин, это уже гарячая... Теперь на плечах ожеги... Плечи - не сердце. Заживет.
Одна ложусь спать, включая мобильные телефоны на самый громкий режим и двери оставляю открытыми... Хотя точно знаю, что это не правильно. Все равно ведь не усну.
На рассвете меня навестило воспоминание. Жуткий неприятный рык сирены. Это сигнал что надо подготовиться к парашютному прыжку. Открывается люк. Красиво. Пора делать шаг.
Собираюсь чем-то заняться. Экстримом... Разбивать окна дорогих машин или купить велосипед? Это чтобы отвлечься от мыслей и чувств... Глупость. Надо просто убрать. Пора делать шаг.

Как и тогда - с парашютом - у меня не будет опоры под ногами... Но тогда меня держал парашют, а теперь? Держите меня, боги! Я делаю шаг...

5 и 15
В тот вечер ни одна птица не могла уснуть. Они словно сговорились. Солнце давно уже перестало подавать какие бы то ни было признаки своего светильного предназначения, а птицы словно не замечали этого. От ихнего самозабвенного пения Сэм никак не мог уснуть.
Он ворочался из стороны в сторону, пытаясь разместить свое тело именно так, как бы оно любезно согласилось уснуть, но, так и не найдя нужного положения слез с кроватки и пошел в коридор.
Как всегда в такое время, в коридоре было невыносимо темно. Как и прошлый раз, там пряталась целая армия ужасных чудовищ, и самое отвратительное страшное слонище. Как оно выглядело, Сэм, конечно же не знал. Просто услышал от старших это имя и сразу понял, что слонище - это именно та тварь, что прячется в проеме между туалетом и выключателем. Эта такая кнопочка, от которой зажгется где-то свет. Надо только хорошенько подпрыгнуть. Но тогда может проснуться мама и отругать. Это хуже чем слонище. Потому Сем решил просто осторожно обойти всех чудовищ и выбраться на улицу, куда они побоятся за ним ходить.
На улице было тепло. Птицы продолжали орать. В такие моменты становится совершенно не понятно, за что взрослые так восхищаются их пением. Ни тебе слов смешных, ни музыки. А спать под это дело вообще невозможною .
Сэм постоял еще немножко на пороге и пошел гулять. Дорогу он знал отлично. С мамой он здесь гулял почти каждый день. Но босиком - первый раз. Потому ступал медленно и осторожно, чтобы не поранить ножки.
Вдруг он услышал как кто-то плачет. Это молодая тетя (или большая девочка) сидела на скамейке, обхватив руками коленки и всхлипывала.
- Не плачь!, - сказал Сэм.
Тётя удивленно глянула на него и явно удивилась.
- Ты ангел?
Сэм не хотел разочаровывать такую красивую тетеньку, потому привычно соврал.
- Ну да. А ты не плачь.
Конечно, он был тогда ангелом. Босый пятилетний малыш в белой рубахе по коленки далеко заполночь гуляющий по парку. Что еще можно было подумать?

25 и 35
Сэм проснулся. Последние несколько ночей безсонница вела себя крайне вульгарно.
Он пошел на кухню за коньяком, но едва приоткрыв холодильник вспомнил, что коньяк закончился еще вчера. Он взял с тумбочки стопку наличных и пошел за коньяком.
Вдруг из старого парка донеслось странное всхлипывание.
Он подошел ближе и увидел женщину лет 35, тушь раслеклась по лицу и не только... Она облокотилась о свою сумочку и не стесняясь громко рыдала.
- Не плачь!, - сказал Сэм.
Ее взгяд отрезвил его моментально.
- Ты ангел? , - спросила наивно она.
"дежавю", подумал он.
- Что вы, я не ангел. Я уже вырос и стал богом. А рыдать вам не к лицу. Плохой пример бабочкам подаете. Эт вам еще жить и жить, налетаетесь. А им осталось то всего пару недель. Пожалейте их.
- Не поняла...
- А что тут понимать? Говорю, реветь не надо. Главное - не расстраивайте моих бабочек, а остальное приложится.
Она рассмеялась. Он и правда был похож на молодого бога. Растрепанные светлорусые волосы, белая рубаха по колена и... О боже, на нем правда больше ничего не было

45 и 55
- Какой кашмар... Приснится же такое.
Семен встал с кровати и вышел на балкон покурить. Вдруг в парке он услышал чей-то отчаянный плач.
Он выбежал на улицу и увидел пожилую женщину, отчаянно рыдающую у скамейки. Она стояла, обхватив столб и плакала, словно была одна в этом страшном мире.
- Отпусти, больно же.
- Что?
Она от удивления плакать забыла.
- Простите, Вы кто?
- Нет, вы только посмотрите на нее, - Семен разошелся не на шутку. Он кричал, обращаясь к окресным столбам - я дух этого несчастного столба. В кои то веки решил поспать, как тут вы меня метите своими горькими слезами. Я все понимаю, но надо же и совесть иметь!
Женщина рассмеялась. Он и вправду был похож разве что на духа. В растянутой белой сорочке, взлохмоченный и совершенно босой...

65 и ...
Что-то снова не давало уснуть. Он одел костюм и вышел в парк. На скамейке сидела старенькая бабушка с блокнотом в руках.
- Здравствуй. Ты сегодня при параде? - бабушка словно ждала Сэма.
- Доброй ночи. Я к тебе? - растерялся Сэм.
Бабушка отдала свой блокнот, обняла и медленно присела на лавочку.
- Прощай, ангел, - сказала она.
- До встречи, - ответил Сэм.
Он совершенно не был похож на ангела в своем белом спортивном костюме. Прошел до поворота, но тут же вернулся и увидел уже мертвую но совершенно спокойную женщину.
Открыл блокнот, а там повесть. Целая история огромной жизни. Поучительная и мудрая. Но всего из двух слов: "я жила".

