Настроение сейчас - меняем кожу

А не спеть ли нам песню? Где-то там, за семью реками и девятью морями, в волшебной стране золотых гор и хрустальных холмов, под синим небом с кучерявыми облаками живет себе дева, прекрасная и недоступная. И хрен с ней! Пусть живет в этом весьма несимпатичном пейзаже, гордясь собственной недоступностью, как географической (и какой дурак попрется?), так и другой, о которой вежливо хмыкнем.
Долгих <много> лет мы изображали из себя (дай бог, чтобы только изображали, а то эти кризисы успели осточертеть) бледного вьюноша с горящим взором, который жадно выслушивает мэтрические советы, периодически просит быть помедленнее, потому что «я зпсываю», и дальше в известном роде – среднем, филологическом.
Не, ну конечно, оно не совсем так, точнее, совсем не так, однако реальность все равно была не много интереснее вышеописанной картинки. Ночные вздохи в подушку (ах, мне не дАли счастье – троекратный всхлип!) сменялись периодами черной ненависти к «простым обывателям», потом все прерывалось очередным текстом страниц на четыреста и шло дальше по накатанной проезжей дороге.
В глубине души, в грешной копилке, догнивал золотой клад, ожидая
Когда круг времен завершится,
И эльфы вернутся назад.
Эльфы не возвращались. Они уплыли на Заокраинный Запад, взяли курс на северо-северо-юг и послали Летуму трогательную записку с прощальным словом «Превед». А он все ждал, все хотел ждать, пока чуть-чуть не умер. Ну, вы же помните, что мы уже целый год как не живем. Ц-ц-ц, какое несчастье! Пейте, батенька, бром, помогает.
И вдруг – ланца-дрица-гоп-ца-ца! – оказалось, что не клад в нас главное, что не взором горящим мы жжом, не в этих чертах суть и прелесть нашего маленького Цехерита. Сначала нужно было забить на всех «богоискателей-бомбометателей», плюнуть смачно в самую харю дуре-Вечности, чтобы потом – нынче, теперь, сейчас! – вернуться к людям и сказать им «трям», то есть дра-а-астис! Но вернуться – тирлим-бом-бом! – уже (тс-с-с!!!) не совсем одному…

…а на место глаз можно вставить опалы. Появится отчужденность, которой ты так хочешь добиться. Волосы, конечно, убрать. Я думаю заменить их на тонкие полированные серебряные нити. При ходьбе они станут шуршать и отбрасывать легкие блики. Лучше всего, если прическа будет каре, а можно даже и просто оставить лоб открытым, выйдет а-ля грива-шлем, и с челкой проблем не будет.
Не бойся экспериментировать! Вместо выступов ключиц на груди сделаем заостренные рубины. Да, красиво. Ну, если не хватит денег, их можно заменить рубиновым стеклом. Некоторые предпочитают кристаллы горного хрусталя, но они слишком прозрачны, чтобы хорошо смотреться. На камнях можно будет закрепить черный металлизированный плащ. С серебряными волосами – неподражаемая гамма. Запомни: золото на черном фоне – это вульгарно.
Вообще, тебе нужно решить, превращать ли кожу торса в броню, просто декорировать или оставить как есть. Я бы советовал последнее. Все-таки подбор костюма – ни с чем не сравнимое удовольствие. Впрочем, можно сделать тонкие продольные разрезы, проходящие рядом с ребрами, куда потом вставим алюминиевые пластинки. Поверь, это будет смотреться, особенно вечером при неярком свете. При этом, безусловно, все волосы с груди нужно удалить.
Соски я и не хотел трогать. Сила металла и их беззащитность – это очень эротично. Особенно если мы вообще не будем менять живот, а ты просто станешь туго обматывать его тканью. Красота всегда контрастна.
Дальше, конечно, плечи и предплечья. Оставлять их на произвол природы нельзя. Вероятно, лучше вообще избавиться здесь от плоти, заменив ее бериллиевыми стержнями, чтобы они образовали решетчатый цилиндр. А внутри пусть остаются и мускулы, и сосуды. В таких случаях особенно выигрышно смотрится зеленый – я добавлю в кровь немного окиси меди.
С запястьями и пальцами, по-моему, ничего делать и не нужно: они у тебя и так достаточно тонкие и изящные. Разве что удалить ногти. Да, заменить их просто железными планками – поверь, это удобно. А? Если хочешь, то в основания пальцев вполне можно встроить костяные когти, это, и правда, эффектно, особенно если руку сжать в кулак и неожиданно их выпустить. Белые, только белые, никаких орнаментов и позолоты…

