Хм, а ведь я и забыл, что два часа тому назад еще было первое апреля, за весь день не вспомнил ни разу. Дипломатические отношения с календарем разорваны в одностороннем порядке. А ведь позавчера даже отмечать хотел – не, не день дураков, он наш утонченный вкус смущает намеком, а вполне себе 32 мартобря. Почтить память «титулярного советника и короля Авксентия Ивановича Поприщина» (© В.Савченко).
Сейчас, сейчас будет комментарий, не волнуйтесь. Значит, во-первых. Был такой волшебный фильм «31 июня» по слабой (кому как, конечно) одноименной повести Пристли, Джона нашего Бойнтона. Так вот, в фильме (вдруг кто помнит?) не очень светлый волшебник Мальгрим (Этуш), прибыв из самых что ни на есть артуровских времен в современный трактир, присел за столик в уголке и в целях соблазнения главгероя произнес завораживающим, чарующим голосом: «Сегодня лунный день. 31 июня». («Каскадом рушатся вероятности…») Кроме главгероя был заворожен – раз и навсегда – и Летум. Сколько раз я пытался повторить эту интонацию, этот тембр – так, чтобы слегка вздрогнули, мелодично простонав, фужеры в буфете, чтобы глаза подернулись поволокой, и повеяло из-за дверцы серванта (той самой, на которой лицо из натурального шпона) свежестью и сыростью колдовского тумана. Не выходило, не вышло.
К заветным словам «31 июня» никогда, кстати, не был причастен горинский Мюнгхаузен – вот не люблю я его, не сложилось, зато когда Азъ узнал, что один из альбомов Хелависы так и назывался – «Лунный день», то радости узнавания, совпадения, а главное – ощущения – не было конца. И до сих пор, между прочим, нет. А лучше объяснить я не умею.
Авксентий же Иванович Поприщин – гоголевский сумасшедший со своими чудными датировками дневника – тем и хорош, что был (как, вы не знали?) испанским королем, оставаясь при этом титулярным советником. Ну, или не очень оставаясь. Знакомый сюжет, правда?

Там, где все сверканье, все движенье,
Пенье все – мы там с тобой живем.
Здесь же только наше отраженье
Полонил гниющий водоем.

Ну так… С 32 мартобря!

Брат мой, я вижу глаза твои тусклые…

Целый день бродишь бесцельно, ночью во сне думаешь (читаешь лекции, рассказываешь о проблемах литведа) на полных оборотах, так что встаешь уставшим и раздраженным – а время капля по капле уходит, и вот уже Собачья звезда падает в озеро. И снова школка-дом, школка-дом.
Если заняться привычным делом интроспекции, то выяснятся забавные подробности: какая любимая мысль бронепоездом разъезжает по туннелям головы. Это не рассуждения о том, «ах-как-плох-сей-мир» (как у Монморанси в «Трое в лодке»), не (да никто и не сомневался) то, чем я занимаюсь круглые ночи – разговоры об особенностях поэтики Есенина (вчера приснилось, очень стройненькая концепция), и даже не драматические поиски «с кем бы провести ближайшие n лет». Совсем не этим мы себя развлекаем. А вот и не угадали, а вот и не угадали!
В последнее время я полюбил фэнтези. С помощью ли игрушек, просто ли так – бог весть. Но это и неважно. Главное, что там есть герои (если хорошая книга, то и люди), которые… А что «которые»? Я ведь даже и не знаю, как это написать… Которые могут за версту кидаться огненными шарами? Сводить звезды с небосклона? Жить в башнях из слоновой кости, устраивая ночами фейерверки? Изменять свое тело по последней моде, закутываясь в невероятно стильные черные плащи (и не забудь о амулетах и перстнях!)? Не смущаться мнением «широких масс», а заставлять смущаться их самих?
Достойные коллеги не верят? Достойные коллеги смеются? А ведь это правда, самая правдивая из правд, добытая с ледяной глубины отвратительно голубых глаз. Когда идешь по улице, лавируя между прохожими, то из пальцев вылетают черные сполохи, расталкивающие их. Когда сидишь на очередном научном действе, то за окном мир вдруг выцветает в негатив, а ты выходишь на подиум (на кафедру, на постамент) и говоришь: «Извините, пришло время познакомиться…» Когда безвольно и бессильно жмешься в кресло и от тоски некуда – совсем! – деться, то ждешь, вцепившись руками в подлокотники, что сейчас, еще немного – и наступит Метаморфоз, за окном пробарражирует голубой грузовой вертолет (желтая подводная лодка!), а если может он, то почему не можешь и ты? – Каскадом рушатся вероятности, а на дне плененный Летум, наконец расправляющий плечи… А вы никогда – в надежде – не произносили «афро-аместигон»?
«Птичка в клетке», Эл. Джинн в бутылке, дракон на привязи, мандрагора в гербарии…