Апрельский отчаянный вечер
Весь день неустанно ждала
Обнять твои сильные плечи
Пока ты пришел - умерла

А люди в метро... Они бляди
Не нужно стесняться тупиц
Назойливой мухою взгляды
Срывают ладонь с ягодиц

Глаза разбиваются в небе
Слезой умывает печаль
Мы мыслим все больше о хлебе
Все меньше о нас... Правда, жаль?

Апрельский простуженный вечер
Отчаянно звезды дымят
Накинь полотенце на плечи
И выйдем смотреть ангелят

Ты будешь немного уставшим
А я как обычно шумна
И нам позавидуют, павшим...
Испившим свободу до дна...

Рассветной дымкой прошлодня

 Залилось утреннее небо

 Мой ангел, дай еще огня

 Чтоб вознести природе требу

 Любовью каплю озарю

 Слезы кипящей предрассветной

 Тела и души отпою

 Любовью каясь беззаветно

 

Анка сидела на мосту Патона, свесив ноги и смотрела куда-то вдаль своими таинственно закрытыми глазами.  Ее восхищенный взгляд скользил по верхушкам щербато-зеленых сосен, багрянящихся от рассветного неба. Этот рассвет был сказочно трагичен. Свежие рубцы от тонкого лезвия солнечного диска только начинали розоветь и пениться маленькими перышками облаков на изящном фигурном небе, исполненном утренней страстью к жизни.  Каждое следующее мгновение динамично отличалось  от предыдущего насыщенностью цветов и формой. Вот уже ярко-алые сосны заливались призывным хохотом от безудержной страсти проказника-ветра. Утренняя свежесть кровавого пореза лишь на миг забогрянило небо и оно тут же вспыхнуло внезапно родившимся яростным светилом. В муках рассветного экстаза был зачат новый день. И он тут же озарил весь мир своим внезапным порывом света. Птицы уже до отказа заполнили пространство своими голосами...

 Внезапно проехавшик камаз вернул Анку на средину зловонного моста над когда-то славной божественной Данапрой, а теперь просто речкой-вонючкой днепром. Шапка смога полностью окутала Киев, по небу нельзя было понять, утро счас, вечер или полдень...  на берегах туда-сюда сновали муравьи-строители, разворачивали свою бурную деятельность, и едва она успела снова закрыть глаза, как услышала звонкий мужской голос прямо над своим ухом.

 - Девушка, вы просто божественны. Что делает такое прекрасное создание в полном одиночестве посреди моста?

 Он это сказал буквально на ухо, нахально склонившись над ней.

 - Ты чертовски неоригинален. Поверь, я такие слова слышала от сотни мужиков, и не совру если признаюсь, что ты не самый сексуальный из них всех.

 Анку поразила его наглость, но все же за ней она успела разглядеть небесно-голубые глаза, идеальный овал лица и белесые давно нечесанные волосы чуть ниже лопаток. «Его б нарисовать... лишь крыльев не хватает за его спиной для полноты образа», неожиданно для себя самой подумала Анка. Она никогда не рисовала, хоть краски и кисточки почетно пылились на верхней полке у нее дома.

 - У вас просто ангельский голос... вам бы в небесном хоре петь...

 - Слушай, мужик, если ты счас не уберешься отсюда, не обещаю тебе хора, но на небесах скоро окажишься точно. Вали давай.

 Она отвернулась и боковым зрением заметила что он действительно стал медленно удаляться. Это ее успокоила и она снова закрыла глаза.

 Вечерело. Огромные тени деревьев похотливо прижимались к земле, пытаять продлить хотяб на миг свое минутное существование. Сверчки звездным хохотом семенили по едва уловимой прохладе вечера, а буйство небес разрывало хрусталик глаза своим кровавым ожогом дня. Запекшейся кровоточащей раной солнечного диска ,пульсировало жизнью небо, уставшее от повседневной суеты. Готовый умереть, день проливался кровью на весь мир. Казалось, вся вселенная кричит в вечерней страсти. Последний стон, и солнце скрылось за горой.  Внезапно стало тихо.

 Тишина заставила Анку открыть глаза и она увидела сквозь бензиновый дым, как тот же парень стоит на периле моста с явным однозначным наерением. Она не успела ни о чем подумать, как его тело постепенно наклонилось вперед и он с грацией профессионального ныряльщика как-то неестественно  медленно начало падение в еще не успевший полностью оттаять днепр.

 Внезапно Анка что-то поняла. Настолько внезапно, что даже не успела осознать это, но уже не удивилась тому, что его волосы развивавшиеся на полтора метра над ним как-то незаметно перерисовались в крылья... такие же испачканные, как его волосы, так же с нелепо смятыми местами перьями. Медленное падение , казалось длилось вечно. И у самой глади реки он проскользил в грациозном сальто и ринулся в небо.

 

Жил был принц дурак Иван-несмеян. Мало того что дураком уродился, так еще и страсть как поплакать любил. Вот бывает разгонится на своем вороном коне и ревом ревет. Да еще и привывает. Народ сначала пугался, все по избам прятался, а потом попривык.

