В давней рецензии я поражался термину «боевая фантастика». Мол, почему мы тогда не знаем «боевого реализма», которым наверняка был славен не менее боевой граф Толстой?
Понятное дело, что такого рода эпитет – не более чем вульгарная маркировка издателя, в критике права на существование не имеющая.
Теперь же в рифму к «боевому реализму» подверсталось не менее дивное словосочетание – «православный психолог» (впрочем, на «Эхе Москвы» паразитирует и некий «православный религиовед»: «мыши изучают сыр»).
Сначала – о словах. Интересно: почему не бывает «православных инженеров» или «агротехников-язычников»? А как стильно бы смотрелись алхимики-технологи – в компании с мусульманскими бухгалтерами…
Ответ, конечно, прост – та область знаний, где долгобородых «специалистов» можно поймать на горячем, для них закрыта навсегда – ведь сколько ни кропи компьютер святой водой, а от вируса не вылечишь.
И наоборот – поди докажи, что чтение текстов на старославянском языке не способствует душевному и физическому здоровью школьников. Или – что революция 17 года случилась вне связи с кознями сатаны. Ну а «православные концепты» в языке – любимая тема всех и всяческих шарлатанов от филологии, съевших на них не одну диссертацию.
Ну да от общего – к частному, с небес на землю.
Герой дня и завтрашней конференции в РИА, посвященной детской «компьютерной зависимости», – некий (восторг накрывает) Изяслав Адливанкин, тот самый «православный психолог».
Сеть полнится откровениями его ума – вот цитаты, выдернутые практически наугад.

"Некоторые готы занимаются вампиризмом, и иные из них становятся зависимыми от употребления крови".

"В духовном смысле субкультура "эмо" представляет собой некий суррогат сатанизма для детей. Под ее влиянием они становятся послушными проводниками злой воли".

"Сатана беспощаден".

Etc.

Если бы православного психолога не было, его бы следовало выдумать – но почему я наперед знаю все, что он скажет о компьютерных играх?

Дяденька Кондаков и тетенька Кезина все гениально переписали. Теперь у нас есть улучшенные по самое не могу стандарты для старшей школы. Среди гекалитров воды про навыки и компетенции легко пропустить главное. Нет, не ОБЖ, Россию в мире и индивидуальный проект – там все как было, так и осталось, тихо и печально.
Главное – это третий обязательный в 11 классе егэшечный экзамен по иностранному языку.

А вот теперь подпустим лирики. На мою несчастную долю в далеком нулевом году выпала обязательная химия. Была тогда такая мода – каждый год менять третий обязательный экзамен, в дополнение к русскому и математике. И ведь нет чтобы какая-нибудь история – химия! От которой я был и остаюсь максимально далек.
Уроки с таблицей Менделеева над доской становились форменной пыткой: знаете, когда сидишь и уже вусмерть, окончательно ничего не понимаешь. То есть отказался даже от попыток. Моли-шмоли, реакции-хренакции – какие попытки разобраться были и те кончились под гнетом бесконечных «задачек». Ну а что поделать, если преподавание химии у нас к ним и сводится – об опытах своими руками и примерах из жизни остается только мечтать.
(С таким же непониманием я сталкивался потом еще два раза в жизни – на лекциях по синтаксису с его расчлененными маньяками-профессорами конструкциями и на семинарах по компаративистике. «Ну не шмогла».)
Самое удивительное, что тот экзамен я все-таки сдал: до сих пор где-то в назидание потомкам валяется книжечка билетов, исчерканная загадочными химическими значками – собственной рукой исчерканная! Все сданное как дурной сон было забыто уже на следующий день, и от него остался только анекдот: с самими вопросами проблем особенно не возникло, а вот вставить пробирку в штатив (я делал это – спасибо учителю – первый раз в жизни) оказалось проблемой.
Впрочем, дело не в том, что экзамен я сдал – дело в том, как подкосились ноги, когда в ноябре месяце услышал о грядущей химической перспективе. И как гадко было потом весь остаток года.

В общем-то, примерно поэтому я и считаю обязательные экзамены злом. Здесь особенно важен добровольный выбор – чтобы не заставлять трепетную лань сдавать нормативы по гужевому спорту – ну и наоборот.