…

…ну вот, остальное закончим завтра. Посмотри, мы неплохо поработали над твоим телом. Я еще слегка трансформировал нижнюю челюсть: видишь, если смотреть снизу, она теперь полупрозрачна. Это специальный гель на кристаллической основе. Гораздо практичнее, чем обыкновенная кость…

Картинка с сайта "Гламурненько.ру" из рубрики "Будь в форме".
Так кто здесь хотел большой и чистой любви?!

Дням я бы искренне советовал быть короче. Зачем мне сейчас они – длинные, заполненные лишь ожиданием: о, еще час прошел, уже можно пойти спать – не хочется, правда, но все равно пойду. Скорей бы послезавтра! Как назло, тут еще самые короткие ночи, вскакиваешь весь такой бодрый ни свет ни заря – и поди целый день время убивай… А ведь опять же – еще полгода, да нет, каких там полгода, месяца два еще тому – я так сожалел, что в сутках мало часов. Зевнуть толком не успеешь – уже снова вставать. Отдыха тогда ему хотелось от трудов праведных, чтоб «время остановилось в обители счастья». А все почему? – Что впереди, что позади была серая скучная дерюжка дней, нечего было ждать. Оставалось только с любовью, кончик языка высунув, ее по канве вышивать. Лютики-цветочки…
Раньше посты были в удовольствие, в смысл жизни: написал – вот и не зря два часа прошло, с пользой для Вечности. А сейчас жж стал способом убийства времени: «как половчее занять нервно подрагивающие руки». Книжки по-прежнему не в кайф, но и их читаешь – мысль отвлекается «рассудку вопреки», часы тикают.
Это демон, крестя меня миру на муки..!

Так, стоп, ладно. Лирику отставить. Лучше про те самые книжки. За что и почему они мне надоели. Вот, например, вчера был прочитан очередной роман Олди-Валентинова «Тирмен». И что в нем увидела прогрессивная общественность в моем лице? – «Космораму» Одоевского, расписанную на четыреста страниц с хэппи-эндом. И в качестве приложения (в статьях) стоны-завывания-огрызательства авторов, посвященные вот уже сто лет как животрепещущей теме «Литература ли фантастика?» Вы не поверите, но оказывается, что да. И не лень им копья ломать? Как говорил Дон-Кихот: «Все зло на свете от ветряных мельниц». Надоело.
Но бог бы с ним, с критическим пафосом, роман-то тебе чем не угодил? – Понимаете ли… Он, может, и хорош, и замечателен сугубо, но мне неинтересно в очередной раз нюхать старое вино из новых мехов. Парафразы библейских сюжетов надоели, разборки бандюков-чекистов с экстрасенсами тоже не радуют – оставим их дяде Головачеву на потребу. Я хочу совсем другого. Помнишь, Эл? «Это потом Андрей сообразит, что нос Лиды вовсе не точён, как бы следовало по открыточным канонам, а волосы, столь нежно и естественно спадающие на плечи, в самом деле требуют завивки, иначе распрямляются и тогда красота несколько теряет рождественский стиль. Иных дефектов в Лиде Андрей не обнаружил ни в тот момент, ни в последующие годы». Вот и все, больше ничего не нужно. А вы пытаетесь увлечь меня символическими бетонными подвалами.
Невероятно, но сейчас даже стишок
В сыром прокуренном подвале
На стройном девичьем овале
Глаза, манящие, как омут,
Зовут к счастливому концу…
И кровь текла по боковому,
Еще молочному резцу.

Так вот, даже этот стишок оставляет меня равнодушным. Я хочу жить! Не опускаться вместе с пароходами на дно, не прислушиваться к сухому шелесту омелы – жить вопреки все тому же рассудку! И хотя без рефлексии некуда, без нее ножки не двигаются и воздух не дышится, но и она вдруг стала не ядом, а всего лишь капелькой меда, придающей английскому чаю особую терпкость.
Да вы, батенька, романтег!