Только царь не смирился с позором. То крепким мужицким кулаком пытался запретить рыдать дураку, то лекарей созывал (сразу после кулака обычно), то баб водил к нему гаремами целыми, а иной раз и траву забвение топил в палатах. Все слуги попадали, чуть замок не развалили со смеху, а дурак все невесел. Они как увидали его лицо постное, так вообще в истерике заходились, так он неделю с палат выходить боялся.

И пришла как-то в те края ведьма злющая. Да прямиком в палаты царские. И говорит царю:

- знаю я как сына твого спасти. Но есть у меня требование одно. Должон потом жениться на мне.

Царь попервах аж подавился обедом:

- ну ты баба чудишь… за такие бредни тебя повесить могу на воротах, чтоб другим неповадно было. Иль в костер на Масляну заместь Мары пойдешь!

Ведьма молча развернулась и пошла прочь.

Три дня еще думал царь, кручинился. Все о ведьмином нахальстве раздумывал. За то время царевич трижды обскакал-обревел на коне булатном все царство. Пять подков стер да коня до смерти загонял. Все зверье в округе распугал, всю нечисть скликал по околицам. Делать нечего. Дай думает попробую. Была-ни-была. Ведьму сжечь завсегда успеется.

Кинулись искать, а от ведьмы то и след простыл. Никто не видал, не слыхал, словно и не было окаянной.

По наитию решили самого принца и отправить за ведьмой. Снарядили, накормили, с почестями провели.

А принц… сначала конечно ревел. Часа 2 наверное. А как очутился в дремучем лесу, сразу  притих. Идет по тропинке, поник, коня под узцы ведет, да слезинки роняет на сыру-землюшку. Идет да идет, как друг из-за дуба векового выскочил серый волк. Ну дурак как в сказке положено к волку и обращается:

- братец волк, помоги, другом буду. Расскажи, где ведьма живет.

А волк как рыба об лед. Молчит пень-пнем. Иван не долго думая подошел к волку и жопой ему на спину как плюхнется. Ну явно думал, что раз в сказке живет, то волк на себе повезет дурака. Не тут то было. Волк от такой наглости рассвирепел и как цапнет его за руку. И только пятки посверкали. Не Ивановы – волчьи, конечно.

А Дурак так удивился проишедшему, что даже зареветь забыл. Ну и пошел себе дальше.

К утру он умер. От яда. Волк ядовитым оказался.

Через 3 дня нашли слуги дворцовые тело дурака, да и устроили похороны со всеми почестями.

А как тело закапывать стали, появилась ведьма, да только в облике красавицы-невесты. Хоть и не похожа была на старуху безобразную, все же люд сообразил и не сомневался, что это она. А другие бабы и не интересовались им отродясь.

Подошла, гроб отворила, да и пошла с ним под руку.

Народу не в домек, что Марушка-смерть женила принца ихнего, на себе окаянной.

Алыми поцелуйчиками капли крови взрывали пол. Медленно, не спеша с руки прямо на паркет летят капельки-бомбочки.

 

Когда леденеет в сердце, глаза горят слезами, единственный друг, который способен помочь… нежный и жесткий… у меня уже 4 ножа… каждый из них по своему прекрасен. С изогнутым лезвием и гравировкой привносит изящество и тайну, забывает забыть о самом болючем… нежно скользит по руке… его тупое лезвие оглушающее разрывает кожу и мелкие капельки крови вырывают последние слезинки. И улыбка благодарности касается стального спасителя…

 

Жало второго ножа  пронзительно острое. Легко входит в тело, выгоняя с него тоску и отчаяние вместе с алыми струйками крови-боли…

 

Третий нож был подарен красиво и изысканно… безнадежно влюбленным человеком… он просто хотел меня защитить. И ведь защищает. Он короткий и послушный… входит в руку настолько глубоко, насколько захочу я… и почти не оставит следа. Только острая боль и дрожь во всем теле известят о том, что все позади…

 

Но сегодня я выбрала коготь. Его зубцы вонзаются в кожу, выгрызая из меня все сомнения…он ласкает меня всем изгибом стального тела, вместе с кровью выливая из меня ту боль, которую я не могу в себе носить больше… которую не могу высказать, залить вином… это как излишек крови в моем теле… она пульсирует, просится наружу. Вырывается алым стоном… на руке остаются багряные щелочки в израненную, так и не научившуюся уживаться в этом теле душу…

 

Ты говоришь, что я самоубийца…. Нет… я не убиваю себя. Убиваю лишь боль. Это больше чем я могу вынести. Смерть – это то, чего я могу лишь покорно ждать, поклоняясь кровавым танцем ножа.

 

- Не тупи!!  - кричу я что есть мочи…

А ты стоишь на краю дороги и делаешь шаг. Здесь я - твоя мама а ты - капризный малыш. Только что ты сделал шаг в лужу.

- не тупи… - прошу я как-то глупо по привычке.. но похоже что уже поздно… ты уже в луже. Она тебе почти по коленки. Твои маленькие коленки полностью испачканные в глине, которую ты нашел возле киоска, где я брала тебе фрукты. 

- не тупи, - произношу я совсем не к месту, наверное, выражая только досаду и обиду от того, что не придумала просто одернуть тебя и не пустить к грязной луже. Просто я, наверное, не успела привыкнуть, что ты здесь двухлетний малыш, и я твоя мама…

Я догадывалась, что где-то глубоко в подсознании я хотела быть твоей матерью… Это в общем понятно… Нереализованный материнский инстинкт, желание проявить свои власть над тобой – таким деловитым и агрессивным последние несколько лет…. Это даже не месть, это просто жажда справедливости. Ну, опять же, желание оправдать, почему, когда мы оба пришли с работы, то ты садишься за чтение любимой книги, а я - за приготовление ужина. Если я твоя мать, то глупо задаваться этим вопросом. Совершенно очевидны мои причины желать быть твоей матерью… но откуда в тебе это – мне совершенно непонятно.