Кроме того, я, вообще уверен, что язык выучить вне среды нельзя. Во всяком случае, у меня не получается. Сколько раз ни пытался – и так до полного отвращения. Дальше заколдованного Комплекса Обджект дело ни шло. Поэтому в очередной раз могу только радоваться, что школа осталась в темном прошлом.
А нынешние бедные детишки… Сами виноваты. «Впредь будут рождаться не здесь».

Радостно началось утро.

«Подросток в Удмуртии с помощью вантуза и одеяла ограбил двух пенсионеров».

«…Нет, судя по всему, это дело рук Вонючки Симса. Я знаю его манеру действовать в одиночку, угрожая кольтом образца 1912 года и консервной банкой, насаженной на ручку от мясорубки».

(Если кто не помнит – Варшавский, «Ограбление произойдет в полночь».)

"В знаменитых карикатурах Степанова на Глинку, оставшихся невоспроизведенными и ныне хранящихся в Рукописном отделе Публичной Библиотеки (три альбома), не один раз изображены вместе с Глинкой и Кукольник, и Брюллов, а также их разные прихлебатели вроде Яненко. Так и здесь – обиженный Глинка жалуется на что-то своим приятелям; рядом с ним сидит Яненко, дальше – Платон Кукольник, против Глинки – Нестор Кукольник".

Здесь нужно пояснить некоторые реалии. Из двух братьев Кукольников известен Нестор – автор как бы сейчас сказали «ура-патриотической» пьесы «Рука Всевышнего отечества спасла», посвященной войне 12 года. Пьеса очень нравилась Николаю Первому, однако сам Кукольник признавался, что его цель – лишь деньги и, кроме прочего, служил постоянным объектом презрения Белинского – наряду с Булгариным.

Яненко – «прихлебатель» – имел прозвище «Пьяненко», так как входил в дружную алкоголическую компанию. Кукольника прозвище тоже не обошло стороной – «Клюкольник», именно под этим именем он выступает на многих карикатурах Степанова. Ну а композитор Глинка, еще один знаменитый патриот, автор «Жизни за царя», в представлениях особенно не нуждается.
В компанию входил также и художник Брюллов, на этой карикатуре, однако, обойденный вниманием.
Как отмечал «Исторический вестник» (1910, №8, с.403), компания была неразлучна, и по преимуществу кончила свои дни достаточно страшно: «Как и Кукольник, все трое (Яненко, Брюллов и Глинка) поплатились за свое беспутное житье раннею смертью, …а Яненко – так попросту заживо сгнил». В биографиях обыкновенно предпочитают умалчивать, что и Брюллов, и Глинка, подобно Яненко, погибли от последствий сифилиса».

На излете института, пользуясь возможностями нашей библиотеки, с которой вскоре предстояло расстаться, я заказывал множество разных книг – когда, если не сейчас. Среди них попались и «Литературные воспоминания» Ивана Ивановича Панаева, изданные с роскошным комментарием в тридцатых годах. «Academia», чего уж там.
В качестве иллюстраций в книге приводились карикатуры знаменитого в 19 веке Николая Степанова, которые позже, уже во время школке, для своих педагогических надобностей я попросил отксерить Марию Зет.
Теперь же, когда в корзину окончательно отправились все распечатки и наработки, жалко было только этих карикатур – большинства из них (не говоря уже о комментариях) не найти даже в необъятном интернете. Так что пусть они, отсканированные, лежат в дневнике – так уж получилось, что в памяти им уделено немаленькое место.

Карикатура Степанова на знаменитого трагического актера Василия Каратыгина была очень популярна в сороковых годах; ироническая подпись под нею гласит: «Гамлет, покупающий дрова». Ходульность и напыщенность Каратыгина высмеивалась не одним Степановым.
Нужно иметь в виду, что романтическая, «на пафосе» актерская манера Каратыгина к 40 годам уже устарела в силу подступающего реализма и потому служила объектом осмеяния. В этом и состоит смысл карикатуры: Каратыгин «в образе», покупающий у дворника дрова. Неудивительно, что у последнего глаза лезут на лоб.

С тех пор как я вновь стал худ и прекрасен, к толстякам и просто полным людям ровно относиться не получается. «Если смог я, почему не хотят они?» – возникает логичный вопрос. Поэтому когда на корпоративном форуме читаешь жалобу не то что полной или толстой, а откровенно жирной девушки на неубранный ото льда внутренний двор агентства, то невольно переделываешь в уме текст.
«…я вчера в 9.30 поскользнулась, упала и сильно повредила коленку…»
Надо чуть подправить.
«...я вчера в 9.30 поскользнулась, упала и сильно повредила асфальт».
Вот это правильнее.