Нет, Олег, не напишу я сегодня, как говорил тебе, пост про Авксентия Ивановича Поприщина, титулярного советника и короля. Что-то нет настроения снова объявлять городу и миру, как я люблю эскапизм и как душа моя измучена нездешним. Немножко надоело в силу, как говорится, причин. Лучше о другом, о приземленном.
Видите ли, Мальчик-на-паровом-ходу очень ревнив и завистлив. Ревнив не в духе Отелло, который по-настоящему любил свое дело, а, скорее, а-ля собака на сене, что, как известно, и сама не ест, и другим не дает. Так уж получилось в жизни (не виноватая я, она сама утонула), что Мальчик по самую трубу погружен в науку (круто, Бивис…), которую не то чтобы презирает (бог с ними, с этими окодемегами – что он Гекубе, что ему Гекуба) – ощущает чуждой себе. От книг, где перформатив чередуется с аккузативом, меня клонит в крепкий и здоровый сон; от бодрого мычанья преклонных годов член-корреспондентов испытывает Мальчик судорожную неловкость, библиография ему вообще претит по натуре… Разговоры на ночной кухне за жизнь, в которых ненароком проскользнет Гегель-Шлегель (без намерения, так, потому что сказалось) – это максимум, который я могу принять. И чтобы разговоры эти велись с близким человеком, чтобы не нужно было ему ничего доказывать в письменном виде в трех экземплярах… Но все, повторюсь, получилось как-то не так, на пыльном складе ему выдали маску озперанта, дышать через ее прорези тяжело, смотреть неудобно – однако нужно в силу банальнейших экстралингвистических причин. Но я не об этом. Пользу, заветную l’utilitu, Мальчик приносит в школке – ему там нравится, он там на месте и «у места», а аспрнтрка – что ж, немножко лицемерия, да. Однако я привык все делать хорошо: и если уж назвался груздем, то должен доставить удовольствие гурманскому желудку грибника. А вот не хочется, тем не менее. Вокруг растут вполне себе поганки – так что на их фоне мои вкусовые качества и так вне конкуренции.
Я, напомню, ревнив. Поэтому, когда вижу проклюнувшийся под соседней березкой белый гриб, меня начинает мучить зависть. Зависть, обида и некоторое смущение. Как, вот он, этот хрен на ножке, лучше меня? – Да быть такого не может! (А сам знаю: ох, может.) И дальше всегда есть два выхода (нет, не тех, несмотря даже на грибную метафорику.) Первый – нах. Белый, и верно, окажется поганкой, только хорошо замаскировавшейся. Это будет повод для гордости за себя и презрения к прочим дарам природы. Второй – гриб-конкурент опередит нас и цветом, и размером, и упругим белым мясом. Можно было бы, конечно, проштудировать труды Т.Д.Лысенко и тоже заделаться знатным белым грибом – но легче просто объяснить себе, что его, конкурента из-под березки, настигнет смерть от ножа туриста, а он, наивный, так и не оставит мечты о высоком предназначении белых грибов, их вкладе в мировую грибницу… Так что пусть растет – дольше будут есть. То ли дело мы: все прошли и превзошли… И ведь я буду прав! Но зависть останется все равно. Потихоньку деградируем, помаленьку изживаем.

О «внешней жизни», которой в дневнике уделяется так много нелестных слов. Кажется, Летум понял и может сформулировать, что ему в ней не нравится и почему с ней надо быть на «вы». Канон. Вся она насквозь пронизана каноном: правилами, установлениями, обычаями, распоряжениями и, по Чехову, официально не запрещена, но и не разрешена вполне. Выставленный с лакированный доски глаз, налившийся дурной кровью. Жить такую жизнь – все равно что гулять по лабиринту, тому самому – который на Крите. Только захотел присесть на пикничок у стенки – вдали слышится рев и приходится судорожно сматывать нить: не положено тут закусывать. Ты сюда зачем пришел? – Минотавра убивать? – Вот и доставай гладиус или что у тебя там есть. И никто даже не согласится выслушать, понять, что зашел я сюда случайно, арка понравилась, романтичная такая, вся в плюще. Назвался Тесеем…
Плюнуть на всех этих Миносов и Гипподамий, забросить Ариадну через плечо и сбежать – нет уж, нельзя. У нас вон один уже пытался – крылья сделал. Мы его на бочку с порохом и посадили – пущай полетает!