В следующую минуту ты с воплем «АКА!!!!!» и абсолютно безумным видом бежишь на уже оскалившегося готового тебя сожрать бультерьера…  

- ты не прав, - говорю я. Но ты не слышишь меня. Ты как всегда делаешь все так, словно у нас с тобой на двоих одна голова. При чем она – твоя. Моя только чтобы волосы носить. Ты не прав. Ты просто никогда меня не слушаешь. Ну почему ты никогда не слышал меня???

- тупой ублюдок! Чертов идиот! Ты сейчас сдохнешь в пасти этой тупой собаки, и следующий раз я должна буду рисковать жизнью, чтобы ты спас ее??

Ты конечно меня не слышишь. Я резко дергаю тебя за руку и ты начинаешь плакать.

Я не понимаю, зачем ты хотел чтоб я была твоей матерью. Ты же всегда сам все решал за меня. Ты никогда, ни разу не спросил, чего же хочу я . Дорогой, может это такая изнанка Эдипова комплекса? Психоаналитики страшно так описывают наше детство. Мы проходим стадии психосексуального развития, РИЗКУЯ ЗАСТРЯТЬ НА ЛЮБОМ ИЗ НИХ. Сначала мы рождаемся, и это первая причина для ненависти.. Может, ты хотел, чтобы я была виновата и в твоем рождении? Бред, конечно…Пока ты ешь с материнской груди, у тебя оральная стадия психосексуального развития. Ты контактируешь с миром через рот. Оральный контакт. Поел – совершил оральный акт. Звучит отменно. Потом следует Анальная стадия. Именно на ней ты почерпнул свое невероятное упрямство.  У тебя сейчас много внимания уделается твоему анусу, если верить Фрейду. У Фрейда несомненно было чувство юмора. И ты уже на этой стадии. И ты рыдаешь посреди огромной лужи. Весь мокрый. Из-за тебя я испачкала свои розовые джинсы… боже мой… господи! Что это!!! На мне розовые джинсы? Зачем ты хотел, чтобы я носила розовый? Неужели ты настолько ненавидел меня, что мечтал чтобы столь ненавистного мне цвета была моя одежда.

- ну ты сволочь хренова, - злобно говорю я. И честно говоря вряд ли я при этом думаю, что двухлетний малыш поймет меня. Он просто хочет веселиться. Но это желание не мешает ему громко плакать.

- ну не плачь, малыш. Злая собака тебя больше не тронет.

 

Яростная вспышка боли в затылке, слепящий свет и тишина. Словно меня выключили.

Быстро прошел этот этап. И не так болезненно как казалось.

Осталось много вопросов. Но карнолог сказал, что до появления более-менее ясной картины нереализованных импульсов мы с тобой не должны говорить вообще. Доктору виднее. 

Он рекомендовал после первых сеансов не делать никаких выводов. Да какой здесь вывод сделать можно? Ты хотел чтобы я стала твоей матерью. Ну и я хотела. Если кармологи нигде не ошиблись, и действительно именно нереализованное желание нашли в нашем общем подсознании.

Психоаналитическая кармология говорит, что если мы кармическая пара, то имеем общее подсознание, состоящее из всяческих инстинктов, и работающее отдельно от подсознаний наших. Но мое подсознание тесно связано и частично генерируется нашим общим подсознанием, как и твое. Это значит, есть я, ты, и мы. И я и ты зависим от мы куда больше чем оно от нас. Оно (которое мы) что-то хочет. Есть у него желание. И это желание есть как в тебе, так и во мне. И в тебе и во мне оно реализуется. Ну и в мы тоже. А то, что сейчас мы нарисовались такой нелепой парой говорит о том, что и ты, и я, и мы – все втроем хотели чтобы я была твоей мамой.

 Нуклиокармическая алхимия обратного порядка взаимодействуя с подсознанием кармической пары генерирует образы, которые уже имели место в прошлых инкарнациях, не выполнив своей основной функции, а значит, будут повторяться в каждом новом воплощении до полной реализации. 

 

Это значит, что мотивы «мы» тоже довольно просты. Когда-то я правда была твоей матерью, и что-то сделала не так. Ну и поэтому этот сюжет будет преследовать нас с тобой до тех пор, пока я не сделаю, что должна. Скучно жить. Пары здесь не прогуляешь. Каждый урок ты все равно пройдешь, хоть будешь идти целую вечность.

 

Но доктор сказал, что выводы делать рано. Что лучше бы нам пока не видеться. Что мы будем слишком похоже думать после сеансов. Не в том смысле, что одинаковые будут сами мысли, а то, что мы «на одной волне думать будем». Что есть ризк прочтения мыслей друг друга. Интересно о чем ты думаешь? Ты ведь тупая сволочь, по любому воспользовался возможностью прочитать мои мысли?