А ведь в памяти до сих пор стоит та сцена, на выпускном, когда всем отличникам, вчерашним пятикурсникам, тот самый замдекана вручает красные дипломы. Первый, второй, третий, двадцатый… Все. И боязнь, и досада – неужели обошли? Смухлевали, «за плохое поведение» лишили заветной бумажки? Это уже потом выяснилось, что бумажку просто припрятали до следующего утра – замдекана скорее бы переломился, чем поздравил бы своего большого врага (так ведь и считалось, наверное) на публику.
Но потом – и до сих пор еще иногда – так хотелось переиграть. Встать со своего привычного заднего ряда, спуститься вниз и «Г-н Коновалов, вы забыли упомянуть еще одного студента…» Что бы было тогда, если бы нарушились негласные общественные приличия? Церемонию вела Юлинька – сказала бы она хоть слово? В аудитории сидело множество друзей, несколько по-настоящему уважаемых преподавателей – смог бы кто-нибудь из них поддержать, или, как в случае с профессором Сапожковым, попытались бы отвести глаза, а уже после, за дверью, молча похлопали бы по плечу? Не знаю. Хотя, конечно, и догадываюсь. Была бы небольшая пауза, а потом – несмотря на все усиливающийся голос – праздник пошел бы своим чередом, все бы просто постарались не замечать.
Хотя что теперь – столько-то лет спустя – махать кулаками? Нужно наконец «отпустить». Благо диплом я все же получил. Приехал на следующее утро, девочка-секретарша скромненько вынула его из сейфа, наврав что-то про смазанную печать, – и так мы навсегда расстались с институтом.

Пару месяцев назад меня пронзил рассказ Алины – она остается единственной ниточкой, еще хоть как-то связывающей с институтом.
Рассказ был про профессора Сапожкова – который вел у нас семинары по русской литературе первой трети 19 века. Профессор, конечно, человек не из легких (во всяком случае, в общении со студентами), но свой автомат я у него получил, так что аут нихиль.
Ну да дело, в сущности, не в самом профессоре Сапожкове, специалистом он был вполне знающим, предлагал (от чего, страдая паранойей, невозможно было отказаться) посещать свои лекции у вечерников – и то ли вправду хотел нести свет знаний, то ли все-таки самую малость тешил гордыню. Однако дело, повторюсь, не в профессоре.
Как оказалось, несчастный Сергей Вениаминович (внимание, сплетня!) перед Новым годом как-то не с той ноги зашел в кабинет проректора Коновалова. Зашел – и то ли нервически дернул глазом, то ли скривил уголок рта – но чуткими сотрудниками проректора это было подмечено и донесено. После чего профессор впал в натуральную проректорскую немилость.
Опять-таки не знаю, в чем он выражалась – то ли просто гнобили и лишали еды премий, то ли выносили на суд общественности и порицали бесстыжего моргуна – но факт оставался фактом: немилость висела над профессорской головой в образе как бы черной тучи, проливающей на макушку скорбный дождь. Тучу видели многие, а особенно метеочувствительные слышали даже отдаленные раскаты грома.
Ну а теперь, собственно, кульминация истории.
На очередном заседании кафедры всемирной литературы, куда профессор Сапожков зашел по старой дружбе, все смотрели на несчастного с симпатией. Осторожно подходили, хлопали по плечу, отдельные рисковые головы даже отважились чокнуться с Сергеем Вениаминовичем, благо скоро уже наступал Новый год. Но никто – совершенно никто – не произнес ни слова в поддержку или, страшно сказать, защиту профессора. Даже в кулуарах.