Цитата из поста сообщества «Одинокие»: «Заходите на мой днев. Там больше о моем депресняке».
И еще один шедевр из Лиры:
Я тебя целую, стиснув зубы.

А не плюнуть ли нам в харю дуры-Вечности?
– Смачно?
– Само собой!

Была, значит, у Владимира Фирсова повесть «Руки твои как ветер». Повесть про штуку-с-кнопкой. И про девушку. Про большую и чистую любовь хозяина штуки-с-кнопкой к прекрасной девушке. Любовь, как это всегда бывает, протекала без взаимности. Девушка любила ходить в лабораторию, где делали штуку, мило кокетничать и «эт сетера, эт сетера». А ведь кнопку нужно было только нажать. И глаза бы той, чьи руки как ветер, вспыхнули синим пламенем – и было бы главгерою счастье, потому что штука-с-кнопкой именно это и делала: настраивала девушку с главгероем в резонанс. Идеальный муж экс махина.
Но, конечно, нельзя без рефлексии. Тут же не просто микросхема на полупроводниках, тут чувство – сломать душу живую, через колено перегнуть, в сердце шелковый красный флажок вставить. Нельзя! Так кнопка и осталась нетронутой, а герой удовлетворенным своими морально-этическими качествами. Ура ему.
Я никогда не хотел переворачивать землю. Я только хотел нажать одну маленькую кнопку. И хочу. И совесть меня – не мучает.

И все-таки его призвание – это судьба Обломова. Редко-редко встречаться – лучше созваниваться – с Ильинской, а в остальное время читать, играть и спать (и видеть сны…). Разве что еще тревожными летне-осенними вечерами выскальзывать налегке из дому – и возвращаться обратно.
Да вот, это было написано вчера. А за ночь как раз успел присниться сон – и отнюдь не про Обломовку. Про школку. И это печально

Однако ведь взошла Собачья звезда! После «Катали мы ваше солнце» Лукина появление светила на небосклоне представляется не иначе как выстрелом из катапульты. Огромный тяжеленный металлический шар со стоном взмывает к облакам, чтобы рухнуть в озеро на закате. Вот и с Собачьей (эх, не Темной…) звездой такая же история.

В те дни, когда на нас созвездье Пса
Глядит угрюмо с высоты зенита,
И свод небес, как тяжесть, оперся…

И правда, с одной стороны, конечно, чудно, что вроде и работает Мальчик-на-паровом-ходу, пыхтит, а все у него заместо отпуска каникулы, а с другой… Снятся, будь они неладны, какие-то уроки, и, пребывая в объятьях Морфея, думаешь отнюдь не о побелке потолка, а о материале для следующего занятия. Спасите-помогите! И Пес хмурится с небес.

Кто бы мог подумать! Оказывается, в жизни так трудно быть пофигистом… Нет, то есть не так, быть-то им как раз легко. Грустно, безнадежно, сюицыдально, но легко. А вот со-су-щест-во-вать (ах, извините, здесь так тесно, а у вас так много любимых мозолей…) с увлеченными «работой и карьерой» как-то не выходит. Заржавленным ключом открываешь старый пиратский сундук, руку в него по плечо, шаришь, вытаскиваешь, наконец, потайной фонарь и вперед – мигать болотным огоньком, искать человека.
Нежный брат мой, вновь крылатый брат!..
Не-е-ет, путники нынче пошли правильные: они ходят только по торным дорожкам и по казенной надобности. Истоптали ее уж всю, надобность бедную, а все ходят и ходят. А! Ходи хата, ходи печь! Стоят, стоят проклятые.
Ну же, давай, заклинай их, их всех, ты же можешь, ты же настоящий шмаг! Обвяжи гримуаром, гневом сожги, пеплом развей, словом воплоти – НЕ ДОЖДЕТЕСЬ! Да, это верно, не дождутся. Да и не собирались они, собственно, ждать. Зачем? Да и ты не собирался ничего такого, правда? Посверкал в зеркало глазами, почитал на сон грядущий Гумилева – и будет. Покойной ночи.