 

«да, милая, я всегда хотел знать о чем ты думаешь, глядя на меня. И если тебе интересно, то я скажу, почему я хотел быть твоим ребенком – я бы жизнь отдал бы за то чтобы ты смотрела на меня с такой нежностью, как на детей сестры… я так мечтал, чтобы ты хоть иногда смотрела на меня не как на главу семейства, а как на того, кого ты любишь просто за то что он есть… и мне всегда хотелось, чтобы ты хоть раз самостоятельно приняла решение. Хоть одно. Ну может не за меня а за себя….ты знаешь, я не хочу продолжать курс карнотерапии. Думаю, что в этой инкарнации слишком много нереализованного. Из тебя скверная мать, но надеюсь, что следующей жизни ты не упустишь шанса принять важное решение. До встречи в тебе, любимая»

 

 

не первый снег в рождественское утро вызвал лишь иронию и грусть. Устал от утренних газет и кофе, от понедельника и декабря...  безумно хочется тепла и солнца... чистого, нежного безрассудного света не самого большого и не самого прекрасного светила... не самого, но почему-то вдруг ставшего родным. В преддверии Нового года так хочется поверить в какую-то сказку, но единственная сказка, которая приходит на ум это сказка о колобке, который расплатился собой за то что пересек границу дозволенного. Рано или поздно мы подходим к этим границам. Нам становится тесно? Или это дух противоречия? кто знает... но на краю дозволенного - над самой пропастью так захватывает дух, что подкашиваются ноги и ты уже летишь. И вот утром ты просыпаешься, и понимаешь, что ты прилетел. Разорвал границу. Просто перешел ее. И ничего не изменилось... вроде все так обычно... на тебя не обрушилось небо и не перестало светить твое солнце... возникает два странных вопроса... А стоило ли ставить эту границу? и стоило ли ее пересекать?

на краю, над бездной потустороннего - сердце бьется куда сильнее и чаще, чем в самой "зоне табу"... не так ли?

В колонках играет - Hedningarna
Настроение сейчас - декабрь

Я вчера шла домой и слушала музыку. Я люблю слушать музыку на улице. Вокруг город,, люди. А меня словно нет там. Есть музыка и окружающий мир. А меня словно нет и не надо. Ведь только я появлюсь в этом мире, то музыка будет уже другой, она заглушится моими мыслями и мир станет не важен. Важна буду я. Мои мысли и чувства поглотят все мое восприятие мира и я уже полностью погружусь в себя. И не будет уже Того мира. Не будет Той музыки.

Вот я шла, и огромные снежинки летели с неба. Словно там, в небе выпустили огромные стаи ангелочков-снежинок… И они на радостях тут же явили себя миру, тут же ринулись лететь к нам на землю. Они были такие яркие, что ночной город весь так и светился их радостью и счастьем. Ничто не очерняло их. И не могло. Разве может что-то очернить сам свет? Разве может что-то осквернить само совершенство? Вот так и те снежинки… Они так быстро-быстро летели, впутывались в ветер, и получались кружева и узоры, которые может создать только природа. Только самое совершенное творение… Они падали, и было совсем не важно, сколько их… много. Это самое точное определение. Люди всегда пытаются сосчетать себя. А вот снежинкам не важно. Много. Это точно.

И не важно, какие из них какой формы. Все разные и все совершенны. Они такое расстояние преодолели… Столько пролетели… Они видели нас с той высоты, с которой нас вообще не видно… с той высоты, где нельзя отличить ничего более мелкого чем восьмиэтажный дом, земля особенно привлекательна. Там она самая прекрасная. Там она видится живым существом, прекраснейшей любящей матерью, которая вышла встречать свое чадо с прогулки и зовет, манит, простирает навстречу руки… Говорит самые ласковые слова. Нет, конечно не словами говорит… Конечно, там нет слов. И вообще звуков нет. Это получается просто душой. Ты ведь знаешь, что у земли тоже есть душа? И в душе земли внутри есть души каждого существа, которое она породила. Там есть и твоя душа. И моя…

И тех снежинок.

И так я шла по вечернему городу, и мне казалось, что я вижу каждую снежинку, которая сейчас летит к земле. Я остановилась, и испугалась. Мне стало страшно, когда я подумала, А ЗАЧЕМ ОНИ ЛЕТЯТ СЮДА? Зачем эти множества совершеннейших прекраснейших чистых созданий мчатся к земле? Они летят… впутываются в ветер… И врезаются в меня. Я сквозь музыку услышала каждый удар каждой снежинки, которая разбивалась об меня. В моих волосах запутывались их веточки, на моих ресницах они таяли, и на моих глазах они ни чем уже не отличались от моих слез. Вода этих снежинок текла по моим щекам, и ничто не могло остановить эту бурю смерти. Ничто не могло заставить их не умирать. Остаться там, в небе…

Я стояла у дороги совсем не далеко от дома, и прохожим могло показаться, что я просто жду кого-то… Или мне просто скучно. Но снежинки плакали по моему лицу, и я не хотела оставлять их умирать в одиноччестве… Души этих снежинок наверняка сплетались с остальными душами земли и теперь между твоей душой и моей летают эти капельки-слезинки… Они звездочками мчатся по интернету, донося тебе это странное письмо…

Улыбнись мне. И не забывай тех снежинок, что когда-то разбились о тебя.

 

Я снежинкой в твоей бороде

Нежно таю…И каплю-слезу

Превращаю в звезду

И теперь

я нигде

 

 

Оглянсь

Это я

За тобою иду

В снежно-белом огне

 

Зима. По снегом не спит земля. Не верьте тем, кто говорит, что она спит… она просто не может сбросить с себя весь этот снег… это мелкий холодный ослепительно белый снег…

Я на 12 этаже. Это где-то метров 36 над землей. Но я слышу ее. Она стонет ей холодно… она в муках содрогается, но зима душит ее… она должна очиститься болью и холодом… холодом и болью…

Мне холодно.