Мораль сей басни на поверхности. Институт представляет собой общество в миниатюре. Еще до прискорбного инцидента с профессором Сапожковым шесть лет назад я имел несчастье столкнуться с замдекана (человек растет!) Коноваловым. Нельзя сказать, что он задел меня лично – нет, просто «юному максималисту» Цехериту было неприятно наблюдать действия ученого мужа. Он выгонял студентов из столовой, потому что те в ней не ели, а читали – вокруг царило безмолвие. Он заводил на факультете дежурные группы по уборке аудиторий – гнетущая тишина усугублялась. Он пузом вперед расталкивал воздух в коридорах, грозя не вставшим при своем появлении отчислением – и в ответ слышалось робкое блеяние.
Потом однажды раздался мой вполне звучный голос – и сначала было «глумление над заместителем декана», потом – проблемы с документами в конце курса, еще потом – «потеря» диплома на выпускном, ну а финал оказался закономерен: другая, не институтская аспирантура.
Не стоит думать, что тогда, как и сейчас, кто-то не знал и не видел, что являет собой заместитель декана. Но он уже был им, и гораздо легче казалось смириться с порядком вещей, пусть и оборачивающимся бытовым хамством и мелкой уголовщиной. Теперь же г-н Коновалов просто вырос и со студентов переключился на профессоров, неловко скосивших взгляд.

Но мораль даже не в этом. Мораль в том, что никто так и не отважился протянуть парии (мне ли, трагикомическому ли профессору Сапожкову) руку. И в этом заключается для меня один из самых драгоценных жизненных уроков.

С тех пор как я публично сделал тфилин, наступление весны у меня четко ассоциируется с Песахом. Не Первомаем, который, по сути, уже лето, и не 8 марта, которое еще зима, – а именно с Песахом.
Асфальт уже подсох, светит наконец-то теплое солнце, улица заполнена людьми в инопланетных лапсердаках, полными какой-то особенной веселой торжественности – как в детстве было на школьных утренниках, а с тех пор пожалуй что больше и нигде.
В этом году Песах начинается вечером 18 апреля, как и обычно, в грозном булгаковском месяце нисане. Надо будет наконец купить мацы и устроить себе седер: в жизни должно быть место празднику.

С «Хулио Хуренито», кстати, связана еще одна небольшая, но интересная история. Предисловие к роману написал лично Бухарин – тогда, в 23-м году, он еще не был правотроцкистским уклонистом, врагом народа и прочими нехорошими словами. А когда стал – тогда это предисловие аккуратно вырезали изо всех изданий. Пример Герострата советских товарищей ничему не учил.
Мне повезло – бог весть по какой причине предисловие осталось на месте – только на первой страничке, там, где заголовок, фамилия Бухарина замазана синими чернилами – «чтоб никто не догадался». Но мы же можем страничку перелистнуть и насладиться большевистской латынью – да-да, в те романтические годы партийные руководители, прошедшие суровую школу тюрьмы и ссылки, могли еще к месту ввернуть из Цицерона.

Тут вспоминается и другая похожая история: про институтскую библиотеку, которая в свои ранние годы (уже не царские, но еще не «лихие сталинские») была «имени Бубнова», очередного партийного деятеля. Соответствующий штамп стоял на каждой книге. Ну а потом – потом и несчастный Бубнов стал врагом народа, и имя его было приказано забыть. Так что на овальную библиотечную печать сверху – аккурат посередине – ставили еще один штамп – и библиотека оказывалась просто «им.»
Впрочем, работа тогда, видимо, шла без огонька, поэтому кое-где (очень даже много где) оригинальная печать сохранилась полностью – если, конечно, стояла не на первой странице. Так что явное так и не стало тайным до конца.

Но есть и по-настоящему прекрасные новости – не одними ментами…
Тут по почте из города Киева мне пришла посылка. Скромненький белый пакетик. А внутри – восторг! – долгожданный, 23-го года и первого издания «Хулио Хуренито» Эренбурга.
Я его давным-давно читал, но удовольствие держать в руках старую, настоящую книгу мало с чем сравнится. Переплет, конечно, не владельческий, но крепкий, «тот». Открываешь – читаешь непомерно длинный стебный заголовок, потом обязательно надо вдохнуть запах пожелтевших страниц…
Теперь можно рассмотреть внимательнее. Ну – стандартный штампик советского букиниста, какая-то их номенклатурная цифирь – без этого никуда. А вот уже кое-что поинтереснее: на титуле витиеватая подпись: М. Струв(е), июнь 24 года.
Вот это в старых книгах всегда завораживает – недоступная иначе возможность чуть-чуть, а коснуться истории.
Первый вопрос, конечно, кто такой М.Струве («е» видится в ловком завитке). Благо фамилия известная, но энциклопедии и Яндекс знают по преимуществу Г., Н. или П., а никак не М.
Впрочем, ответ находится в «Письмах о русской поэзии» Гумилева: коротенькая заметка 16 года о подающем надежде молодом поэте. Теперь легче – комментарии собрания сочинений – и вот уже известно, что Михаил Струве – племянник Петра Струве («Вехи»), участник второго Цеха поэтов, эмигрант…
Чудесный сюжет, правда?
Другое дело, что все выкладки вдруг оказываются под вопросом: в эмиграции он раньше, чем издана книга – но, учитывая заграничную известность Эренбурга, нет ничего удивительного, что свежеизданный роман мог оказаться в Париже. Другое дело, как потом попал обратно в Россию – хотя пути эмиграции неисповедимы. Была еще и вторая мировая война, когда все смешалось и вещи кочевали по всей Европе.
Во всяком случае, во всю эту историю очень хочется верить и домысливать детали.