Анекдот из сегодняшней жизни. Звоню в поликлинику вызвать маме врача. Диктую номер полиса (кто не знает, последние цифры в нем – дата рождения) и слышу, как медсестра в трубке комментирует коллеге: «Хоть и пожилой, а голос та-а-акой сексуальный».

Вот и заголовок к предыдущему посту забыл. Точно-точно что-то не так!
"Оглавление" - хорошее слово. Оно прямо противоположно обезглавливанию". ((с) Штерн, "Эфиоп")

Все вот пишут, а я молчу. Пишут-пишут – молчу-молчу. «Никому ничего не скажу, ум-ца-ца». Надоело! Мы не можем ждать милости от вдохновения, мы сами возьмем у клавиатуры все нужные фразы и синтагмы! На абордаж. Аминь.
Вот, кстати, вовсе даже и не аминь, а типичнейшее арде. Потому что уже полгода (катастрофически необходимо обновить «интересы») я тащусь (растянуто-тонко-изнеженно за кадром: «Я тааащу-у-у-усь…») от Веры Камши. Лучшая из возможных фэнтези! А там вместо «аминь» говорят «арде». Только теперь у меня трагедия: все прочитал и сижу-жду лета. Когда еще продолжение выйдет. Всегда так – заманивают меня, залучают: подожди, мол, мил друг Летум, месяц-два, а потом еще и немножко и совсем чуть-чуть, после чего еще буквально капелюшечку – и опять, и опять. Сэра Макса – ждем, Веру Камшу – тоже теперь ждем. Готику с Морровиндом – и те, нервно повизгивая, предвкушаем. Заманивают меня, ох, заманивают, зуб даю! Вглубь времени, вдаль лет, за красные флажки…
А еще я сегодня делал гадость. Чем тише омут, тем холоднее ключи в его глубине, потому что к Коциту ближе (вот какая у нас бывает богатая ассоциация!). Сидит какой-нибудь пенек-шпенек, не жужжит – не чпокает, а сам гадость делает. Не верьте, ему, обходите десятой дорогой, а то и лучше сносите под корень. Контрольную я сегодня детишечкам (ххе-ххе!) писал. О четырех вариантах. Что с людями происходит – страсть! – Ужасти, ужасти, и не говорите…
Как-то несерьезно вышло, правда? – Вот и мне так кажется. Странно, между прочим: вечер, завтра в школку, а депресняка ни в одном глазу (напевая: «Со мною что-то происходит…»).
Вя-я-ясна… Потому что через ять.

Вставать нужно так, чтобы перед выходом оставалось хоть какое-нибудь время на заветное ничегонеделанье. Чтобы можно было просто посидеть, бесцельно пялясь в компьютер, послушать музыку (на книжку, правда, времени уже нет, судорожно перелистывать страницы, все время бросая взгляд на часы, я не умею) – да мало ли что! Примирение с действительностью по утрам – главное для нормального дня.
Вообще, как (и если) встанешь, так сразу обрушится на голову всякая неуютная жидкая лунность (мы поднимаемся раньше петухов), с вечера оставленная, дяла, дя-я-яла начнут о себе напоминать. Но заветное время «между тик и так» нас спасает. Мы за эти минуты наденем броню (центона!), препояшемся мечом (кто с мечом к нам придет, тот в орало получит!), а потом, кода последняя песчинка с хрустальным звоном упадет вниз, про запас, выйдем, погромыхивая забралом, во внешний мир и оседлаем лифт. Но это будет потом, а сейчас за окном повисает заветная табличка «loading» – и мы его, волшебно ожидание (раз-два-три, морская фигура замри!), воплощаем в жизнь со всем присущим умением. Эх, кабы умел я еще прятаться между секундами… Вон, одна курьерским поездом умчалась, другая под перестук колес проносится, а ты лежишь на зеленом пригорке – и никаких тебе проводников с чаем да храпящих соседей. И пусть так навсегда, пусть не доехать до пункта В – не жалко. «Я лежу под высоким небом, а сквозь меня прорастает трава…»

Поздравляем!!! Вы - !