Я выхожу на улицу. Иду по почти пустому городу. В такой холод люди выходят на улицы, только если что-то очень нужно. Значит, мне что-то нужно. Я не знаю, что. Но я этого не получаю, когда ледяной ветер едва не сбивает меня с ног. Я какое-то время хожу еще по улице и четко ощущаю, как кровь в моем теле стремительно леденеет. Холодом. Холодом и болью. Я разворачиваюсь и иду домой. Там уже саша. Да, саша именно с маленькой буквы, ведь это не ее имя. Это вообще не имя. Просто я ее так называю. Другие называют ее иначе.

Она вся красивая и холодная.

-         если опустить руки под горячую воду, то они быстро согреются. Но буде больно, так что включи на кухне холодную, чтоб безболезненно согреть пальцы.

Я не верю ее словам. Нет, она конечно не врет, но я не хочу открывать воду. Мне кажется, от этого будет лишь холоднее.

У саши блестят глаза. Странно… я никогда не знал, какого цвета у нее глаза. Но сейчас я думаю, что они ледяные.

-         если хочешь, я приготовлю тебе поесть. В такой холод нужно много есть.

Я подхожу к ней ближе и расстегиваю ее блузку. Грею свои руки на ее спине. Холодом. Холодом и болью.

-         тогда идем в спальню. В коридоре нельзя. Соседи услышат.

Я иду в ванную и включаю горячую воду. Пальцы глушат меня танущим в них льдом. Мне кажется, я слышу треск лопающихся от резкой смены температур сосудов. Болью. Болью и холодом…

И возвращаюсь к ней.

Она кладет свою руку мне на плечо и я закрываю глаза… и вижу, как снег засыпает собою всю землю. Холодом и болью.

Она такая гибкая и твердая… мне кажется, она – сам огонь… она обжигает собой все мое тело, но от этого становится лишь холоднее. Она – ледяной огонь… В эти минуты она само совершенство… И даже не она… ее в эти минуты нет. Есть какое-то существо, которое получилось из нас двоих. И это существо счастливо. Это существо любит. Оно одно, и ему не надо ничего. Потом оно умирает, и получаемся мы.

Саша снова что-то говорит. Но мне всегда все равно что она говорит. Она одевает мой халат и идет в ванну…

Я слышу шум воды. Потом он замолкает и она снова что-то говорит. Холодом. Холодом и болью.

В такие минуты меня не существует. И это лучше всего. Я бы хотел, чтоб это продолжалось всегда, и я зову сашу. Но она не слушает, что я ей говорю. Она никогда не слушает.

Я целую ее правую щеку, и она говорит, что мне давно пора побриться. Конечно, она же не брилась в такой холод. Она вообще не брилась, потому не ей знать, каково это – елозить ледяной бритвой по сухой под слоем ледяной воды коже… отвратительно.

Саша одевается и уходит, ничего не сказав. Холодом. Холодом и болью……

Душа как струна натянута. Или лопнет или запоет. По струнке нежным лезвием ползет слеза. От влаги она натягивается все сильнее. Холод стягивает кожу, лишая гибкости и эластичности. Ледяной ветер ласково окутывает своим телом все мое сознание, заставляя думать о бескрайнем одиночестве. Головокружительный танец мыслей влечет и манит, не оставляет ни капли надежды. Соленая слеза замерзает на струне и время останавливается. Почему есть силы жить, когда жить не хочется?

Когда завтрашний день уже почти позади…

Когда видишь отражение своих глаз на шершавой поверхности потолка…

Когда пространство неожиданно меняет формы и приобретает свойства нереальности и неопределенности…

Это так похоже на сон.

Но ты не спишь.

Возможно, наконец ты видишь не сон.

Что есть более реальным, чем иллюзии?

Лишь те иллюзии, в которые сильнее веришь. Те иллюзии, которые устойчивее, крепче других поддерживают другие иллюзии, которые могут служить основой остальных иллюзий.

 

Лежа на краю нереальности, я осознаю бесконечность иллюзий.

Я боролся со своими иллюзиями, рубил их огромным двуручным топором…

Замахи были сильные, удары отчаянно неудержимые…

Этим топором я сокрушал все вокруг, полагая, что все вокруг – лишь иллюзии. Я жаждал убить иллюзии, чтоб остаться в правде…

И лишь безумно устав, я остановился в бессилии, и увидел кровь и слезы. Кровь самых прекрасных и самых любимых людей. Мои слезы.

Я ранил вас?

Ты убил нас.

Я думал, что бью по иллюзиям, но в пылу ярости не увидел, как крушил лучшие в мире чувства, как убивал лучших в мире людей.

Я смотрю на мои руки. На них кровь. Это самая чистая в мире кровь. Но почему они не сбежали от меня? Почему они не спасались?

 

Воспоминания приходят с отчаянием и отвращением к себе…

Да, они ведь хотели остановить меня…

Они хотели спасти мои самые прекрасные иллюзии.

Они хотели удержать яростный топор в руках обезумевшего убийцы, чтоб спасти лучшую сказку.

 

Я не сумел уничтожить все иллюзии. Возможно ли это? Нет. Иллюзии бесконечны. Можно убить одну иллюзию, тысячу иллюзий, но на их место обязательно станут новые…

Хотя… это тоже иллюзия. Сладкая иллюзия о бесконечности иллюзий. Оправдание.

 

Я не убил все иллюзии. Но я убил лучших в мире людей. Я убил мои лучшие сказки. И успел растрощить самый приятные и самые нежные иллюзии.

 

И так я лежу на краю реальности. Весь в крови, слезах и отчаянии…

Со мной нет никого. Всех убил.