А почему нет? Стоит же, в конце концов, в родном шкафу сборник поэзии Полежаева из библиотеки Даниила Андреева (точнее – сначала его практически приемного отца, известного московского врача, это точно по экслибрису, а потом уже нашего мистика – это по с трудом читаемой подписи).

Надо не лениться и делать зарубки. А то вот стану стареньким, буду под стук протезов тянуться к стакану воды – и совсем ничего не смогу вспомнить. Старожилы-то они ведь, как известно, и не припомнят… Вот поэтому и надо, значит, записывать.
Чудеснейший месяц март.
Наконец-то поданы документы на загранпаспорт. Жалких тридцать дней – и хелло, ворлд. Два часа в очереди, хтонический ужас от выкрашенных масляной краской стен со следами былой роскоши в виде электрических розеток – знаете, таких специальных розеток, которые не две круглые дырочки, а четыре «козой», чтобы пальцы удобнее совать… Век немытые стекла, век не улыбавшиеся лица господ полицейских – но ничего, квест сдан.
Только одна сцена слишком врезалась в память.
После шмона на проходной – прямо по дорожке – и дверь «дома мента». – Здравствуйте, а где здесь у вас ФМС?
- Че?
- ФМС… (Голос – Лихачев бы позавидовал интеллигентности.)
- Че?
- ЗАГРАНПАСПОРТ!

И тут госпожа полицейская бальзаковского возраста, как водится, поперек себя шире, наконец-то расслышала из-за бронированного (наверное) стекла. Лицо ее озарилось воистину победительной улыбкой, и торжествующий грудной голос произнес:
Уфээмэс! (понимате – не просто фмс, а У!) С торца!
- А с какой, простите, стороны, справа или слева?
- У здания ОДИН торец!

Нет, я самостоятельно нашел этот торец, справился с остап-бендеровским доводчиком на двери, увидел те самые розетки «козой»… Но сердце мое осталось там – у бронированного стекла.

Все та же буйная военно-комунистическая эпоха была, как известно, богата на неологизмы разной степени дикости. Какие прижились и почти не режут слух - вроде райсобеса (вслушайтесь!), а какие смыло в лингвистический унитаз.
Трудолюбивые филологи еще на первых курсах института достают из него шкраба (школьного работника), но почему-то оставляют без внимания еще одно не менее дивное словечко - "мофективный".
В переводе - "морально дефективный", используется применительно к трудновоспитуемым детям - к примеру, "мофективный подросток".

Безусловно, такое прекрасное слово требует активного использования - и я торжественно обязуюсь его применять!

И снова нельзя не отметить, что окружающая действительность иллюзорна. Наверное, каждому она сообщает об этом по-разному. Но лично мне упорно и настойчиво шелестит книгами классиков 19 века. Вот и снова.
Очередной этап большого попила - Олимпиады-2014 - ознаменовался выбором талисманов. Мишка, зайка и прочее фу. Но стоит только присмотреться... Оказывается, автором Мишки (обвиненным в плагиате с символа Олимпиады-80) является некто по имени Олег Сердечный.
Понимаете - Сердечный! Ну как тут не вспомнить "Игроков" Гоголя с шулером Утешительным?
Шулер, плагиат, Утешительный, Сердечный.

"Топор мне, топор!" - ревет Родион Романович...

Первый спектакль детского театра зверей Дурова, созданный в самые буйные годы военного коммунизма, назывался «Зайцы всех стран, объединяйтесь!» В нем зайцы стреляли из пушки по дворцу, который охраняли кролики, после чего поднимали над зданием красный флаг.