Вы, вероятнее всего, тибетская подводная лодка.Технические характеристики: легко погружаетесь и с большим трудом всплываете, если вообще удаётся. Однако чаще всплываете. Ваш экипаж очень дисциплинирован и трудолюбив. Кока вы выменяли на пеньковый канат, так что едите что придётся. Ваш дом — ваша лодка, плывущая по строго определённому маршруту и направляемая мудрым (чересчур) капитаном. Единственно, чего вам не хватает в безбрежном океане, — это простора. Однако когда он вам очень нужен, вы находите его в тесном камбузе с корейской морковкой наедине. Запас топлива практически неограничен — уж чего-чего, а гребцов на вашу галеру вы найдёте повсюду. Вооружение устарелое, но надёжное — багор, глубинная бомба погружного навсегда действия и дымовая завеса с камбуза. Живучесть лодки достигается отсутствием прочного корпуса — если уж и без него удалось не утонуть, то что вам эти дурацкие глубинные бомбы. В общем, вы лидер по непотопляемости, но в последних рядах по всплываемости.

Пройти тест

Владеют камни, владеет ветер...

И еще. Есть такая симпатичная рассылка "Московские старости" (по одноименной передаче "Эха Москвы"): о чем писали газеты сто лет назад.
Оттуда объявление ("Новое время" СПБ):

КАНДИДАТ НА САМОУБИЙСТВО
ищет попутчицу. Составим вместе духовное завещание. Желательно ласковая и способная к патетическим порывам.
Просят торопиться, дабы письмо застало еще в живых.
Главный почтамт, предъявителю 25-руб. билета 918951.

История. Время. Пространство.
Людские слова и дела.
Полвека войны. Христианства
Двухтысячелетняя мгла.

Пора бы и угомониться...
Но думает каждый: постой,
А, может быть, мне и приснится
Бессмертия сон золотой!

Г.Иванов


Вспомнилось про «время и пространство», Эл. Самая устойчивая ассоциация. А так, конечно: «Фрагментарность Вселенной мне что-то не нравится», как всегда.
И тем не менее!

Что я думаю о дедушке Лосеве, если уж зашел разговор

Камень на камень,
Кирпич на кирпич,
Помер наш Лосев
Владимир Ильич

Лично Летуму он ничего плохого не сделал (ха-ха, попробовал бы…), но слишком многие векторы на этой фигурке сошлись, и слишком многими смыслами оброс этот символ. Пора бы обкорнать-с. Безусловно, с очками и скуфейкой навсегда связан третий этаж родного Приюта и три ступеньки, над которыми никогда не было света. Лучшие годы, чего уж там. И чем дальше уходят – тем лучше становятся. Безусловно, наивный я долгое время ходил и уважал «Платона двадцатого века». А как же! И рецензент Никола (мой дорогой железный друг, она пишется с большой буквы), и прохвессор Жаринов (Маслова! Блинов!), и даже Светланасанна – все они внушали уважение (и к себе, и к дедушке Лосеву), а доверие из меня вытекало медленно, по капле капля, вместе с кровью. (Где же нынче прошлогодний снег?)
А потом глаза стали открываться самостоятельно, тяжелые веки с трудом восходили над переносицей, и по утрам во рту начинал ощущаться странный железистый привкус. «Эстетика Возрождения» (твоя, Эл!). А ну-ка честно, кто ее прочел и восторгнулся? Первый – пока еще не замковый – камень был вынут из циклопической арки. Да дедушка Лосев писать не умел-с! Ай-яй-яй, как нехорошо. Но мы это в тайне сохраним, никому не расскажем и восхищаться продолжим. Ведь все же вокруг – вон, и рецензент Никола, и прохвессор Жаринов… Потом (дай бог памяти, зимой пятого года, не помнишь, Эл?) мы прочитали повесть «Мне девятнадцать лет». И хотя самим было уже слегка поболе, но порадовались безмерно. «На мне были модные тупоносые (!!!) ботинки». Штрих к портрету философа в юности выходил каким-то кривоватым. Пастелью по акварели, бензином в лужу… Под вполне фрейдистским рассказом тогда еще мальчика Лосева о своих юношеских грезах читались (и не будем забывать, что Цехериту это было, что называется, по профилю – почетный председатель Клуба Юных Фрейдистов филфака) такие недетские комплексы… Кумир зашатался на всех своих глиняных ногах.
Дальше была «Философия имени» и осознание того, что чего-то дедуля не того… Ладно, матом крыть своих оппонентов – почему бы и нет, читать веселее, но вот выстраивать иерархию сем (за сотню их, кажется, зашкаливало) в любой лексеме только ради того, чтобы допрыгаться до бога (этакое шестое доказательство бытия) – тут дело уже становилось ясно. Мистер Бритлинг таки увидел все насквозь!
Кладка шаталась, раствор сыпался песком, Летум посещал «Дом А.Ф.Лосева», где любовался клочкасто-бородастой интеллектуальной элитой, обменявшей свои мозги на библиографию (по извилине за источник), радовался махровым ортодоксам, членам византистских клубов и т.д. «Каждой твари по паре». Это был круг учеников «Платона (вшивого, согласен) двадцатого века. Новая входящая информация уже ничего не меняла. Лосев (пикантность: с женою в месте) стал «монахом в миру»? – Конечно. Лосев был исихастом и на зело научных заседаниях крестился под пиджаком и твердил «умную молитву»? – Безусловно.
Самой страшным в этой истории был, вероятно, не длинный ряд глюков маститого классика, а простая история про девушку Веру Знаменскую), большую и чистую любовь Алеши Лосева в годы его бурной молодости. Уже в восьмидесятые, когда благодарные ученики нашли их переписку (вероятно, единственное, что дедушкой было написано человеческого), то патриарх на вопрос «можно ли ее опубликовать?» ответил «а мне пох». И сели это не «повапленный гроб», то что же тогда..?