Настроение сейчас - уже нормальное

Звезда Евгения хранила.

Я давно уже хотел написать пост про звезду – свою звезду, которая стоит высоко и светит ярко. Когда в жизни (внешней!) неприятности, в теле мандраж, а в голове смятенье, то стоит только поднять голову вверх, прошептать «Звездочка светлая, звездочка ранняя…» – и небо озарится вспышкой: «Джокер исполнит ваше желание».
Звезда стоит высоко. В столбе ее света, который как плащом одевает Летума, не страшны любые беды, всё пустяки и дело житейское, все проходит. Даже интересно порою: а что было бы, если б пожелал я чего-нибудь непривычного (не говорю – несбыточного). Власти и денег, любви и славы… Впрочем, лучше не рисковать Мы все читали «Опал» – не тот, который в центре узора, а другой, что в перстне. Ну а перстень, как известно, никому.
Звезда светит ярко. И как мучительно, как больно, когда видишь, что у других нет звезды – она то ли затерялась в туманности, то ли вспыхнула сверхновой (когда-нибудь и я…)… И ты ничем не можешь им помочь, кроме глупого сочувствия, пустых слов, мучительно-неловких взглядов. Я не виноват, что все у меня выходит и получается – да, пусть, может быть, скучно и бедно – но ведь выходит! И когда при прочих равных они – лучшие и близкие – плачут, то ты сам готов плакать вместе с ними: но твоя звезда стоит высоко, светит ярко – и повода для слез нет. «И бесился от бессилья…»
Ты пытаешься уничтожить эту несправедливость, помогаешь, как можешь, но ничего не выходит: звезда светит только для тебя.
Ты ненавидишь тех, кто не видит, что у твоих самых дорогих нет этой удачи, что не обведены они незримой чертой, за которую беды и горести не пройдут, растают в луче. «Мой доспех всегда со мной» – он прирос к телу, я не могу снять его, не могу никого прикрыть щитом. Так ли чувствует себя бессмертный, видя, как умирают его смертные дети?
Равнодушный и холодный, свет стекает с пальцев и тает серебряной капелью у ног. Ты никого не спасешь. Но и не пытаться не можешь. Чем дальше – тем реже.

Настроение сейчас - спокойное, слегка ироническое

А я сегодня два раза чуть не написал пост. Сначала хотел сотворить эпический рассказ о вчерашней поездке в Константиново, с цитатами сотворить, путевыми заметками, настоящим филологическим презрением к экскурсантам, которым Есенин лишь повод для культурного отдыха под водочку… Много должно было быть пунктов. Написал абзаца три – и понял, что дальше ну вот совсем ни капельки не хочется слова на шампуры предложений (имажинизм, ага) нанизывать. В конце концов, любое Константиново (страшно сказать, а также Поленово, Мураново, Спасское-Лутовиново и прочие Пушкинские горы) – это внешнее. Не для и не про нас. Благодарных лето- и бытописателей и без Цехерита хватает. Оставим им ихнее, а мне – мое.
И второй раз пост уже готов был многохвостой молнией с кончиков пальцев удариться в клавиатуру. Для одной из своих учениц я взялся писать реферат (а что делать? экзамен на носу, человек хороший, но, как говорится, не в дискурсе) по литературе. Ради такого случая два дня уже читаю все, что попадается под руку Северянина и о Северянине. И в частности нашлось его знаменитое:
– Друзья! Но если в день убийственный
Падет последний исполин,
Тогда ваш нежный, ваш единственный,
Я поведу вас на Берлин!
Вероятно, я в душе все-таки милитарист, который мечтает жахнуть. Раззудись плечо, размахнись рука (или наоборот?)… Ладони вывернуть к небу, пальцы расставить чашами, чтобы жег из них высь черный огонь («Но где-то опять некие грозные силы бьют по небесам из артиллерии земли»!), грудь изогнуть колесом, на лицо боевое безумие… Фотокарточка «Цехерит-берсерк» и на обратной стороне: «На добрую память».
Но и об этом, как видите, не написалось. Тут же нужно не отвлекаться, а то уйдет настроение, и самому себе придется напоминать, что бодрое «на абордаж» должно звучать куда как бодрее. А я, значит, отвлекся.
Так вот и не написались целых два поста.

