После двух недель бассейна я уже умею тонуть брассом!

А сюжеты-то копятся… Наполняют кованые ветхозаветные расписные с музыкой сундуки. Наполняют, забивают, пока не сорвет крышку – и здравствуй, эпический рассказ, мое повествованье, третья история про пиджак.
Мальчику кажется, что в костюме он крут. В глаз – монокль, на пояс – брелоки, кожаный бумажник во внутренний карман и надушенный батистовый платок в наружный. В общем, лорд Дизраэли к вашим услугам.
Естественно, я сразу становлюсь неприятно-сухим, ледяным (сухой лед!), равнодушным и ядовито-вежливым. Убийственная ипостась. Ипостать! Честное слово, в кофте с капюшоном хотя и демоничнее, но симпатичней.
Да, так вот, я, значит, в пиджаке. После невкусной демьяновой ухи институтика брожу по книжному, лечусь, так сказать, ищу на полках поющую книгу, чтобы спеть хором, расслабиться… И вот тут – на самом лирическом месте – мне плюют в душу. Ну, конечно, промахиваются, а все равно обидно. Бабушка-божий одуванчик, такая классическая, что и в анекдотах не встретишь, шкандыбает ко мне…
Авторское отступление: я с глубоким уважением и искренней симпатией отношусь к людям преклонных годов (кто сказал «неграм»?!), но что делать, если она именно шкандыбала? Правда жизни vs политкорректность.
…ко мне через весь зал: «Милок, ты ведь продавец? Где у тебя тут Библия?» Оно конечно, в далеко запостбальзаковском возрасте давно пора интересоваться первоисточниками, но почему именно у меня?
Ведь вот же подлость! Мой бежевый, мой вельветовый пиджак, внутри которого дымится сухой лед – именно он-то и привлек внимание бабули. Какой нормальный вьюнош серед бела дня ходит в спинжаке по магазинам? – Очевидно, только продавец. Плебеи! Бесчувственные!
Теперь я из принципа хожу в кофте а-ля блуза, откидывая со лба артистическую прядь. Ловлю только странные взгляды, зато не обращаются с вопросом «а сколько стоит».
ЗЫ. А книжку, которую я видел в том магазине за двести рэ, потом на улице купил за сорок.

Дети мои! Сегодня вечером будет пост. И даже не один. Главное - не лениться, а, как мог бы сказать товарищ Ленин, "Т'гудиться, т'гудиться и еще г'аз т'гудиться". Предвкушайте.

И почему в последнее время стал так популярен этот стиль?

Мы говорим не кОмпас, а компАс... (Высоцкий)

Мы говорим не пОрнос, а ПарнАс! (Азъ)

И когда недуг сердечный
Вдруг сожмет тебя в горсти,
Не печалься, друг мой вечный,
Твой трамвай уже в пути.

На самом деле, у Щербакова немного не так. Не трамвай, конечно, а корабль. Но вчера я в очередной раз ошивался в булгаковском подъезде, читал и перечитывал любимое граффити (на предпоследней лестничной площадке) «У каждого есть свой трамвай. Аннушка» и просто не мог – соответствуя настроению – не переделать светлый эскапизм в черный юмор.
А потом, возвращаясь домой вдоль трамвайных рельсов, вдруг подумал, что вовсе ведь не обязательно трамвай – это Аннушка. Может же быть и сэр Макс («Майкл – козел!»), и даже Ника Босмит… И, скажу честно, я даже не знаю, какой трамвай мне сейчас нравится больше.