Ну вот, написал, раздал серьги сестрам, а самому что-то так грустно стало… Захлебнулся волной памяти. Для меня ведь дедушка Лосев не только символ «истинной русской духовности», но еще и имя (просто имя, набор буковок!), которое, как печенье Мадлена, как «аромат неведомых растений» уводит память на Закат. А туда лучше не ходить, потому что долго и больно возвращаться.

Как мало мне нужно для несчастья! Не пошла новая игрушка – теперь для нее компьютер слишком новый (АААА!!!!) – и все, пролейтесь, слезы. Вообще, как-то с утра день не задался. Сначала проспал, потом в лужу угодил (хорошо хоть с правой ноги), ну и дальше по тексту – ничего приятного. Как хочется сейчас разлиться в полноводном скандале, к едрене фене сказать, наконец, всем и вся, что думает о них Летум и куда они могут засунуть ответные мнения… НЕ ЛЮБЛЮ!!!
А еще, между прочим, сегодня подумалось-выкристаллизовалось: ведь сколь многие хомбры и индивиды (нет, это не новая классификация, а просто так) знают Цехерита с одной и только одной стороны: вечно насмешливого и идущего-по-жизни-смеясь (со всеми присущими смыслами) вьюноша. Ему все дается легко, ни над чем не нужно «мыслить и страдать»… Три ха-ха!
И еще я устал. На этот раз – от глубокомыслия. Когда слышишь (в сотый и тысячный раз) про неисчерпаемые, эхолотом не прощупываемые бездны философии и какого-нибудь вшивого Платонова, например, то дух захватывает, хочется испепелять и расточать, а не можешь, только губки кривишь да ядом слабосильным плюешься. Имбецилы мои! Нету, нету и никогда не было нигде никаких глубин, потому что не может быть никогда. Потому что все ваши тайны мироздания и дедули-пердули Лосева – не больше чем дырка от бублика, от которого и пэток не осталось. «Секс и страх», ебутью мэмэ! Рабы!