Если пошаливают нервы или просто на душе неуют (дискомфортъ!), то есть много способов вылечиться: пойти поспать, залезть в Интернет, просто побегать по квартире, стукаясь головой о стенки,– но эти лекарства помогают плохо, все равно бьет озноб, и пальцы, скрученные в замок, ломают друг дружку.
Знаете, что успокаивает меня лучше всего? – Архитектурные фантазии. Нет, не «офорты кавалера Джамбаттисто Пиранези», эти циклопические сны разума, а спокойные тихие здания, в которых можно закрыться, спрятаться, забиться в самый дальний уголок самого верхнего этажа. Серый камень, истертые ступени, тяжелая дверь и окна со ставнями – стоит начать представлять себе это в деталях – и тревога уходит, остается снаружи, а ты – внутри.
Когда бесцельно бродишь по городу, то порой встречаешь такие уголки, что просто не можешь пройти мимо. Длинная стена вдруг прорывается скальпельным разрезом – а в нем лестница, за поворот которой нельзя не зайти. Именно так: узкая лестница с гладкими от времени ступенями, ведущая наверх меж двух давящих стен. Это моя персональная зеленая дверь, лучшая ловушка для Летума. И пусть одна такая лестница ведет в самый обычный дворик с детской площадкой и парой лавочек, другая кончается простой железной решеткой, третья упирается в гаражи, но все равно я каждый раз поднимаюсь до конца, не раздумывая, иду, не могу не идти.
Арки. Маленькие скособоченные двери или большие, тяжелые начала века створки подъездов – в них тоже нужно – обязательно – зайти. Постоять, дыша затхлым воздухом темного парадного, в котором плохо различимые перила обязательно украшены какой-нибудь финтифлюшкой стиля модерн. Проскользнуть, отогнув гвоздь и перепрыгнув лужу, в крохотный дворик-колодец, где на стене запыленное граффити, и пара слепых окон посмотрит вслед. Выходишь, пожимаешь плечами – «а я что, я ничего, примус починяю» (нехорошая квартира как раз в таком заповедном доме), мол, зашел не туда, ошибся. Ищу, знаете ли, важное место по нужному адресу.
Конечно, иногда фантазия вспухает пузырем, в котором смутно видны искаженные пропорции нездешних зданий, огромные высоты потолков, сталактиты контрфорсов, льдистое сияние длинных, пустых и гулких коридоров полупрозрачного синего кристалла – но и там в уголке всегда будет тяжелая бархатная портьера, за которой крутая узкая лесенка ведет в потайную комнатку, всю в коврах и с плотно закрытыми ставнями. Душный полумрак, красноватые отблески приглушенного света на стенах, ниша, в которой стоит резная кровать…
Так я успокаиваю себя. Помогает.

Если выпил шампанского (предел моих алкогольных способностей), то его надо срочно заесть тортом, иначе гадостный привкус испортит и салат оливье, и маринованные грибочки, и даже восторг от блинов с икрой.
– Нет, я не выпил шампанского. До Нового года еще далече, да и там, будем надеяться, пронесет (не в том, между прочим, смысле, нефиг ржать). Все гораздо хуже: я писал научный (мощный зевок, и похлопывание по рту ладонью) текст. Типа отчет типа аспиранта о типа проделанной работе. Писал-то, главное, чуть, но привкус (самое интересное, что даже во рту!) как после хорошего бокала игристого. О, эти безличные предложения! О, эти «данные», «рассмотрим» и «в процессе анализа»..!
Только отпустить язык на волю – и он сам пустится в пляс, будет и «превед», и образы – черная зависть имажинистов, и инверсии любимые – так нет же! Одна опечатка глаз лишь и порадовала: «…внутренняя форма, анализу которой был посвящен яд работ Шпета». Но и от йада пришлось избавиться, заменив его «рядом». Есть, правда, слабое утешение: вдруг высоколобые мужи, которые типа отчет читать будут (хотя будут ли?), умрут-таки от скуки? «…а тому, кто дойдет до этого места, я поставлю бутылку «Ессентуков-17».
Так вот, возвращаясь к шампанскому: этот пост нужен был, чтобы заесть научный стиль. Вроде полегчало.