И нет со мной моих лучших иллюзий. Есть лишь серые, грубые, на которых у меня не осталось силы, да и они были слишком никчемны, чтоб тратить на них силы.

 

Я встаю на колени, смываю слезами кровь с рук. Простите меня…

Простите…

И ничто больше не вернет их…

 

А может, они тоже были иллюзиями?

Я не хочу этого знать.

Я рыдал на краю реальности.

 

(С) Данко

Глупой майской синевой вечера ночь наступает на весну, беспощадно атакуя все. И все словно давно отошло ко сну – замерло, глупо притворившись… Словно кто-то поверит, и уйдет удовлетворенный своими иллюзиями. А если не поверит, то грозно посмотрит, и может даже накажет…

И в этих притворствах все так неуместно расслабляется, что уже даже забывает о своей игре и попросту усыпает. Куда же оно усыпает? А как же день? Вы же так радостно встречали этот день! Еще сегодня вы улыбались первым лучам рассвета, целовали холодную воду утра, выкрикивали (или нашептывали?) «С добрым утром!»…

А теперь вы так просто дадите уйти в никуда этому дню?! Вы позволите ему закончиться? Просто умереть? Как же так? Да не спите же вы!!!

День грустно улыбается мне…

«Зачем грустишь о уходящем?»

«А разве тебе не грустно уходить?»

«Но моя грусть лишь моя. И я сам буду грустить мою грусть ухода… Тебе не дарено этой грусти…»

 

«Но ты уйдешь, и тебя у меня больше не будет…»

«После ночи придет новый день, и он подарит тебе ровно столько, сколько ты сможешь у него взять…»

 

Слабостью и бессилием наваливается ночь, ревниво глядя на еще не ушедший день…

Она требует забыть о нем, не возвращаться, а он стоит и грустно улыбается.

«ТЫ был мой лучший день!»

«Да нет же! Пойми, лучший – он будет, но никогда не бывает, чтоб он был.»

 

Ничего не понять… заканчивающийся день всегда выражается сумбурно и как-то сбивчиво. Или я слушаю его уставше и неумело…

Прости меня, день, я уже усыпаю…

Не в силах противиться сладости ночи.

Да не проси прощения. Прощай…

Я ведь ушел уже. И меня не осталось здесь вовсе.

 

Так я лежал на краю дня, раскинув руки в бессилии сна.

 

Завтра никогда не наступит. Есть лишь сегодняшний день. И он самый лучший. И за него можно бороться, за него можно жить. Самый лучший день сегодня, и он врет что лучший будет…

 

Так я улыбался, лежа на краю дня, забывая его…

(С) Данко

Я смеялся, стоя на краю земли.

Я улыбался ветру.

Я говорил с небом.

Небо сказало мне, что я одинок.

О Небо! Посмотри! У меня столько друзей! Столько любящих и любимых вокруг меня.

Ну как я могу быть одиноким?!

Небо смеялось надо мной.

Как же… Друзья. Любовь.

Но разве скажешь ты друзьям, что говоришь со мной? Ты лишь с собой обо мне говоришь.

И пишешь жизнью по земле,… Судьбою по ветру. Мне, себе, но не им…

Одинок.

О ди… нок.

Один… окъ.

И разразилось громом.

 

Я живу свое счастье один. И только небо делит со мною мои победы. Лишь оно понимает.

Я шел по ветру исканий. Я искал то себя, то ответы. Не ведая, что ответы лишь во мне, а я лишь в своих ответах.

Я служил солнцу страстей. Не зная, что все есть страсть и ничего без страсти. В каждом ударе каждого сердца, в каждом движении крылышка мотылька… Плена и покровительства страсти нет. Страсть во всем. Это есть жизнь.

Я молился морю покоя. Не представляя, что покоя нет. Мы выдумали себе этого полунемого идола, говорящего лишь грезами мертвых. Все движется и стремится, и нет покоя не в мире, не вне его.

Я боялся крови болей. Не догадываясь о тщетности страха своего. Боль есть ответ. Кровь есть сок тела. Прикасаясь к чувствующему, я получаю ответ – боль его. Когда чувствующий выпускает земле свою кровь – то выпускает с нею сок тела своего, не способного выжить этот ответ.

 

И вот я стою на краю неба.

И смеюсь.

Смеюсь вместе с ним.

Одинок.

Одиноко.

Мы вместе одиноки.

Мы вместе?

Да нет же! Мы одиноки.

Нам не с кем делить свою жизнь, да и она слишком мала, чтоб ее делить с кем-то.

Небо, ты одиноко.

Нет! Как ты все-таки мал, человек… Мне не нужно с кем-то делить. Мне не нужно кому-то болеть, или кого-то гореть. Мне вообще не нужно.

А вот тебе нужно.

Но ты не умеешь.

Ты одинок.

Ты один одинок, без меня.

О Д И Н О К…

Я плакал на краю неба.

 

(С) Данко

Когда закончатся все смыслы.

Когда раздумаем все мысли.

Когда закончишься ты…

Никто из нас не взгрустнет, никто не заплачет.

Просто закончимся мы.

Буду я, будешь ты, но не Мы.

 

Ты пойдешь по лету, небрежно

Наступая на траву и цветы,

Не боясь их убить.

Я не посмотрю тебе вслед.

Просто нас больше нет.

 

Я улыбнусь своему обезтвоенному дому.

В нем совсем нет тебя.

Он заполнен лишь мной.

Я оторву шторы, освобожу окна от их

Бессмысленного запыленного плена.