Найдено в ЖЖ: «Вчера один якобы близкий человек меня обидел. Тётка по фамилии Шведова». Как некоторые люди остро чувствуют проблемы отечественной лексикографии! Чем вот только бабуля-академик не угодила: ударением али толкованием? Вообще же, тему родственников-лексикографов можно и развить: Даль родил Грота, Грот Шахматова, Шахматов силою чресел своих произвел на свет Ушакова, к процессу подключился коллектив и помог появиться Ожегову, а там и «тетка Шведова» подоспела. Так выпьем же за Лопатина!
Ну да ладно, я уже давно понял, что все они, в науку вперившие взор, алчущий грантов (да побольше!), друг другу какой-нибудь седьмой водой на невкусном («Не люблю!») киселе да приходятся. Куда там дворянам девятнадцатого века!
Что это мы вообще все о ком-то да о ком-то? О себе, о себе великом и славном писать надо: сам в руки долото не возьмешь да не выбьешь на снежном пике г.Олимп «Здесь был Беллерофонт», – никакой альпинист-атеист о тебе не позаботится. Так-то.
Поэтому вот: я сегодня пятнадцать часов проспал – как одну минуточку! Ура нам!

В колонках играет - Щербаков: А средство от тоски я в миг изобрету...

Мы в тактике не смыслим и в баллистике,
Зато весьма натасканы в лингвистике.

Давно замечено: если завтра идти на подвиги, то настроение вечером гадкое. Войти в раж удастся в лучшем случае только на подходе к полю брани. Стоя понурым утром на пригорке, поднести к нахмуренным бровям «десницу в латной перчатке», скривиться и обреченно достать дар благосклонных наяд. После чего мрачно ухмыльнуться, чуть-чуть не захлебнувшись прихлынувшей к самому горлу черной кровью, и все равно обреченно потопать вниз. Только в таком виде мне и доступно вдохновенье.

Видал бы кто, каким я львом
Гляжусь, когда на гран-прием
Являюсь к некой госпоже
В таком помпезном кураже,
С такой бравадой.

Курсор на экране мигает в такт музыке.

Когда мне плохо, я окутываюсь цитатами, окукливаюсь кавычками.

И «собравшись с духом, наконец». Если на манер Имморалиста, я «созову общий сбор», прокричав: мне плохо, спасите! помогите! опоры! небо давит на плечи! Если… кто придет? – Полтора землекопа: здравствуй, Йорик…

А теперь уже все и в ажуре! "Вот оно, заклинание-то было в чем!"

Написать что-нибудь в стиле «как я провел лето» – вот достойная цель на сегодня. Итак, я…
…освоил фразу «аффтар, выпей йаду». Есть в ней своеобразное изящество, этакая слоновья грация. Буду советовать ученикам после проверки их сочинений. Конечно, хорошо бы какой-нибудь безлунной ночью через кафе «Храм луны» прокрасться в любимый институт (есть там потайная калитка), и на выставке трудов сотрудников (это не тавтология, а стиль!) оставить такую же падоноччно-готичную надпись, да только лениво…
…чуть-чуть было не откомментил какого-то энтузиаста, интересовавшегося оррригинальными способами сюицыда. «А справить малую нужду на линию электропередач вы, коллега, не пробовали?» Потом тоже решил, что не фиг. Завещаю потомству. Еще, если кто не знает, можно убиться веником.
…выполнил квест по поздравлению соседки с восьмым марта (тошнит от слюней в жж по его поводу только меня?). Получил экспу в виде рассказа об увлекательной брошюре из Оптиной пустыни, повествующей про трех новомучеников, сильно обиженных маниаком. Сказал, что интересный жанр, и что подумаю. В ответ узнал, что читать такое мне еще рано. Согласился.
…еще поздравил Севу и Олега. Взаимно.
…продинамил большинство близких, очень близких и недалеких, просидев весь день за компьютером – книжку читал. Из области интроспекции (развить в отдельный пост?): становлюсь мизантропом.

Что мы скажем честным людям?
– То, что с ними жить не будем!