А я говорил, что меня невероятно расстроил новый альбом Шаова ("О чем молчал Герасим")? Нет? - Ну вот, скажу - он меня невероятно разочаровал.

И просто так, чтобы не забыть - письма заканчивать подписью
"Ваш нежный, ваш единственный".

Сколько лет и сколько зим! Какие люди!
Я хренею – так давно все это было.
Было, сплыло и всплыло – ну что ж, обсудим,
Кто чем жил, кого куда зачем носило.

Даль времен всегда туманится слезою,
Мутен взгляд, не разберешь и половины.
Выпускной с его вечернею зарею
Потускнел. Великолепные руины!

Что же дальше? – Первый год, я в институте.
Впрочем, это не секрет и всем известно.
В институте, мпгУе, Педике, Приюте –
От синонимов на строчке стало тесно.

Так продолжится еще четыре года –
Обойдемся здесь фигурой умолчанья.
Романтизм и реализм, друзья, свобода
И наука как иллюзия призванья.

После будет тайный стыд – аспирантура,
Хлеб заплесневелый, черный, обгорелый.
Я сбегу, навек решив: наука – дура,
Быть ученым – значит вечно быть без дела.

Параллельное со школкой расставанье
Станет выбором осознанным и здравым.
Пара лет в мятежных поисках призванья –
И успех с потенциальной зычной славой.

Впрочем, рано – перепрыгнули мы слишком.
Личной жизни нужно здесь оставить место.
Я женат, завел кота, не жду «детишек»,
Как-то мне оно пока неинтересно.

Прекращу теперь дозволенные речи,
Чтоб письмо не стало сущим наказаньем.
Соберите со стола. Задуйте свечи.
РИА Новости. Редактор. До свиданья.

Это для одноклассницы, которая очнулась от спячки 11 лет спустя. Сакраментальное «как жизнь», от века ставящее в тупик гигантов духа. «Ну че, Ломоносыч, как жизнь?» – спрашивали проезжие поморы у президента Академии наук, четко помня, что подбрасывали лет дцать назад мальчонку на обозе с рыбой. И поди попробуй им объясни про силлабо-тонику и Лавуазье. "А жизнь-то как?" - удивленно переспрашивали они.

Известное дело – есть магазины и магазины. К категории «и магазинов», как сегодня оказалось, относится «М.Видео». Грустно там ходить и нерадостно. Другое дело, что надо – отоварить корпоративный сертификат. И вот ходите, вы всюду бродите – уже на четвертый круг пошли, а счастья нет.
– Скажите, а у вас есть карты памяти микро-сд?
– Конечно есть! Вот, пожалуйста, 16 Гб. И стоит всего три тысячи.
Вот скажите, кому нужна микро-сд на 16 гигов? Что, смотреть в телефоне всего «Властелина колец» в переводе Гоблина – да ведь и то половина останется. Или перенести в фотоаппарат все «Мои рисунки» – так ведь три четверти будут вопиюще свободными.
Нет, не надо нам такой памяти.
– А другой у нас нет.
Ладно, снова круги по магазину. О, компьютерный отдел.
– Скажите, а нет ли у вас сжатого воздуха для продувки системного блока?
– Есть, как не быть! Вот тут… Ой, то есть был. Буквально вчера тут вот баллончик стоял. Сколько стоил? Не, не помню.
– Спасибо.
Круги продолжаются, превращаясь в замкнутые. Коврик для мышки? – На Савеловском дешевле. Игрушки? – В локалке бесплатно, то есть даром.
И преследует, главное, ощущение, что все тут как-то неуютно, неправильно. Полки зияют пустотами, нормальных описаний нет – прямо скажем, не Яндекс.Маркет, а продавцы упорно втюхивают что подороже – бренд! фирмА!
В общем, покупать технику надо в интернете – там ее хоть и нельзя потрогать-повключать, но зато узнаешь о товаре куда как больше – да и выбор будет куда как шире. Чем только «М.Видео» живет?
Ну а финал – да, как в школьных сочинениях: «Усталые и недовольные мы возвращались домой», держа в руках телефон-вульгарис. Да и у того, как оказалось, в отличие от «выставочного» образца корпус без обещанного узора. Впрочем, дареному корпоративному сертификату в зубы не смотрят. Легко пришло – легко ушло. Здравствуй, понедельник.