Память, память… Я всегда гордился ею – не лез на полку за нужной цитатой, а выдавал сходу, говорил тебе, Эл: «А помнишь…» – и радовался, что помню за тебя. Даже когда девизом стало «Память, ты слабее год от году» – то и тогда это была всего лишь поза, жесты гения светлой опять же памяти Тредиаковского. И только в последние несколько дней я стал удивляться, заметив вдруг, что вокруг как-то не так. Старые песни вдруг зазвучали по-новому, старые слова удивили свежестью, а в прошлом оказалось столько заросших травой дорожек, по которым так странно сейчас проходить вновь… Даже кажется иногда, что еще чуть-чуть, и они уведут отсюда, зачем иначе нужен этот красный сон?
Сначала я скачал «Аутодафе». И мелодия, казалось, до последней ноты затертая еще три года назад, сейчас не оставляет ни на минуту. Потом вдруг нашлись старые тетради – а в них столько записей на полях и последних страницах – мыслей, образов, о которых я совершенно забыл, – что стало даже страшно – неужели это было со мной? Но ведь я только потому и я, что помню себя. А если не себя? Не помню? Пришла Катя и стала спрашивать: а что это у тебя здесь, на столе? А это? И я опять вдруг понял, что и то, и то, и вон то – я не знаю что. Вещи, будто пустившие корни в пространство, вдруг вынули их и пошли. Цветы, занявшие весь подоконник? – Но ведь я не замечал их уже сколько лет – а когда-то сам покупал. На тумбе глобус – ты не прикасался к нему со времен… Каких? Былинных… Невероятно, невозможно, я будто скользил по жизни, по квартире, по улицам, не оставляя следов и не замечая этого. И вот вдруг земля заходила волнами, на поверхности появились обломки странных машин и зданий, а ты начал вспоминать, что когда-то ездил, жил в них, носил совсем другую одежду, да и звали тебя иначе.
Наконец сегодня Оля сказала, что закончила академию. Конечно, эта новость поначалу вызвала только обычный депресняк (корабль «Доктор Живаго», отдать концы!), но и здесь на тебя повеяло временем, «и даже месяц сдвинулся».
Будто несколько лет стоял на берегу реки над текущей водой (я вновь стал замечать ее, опять могу с моста смотреть на течение. «Я так давно родился…»), а сейчас спускаешься вниз с каменной набережной, скользишь и не можешь удержаться на ногах.
Из глубины времени – медленно, но с каждым часом все быстрее и быстрее поднимается Левиафан. Я вспоминаю.

Социальная реклама, каждая утро наблюдаемая мною из окна троллейбуса: "Красный крест: + еще одна НОВАЯ НАДЕЖДА".
«Впрочем, Ван Райк был не только машиной, перерабатывающей сведения и цифры. Он был еще знатоком легенд и великолепным рассказчиком, и, когда он принимался излагать в кают-компании очередную историю, все слушали его как зачарованные. Например, только от него можно было во всех подробностях услышать жуткую легенду о "Новой Надежде". Этот корабль, набитый беженцами, стартовал с Марса во время восстания и был замечен в космосе только столетие спустя. "Новая Надежда" вечно падает в пустоту, ее мертвые носовые огни зловещи и багровы, наглухо задраены аварийные люки... Никто не пытался подняться на борт "Новой Надежды", никто не пытался отвести ее в порт, потому что видели ее только те корабли, которые сами терпели бедствие, и выражение "увидеть "Новую Надежду" стало синонимом несчастья». Э.Нортон, «Саргассы в космосе»

Мы едем в Тифлис, а потом в Амстердам или в Баден…
Тебя вдруг пронзает поэзия, как бабочку пришпиливает к креслу, и сидишь, смятенный и ничтожный, кричащий внутри, потому что нет органа для шестого чувства. На глазах слезы, в голове громовое «За гремучую доблесть грядущих веков!» – и эта страшная немота…