И в комнату ворвется свет.

Он радостно засмеется, защекочет углы,

И пространства станет неизмеримо много.

 

Я впущу в свой дом воздух.

И с ним непрошено придет грусть.

Я теперь всемогущ.

Никто ни за что не осудит.

Никто ничего не скажет в ответ

На любое движение моей воли.

Я могу делать с собой все.

С собой…

А с другими?

Нет.

Других у меня нет.

И у других нет меня.

А вообще, я есть?

Или меня нет совсем?

Есть?

Я?

Где?

Кто?

С кем?

Зачем?

Есть лишь вопросы…

Безлюдная засвеченная квартира.

Стук насмерть разбивающихся о керамику капель воды.

Мерный рык холодильника.

Смех соседей за стеной.

Капли дождя на стекле входа в небо.

Сквозняк нечаянно прокинул бумаги со стола.

Я вижу улыбающуюся мне тоску. Теперь она будет жить со мной.

Я слышу смех танцующего одиночества…

Я вижу.

Я слышу.

Я?

Есть?

Есть.

Я есть.

Я свободен.

 

© Данко

Уставшим мотыльком рука едва порхает над клавиатурой. Я задыхаюсь в собственном вдохновении, так и не сумев реализовать его. Жадно глотаю молниеносно исчезающее время рабочего дня и пытаюсь сфокусировать свой уже ни на что не способный взгляд. Мое сознание дремлет, и работа идет сама собой, рефлекторно… пальцы делают привычные движение, мозг вяло решает давно приевшиеся задачи. И где-то в укромном уголке моего давно черно-белого сознания маячит яркий образ. Чье оно творение никто не знает, но право же оно прекрасно. Где-то в снежной пустыни моей усталости и будничности живет тот, кого я никогда не позвала бы… к кому я никогда не пришла бы. И все-таки так важно каждое утро просыпаться на этом плече и каждый вечер целовать эти губы. Так необходимо слышать это дыхания, просыпаясь осенней холодной ночью... а утром сделать кофе и тихонько пожелать удачного дня… И с каждым нежным взглядом,  каждым поцелуем, с каждым вдохом яркая сущность внутри моей души становится все более оформленной… и как-то так страшно признаться себе в этом… и как-то так нельзя сказать об этом ему… и понимаешь, что скоро что-то изменится, что пролетит ураган времени, и сотрет что-то важное… что важное он даст взамен? Я даже не представляю, что с нами будет через минуту… но знаю точно, чего я хочу сейчас. Просто прилечь на твое теплое сильное плече и немного отдохнуть. Просто быть с тобой. Остановить время хотя бы на миг… посмотреть тебе в глаза и в них остаться. Ты только скажи, и я останусь.  

-         Рай переполнен, - хрипло сказал он.

-         Рай переполнен, - сказал спокойно старик.

-         Рай переполнен, - сказал он так, словно теперь я развернусь и пойду назад.

 

 - Старик, не дури, - кричу ему я.

Это я богу говорю. Богу. Просто прошу его пустить в рай…

 

Мы сидели с ним в кабаке и тихо говорили о жизни и не только. Да в общем как-то все меньше о жизни и все больше не только. И мне как-то становилось веселее и пьянее, а ему не становилось. Просто похоже, что он за свою то вечность столько выпил и столько всего перепробовал, что ему уже ни одно пиво не становилось чем-то… да и все остальное тоже. Все как-то он не менялся. Ни настроение, ни взгляд. Он был просто он. Как всегда. И уже казалось, что таким он был всегда, хоть я то его не знал всегда. Я не мог его всегда знать хотя бы потому что я не был всегда.

- Рай переполнен, - угрюмо сказал он. – Ты знаешь, оказалось, что он совсем переполнен. Туда не поместится ни один праведник…

Он это так сказал, словно это ученный в белом помятом халате пару часов потратил на эксперимент и результат был легко предсказуем. Но он не пытался предсказать, потому что намного приятнее поэкспериментировать.

- туда не поместится больше ни один праведник, - сухо так сказал бог. Ну как будто подумаешь, ну ничего не поделаешь… ладно, поищу себе другой рай. 

- Да все очень просто. Когда был конец света, то все праведники одновременно вдруг попали в рай, который оказался не настолько большим, чтобы принять их.

- Да все очень просто,  -  очень как-то просто сказал Бог. Так сказал, словно как же мы то сами не догадались…

- Рай оказался не настолько большой… - мямлил он потягивая пиво. Вероятно совсем безвкусное пиво. Потому что в лице он от него не менялся.

Рай оказался не настолько большой. Просто кто-то родился достаточно рано, а кто-то не достаточно рано. Просто кто-то родился до, а я после. Просто все до сумасшествие просто. Просто оказалось, что вся моя жизнь прошла после конца света, и мне с детства шептали о конце света чушь. То что они боялись оказывается давно произошло. И не стоит спрашивать, почему от людей скрыли. И так понятно, что им то знать об этом ничего не стоит

Вот так. Просто место для остальных там нету. И знаете, что мне еще сказал бог?

Он шептал

- в раю нет ни одного праведника.

Он говорил

- все кто шли в рай, зная, что он их ждет, ничего не стоят

Он кричал мне

- А ты сможешь идти в рай, зная, что его для тебя нет?

Он орал на всю вселенную

- РАЙ ПЕРЕПОЛНЕН. ИДИТЕ КУДА ХОТИТЕ

И те, кто будет достоин рая, в него не попадет, но только они и будут достойны.

 

 Рай переполнен. Куда пойдем?