Итак, мы прошли «Fable» до конца. Отрастили по ходу сюжета нимб, стали любимцем детей и животных, спасли человечество и два раза женились. И вот финальная сцена: только что большим фрейдистским мечом побит главзлодей, противный и бессмертный, все танцуют, а наш Летум (в силу суровой глючности русификации имевшей кликуху «222») стоит над лавовым потоком а-ля Терминатор и держит в руках, извините, артефакт, маску главзлодея. – Надень, надень ее! – шепчет вражина-недобиток: будешь царствовать над царями, войдешь в жизнь вечную. Надень! (Главзлодей, правда, поставляется в комплекте.) Летум думает. Ему успело сравняться пятьдесят лет и еще немножко больше, он постарел, поседел и растрескался морщинами. Жить еще лет десять, а потом занять уже уготованные квадратные метры в могиле почетного святого королевства. Летум думает… И решает не портить реноме, роскошным замахом отправляя артефакт в лаву: лети-лети, лепесток, через запад на восток… Танцы спасенного мира продолжаются до утра.
Это в игрушке – там легко быть правильным и красивым, потому что оно ну совсем ничего не стоит. А когда б на самом деле, в яви и вживе? Когда бы… Плоская земля пошатывается под ногами, меднокованное небо рушится на хрупкие плечи, предназначение (о, предназначение!) трещит по швам и расползается гнилыми нитками, а лицо и маска – сливаются в экстазе!
Мир – это слишком абстрактная и, чего скрывать, враждебная категория, чтобы цацкаться с ним и на все предложения совопросника господа отвечать «не дам поцелуя без любви». Полюбите нас черненькими!

О, пожелтевшие листы
В стенах вечерних библиОтек!
(Н.С. Гумилев)

Внешнее. Читатель мой, бывал ли ты когда-нибудь под сводами РГБ (в миру и просторечии – Ленинской библиотеки)? – А я вот бывал. И бываю. Регулярно. Так получается, извините. Последний раз попутный пассат задул вчера – и занес-таки в гулкие коридоры со скрипучим паркетом…
Уже при входе радость читателя безмерна: как информирует любознательных куцый листочек на КПП: «Зал текущей периодики закрыт в связи с переоформлением каталога». Все танцуют. Ладно, допустим, вас никогда не жгли «Вопросы языкознания», а серия ИАН ОЛЯ (Известия Академии Наук, в которой заседает общеизвестный князь, серия литературы и языка) могла привидеться разве что в страшном сне. (Чего скрывать, я вас очень даже понимаю.) Итак, допустим, периодика не жжет, и вы мужественно идете дальше. В каталог. Уупс! Музей книги, куда отправляют вас осыпающиеся чешуйки ящиков, извините еще раз, закрыт. Потому что на ремонт. Вот тут уже макушку приходится почесать серьезней. А где же мне брать..? – После 1 мая! С праздничком!
Ладно, раздобыли вы (невероятно, но факт) все же кое-что из нужного-неважного и пошли в любимый читальный зал на третий этаж. Есть два пути: один на лифте, другой по лестнице (а лестница дли-и-инная). Каюсь: сибарит. Буржуйски езжу на лошадиных силах. Впрочем, мир хижинам! Лифт на переоборудовании. Лестница… На ремонте.
И все же мистическим образом, вспомнив заветы «Морровинда», легким взмахом руки активирую посох волшебника и взлетаю в горние выси. Читальный зал уже мерещится вдали, уже звенит от натуги пружина его массивной двери… Не так быстро, дружище! Закрыто без объяснений.
Понурый, притулился Летум в уголке и листает свой фолиант. Который, конечно, оказывается не тем, что был нужен.
«Спасибо, заходите к нам еще».

Как тому недели две назад сказала мне девушка Катя: «Вам, дражайший АВ, нужно учиться сердиться, а то, когда вы на меня брови хмурили, хотелось только смеяться». Оно, конечно, с одной стороны, и так, но… Процесс, который сопровождается деепричастиями «дыша и большевея», ведет меня совсем по другой дороге. Всерьез яриться и метать перуны (а вы знаете, откуда взялось слово «пердун»?) Летум вполне умеет. Только вот все чаще и чаще предпочитает не проявлять сверлящие свойства взгляда, а улыбнуться (желательно – глупо-глупо) и, шаркнув ножкой, отойти в сторонку. В крайнем случае, скорчить гримаску презрения – и опять же отойти. В игрушке «Fable» у нашего ГГ давно уж нимб прорезался – вот и в жизни ждем, по утрам в зеркало смотрясь бездонными глазами. Единственное, что пока еще бесит и способно вызвать желание чего-нибудь кому-нибудь сломать, – это непроходимая и довольная собой тупость отдельных хомбров – но проходит и это. Если же и радуюсь я периодически строке
А знаю, знаю я, кого повесить надо на сосне, –
так то не от общей свирепости, а из-за сугубого рационализма и хладности чувств. Что ж поделаешь, коли кубик в треугольном отверстии крепко застрял? – Молоточком его, молоточком. Почти ничего личного.