Внешнее.
Что надо получать от игры? – Правильно, удовольствие! А если тебя там день ото дня бьют, обижают, громят, завоевывают – и опять бьют, бьют, бьют… Тогда это уже никакая не игра, а сплошное издевательство и мазохизм. Черт побери, мне этого добра и так хватает, чтобы еще в любимом компьютере да за свои же деньги. Деньги, нервы и время. Короче говоря, волевым решением мы удалили «Героев меча и магии 5» нафиг, и диск готовы отдать первому встречному. Медвежий такой презентик. Интересно только: это общая особенность постсоветских стратегий – их поистине невыносимая зубодробительность (от «Периметра» до сих пор мурашки по коже)? Если мне надо срочно почувствовать себя дураком, я и в шахматы могу сыграть – они спорт, они для того и сделаны, чтобы людей расстраивать. Нет, отныне и впредь только RPG. Готика навсегда!
Ушел читать книжки.
ЗЫ (хотя на эти ЗЫ никто обычно и не реагирует): так нужны кому-нибудь эти обиженные разработчиками «Герои»?

Целый день во всем ЖЖ пу-усто, одино-око, одна Pirra словечком порадовала, да и то маленьким, на полвздоха. Звонит телефон. Даже с раздражением подходишь: что, понадобился, вспомнили? Оказывается, что нет, насущный вопрос – только предлог, чтобы просто поговорить. Порешь какую-то нескладную чушь, весь такой радый, пытаешься телепатировать: не слушай, обогни слова, в них правды нет, только звуки, я же совсем не о том, не слушай, пожалуйста! Но мысли-то как раз тем от звуков и отличаются, что по телефону не передаются. Да и вообще не передаются. Так, промучившись, и вешаешь трубку: хай. – Ага, пока. И опять идешь цеплять буковку за буковку – вдруг таки сложишь хоть одно настоящее слово, ведь оно одно-то всего и нужно. Мгновенная боль, тонкий воздух и огонь, что сожжет наконец эту полупрозрачную пленку между тобой и миром. Что за ней? – Все краски, все запахи и вкусы, а пока – как вчера – идешь по траве в ботинках – и никакой разницы: что трава, что асфальт.

Наткнулся в чьем-то дневнике на результат теста: «Добро по средствам магии - вот твой главный девиз». Это просто для меня! Добро не только по средствам, но еще и по мере возможности. А возможности-то у нас маленькие, а средства-то скудные, так что не пошли бы вы с вашим добром… Ах, вы не о том добре, которое зло, а о том, которое имущество?! Так что же сразу не сказали! Архимаг к вашим услугам. Мана давно уже перевалила за пятьсот пунктов, огонек на конце посоха ярче электросварки сияет… Трах, одним словом, тибидох!

Странный все-таки народ эти боги. Ладно, допустим, хорошо, Иегове было грустно, все мы читали «Мифы народов мира». Страдал он без жены-подруги-невесты, ревнивый наш креатор. Так люди-то тут причем? Все равно как вместо семейной жизни (или там просто объявления на сайте знакомств) завести муравейник. Энтомофил?! Ведь что нормально и естественно? – Создай богиню, по образу и духу. Зеленоглазую, с душными черными волосами, с низким чуть хрипловатым голосом… Создай, чтобы на следующий день она ушла от тебя – к Бел-Мардуку или Гору, зачем ей нужен ты, занудный, культурный (не пьет, не курит, из интеллигентной семьи), целый день валяющийся на диване, вместо того чтобы подсиживать братьев-олимпийцев или там рэзать их на части. Может быть, Иегова так и поступил, а потом долго проливал слезы над темными водами (кто ж знал, что после для Потопа пригодится?). Однажды нашему богу это, видно, надоело. Он ведь хотел (всего-то!) любви немножечко да десятка два папирос. Так начиналось Творение. Людишки получались бедными и убогими – зачем им иначе нужен был бы Иегова? Уже через неделю ему было жутко скучно. Тогда он придумал стать одним из них – простым, смешным, глупым, чтобы любили его и он сам… Самому не удавалось, бог не сумел создать камень, который не смог бы поднять. Иегова стал противен сам себе, ехидно процитировал «на лесопилку таких…» и вознесся. Люди перестали его занимать. Еще с полгода он грустил, то жался в тени стен Асгарда, то вспоминал о своей зеленоглазой…
Наконец (он же был очень начитан), вспомнил, что последняя история – всегда – о самоубийстве бога, первый раз за эти полгода улыбнулся (прошептал: «Глупец, разве ты не знаешь, что бог умер?») и просто захотел не быть. Такие простые желания ему всегда удавались – все-таки богом он был талантливым.