Здравствуй, дневничок.
Я не должен тебя бросать. В конце концов, Летум у тебя один, да и ты у него тоже. Мы с тобой оба понимаем и ценим это. Ты не позвонишь полгода (год, два…) спустя после холодного расставания с меркантильной просьбой. Ты не станешь вдруг пропадать (уезжать, улетать…) в никуда, очарованный «бутылочным блеском высокой цели». Ты всегда выслушаешь, поймешь… Только вот не ответишь – ну да это не беда, я подожду, скоро, уже совсем скоро мы с тобой начнем разговаривать, моя Галатея, которая никогда не уйдет к другому.
Сегодня я расскажу тебе историю про пиджак. История случалась со мной в течение недели, а вчера я понял, что нужно ее записать, ведь тебе же интересно, как там Летум. На самом деле, это не одна история, а целых три, но все они все равно про пиджак, так что выходит этакий цикл, «и моя маленькая трилогия». Слушай…
Я не буду, по мудрому совету Алисы, начинать с начала – это порой очень неудобно и неуютно, да и высшим соображениям сюжета соответствует не вполне. Я лучше начну с середины – ты сам поймешь почему. Значит, вторая история про пиджак.
У меня, как ты уже догадался, есть пиджак. Впрочем, есть даже целый костюм, бежевый и вельветовый, но главное в нем не брюки – брюки ведь на мне будут почти в любом случае (ну, брюки, штаны – не суть). А вот пиджак – это сурьезно, пиджак – это солидно, в пиджаке мы выглядываем в злой внешний мир, все равно как в тяжелом скафандре высшей защиты. Я, значит, в танк… в пиджаке – и кто на ны. Хотя, на самом деле, конечно, будь моя королевская воля (а ее еще нет…), ходил бы я в толстовках-кенгурушках и не мучался. Чем Цехерит хуже Смерти?
Вчера мне как раз нужно было выглянуть в злой внешний мир институтика. Там водятся хищные, хотя и глухие член-корры (слышишь, как это звучит: «корррры»! Не зря оно так звучит, правда), к которым главное не подходить близко, как к крокодилу на отмели. Еще встречаются тоже хищные, но уже подслеповатые академики – с ними ситуация такая же: не подходить. К сожалению, встречается и более активная, но не менее агрессивная фауна – от нее, однако, можно убежать. Некоторые плотоядные целыми вечерами лежат в засадах в дебрях телефонных проводов – и как же пожалеет тот путник, который откликнется на их обманный звонок!
Но вчера я шел в лапы жутких саблезубов сам. Как кролик – обреченно, медленно, но идет на взгляд удава. Запомни: никогда не смотри в глаза чудовищ и академиков! Пиджак был на мне, почищен, приведен в рабочее (боевое) состояние, сиял на солнце роговыми пуговицами и зиял карманами. Хотя меня ведь даже не хотели есть – наоборот, со мной хотели поделиться частью добычи (просто я хорошо мимикрирую под хищника).
Академик вальяжно раскинулся в кресле, порыкивал и терзал зубами остатки гранта, которые и предложил мне. А я отказался. Казалось бы, ну что стоило взять эту кучу денег и, пятясь этаким шакалом Табаки, отползти? Ну, во-первых, элементарная брезгливость. Да и во-вторых тоже. Переходя с эзопова языка на человеческий, в институтике срочно нужно было освоить (распилить) финансы. Причем не любые такие финансы, а специальные, на командировку. Мальчик, дорогой, ну что вам стоит куда-нибудь съездить, а? Деньги-то казенные, несчитанные. Хотите в Питер? Оформим как какую-нибудь экспедицию в библиотеку, а вы там уж зажигайте в свое удовольствие. Суточные, прогонные, а? Мы ж сами так – из Германий не вылезаем. Но Мальчик отнекивался. Он, конечно, на паровом ходу, ему чужды ненависть к расхитителям сосиськой собственности и альтруизм как таковой – но отнекивался: да нет, мол, пордон, работаю я, недосуг… В общем, с грехом пополам отнекался и сбежал. Пиджак на рукавах был в нескольких местах прокушен и дымился. (Да, слюна у них, академиков, тоже ядовитая.)
Ты спросишь: так почему же я отказался? И правда, съездил бы в Питер, Медный Всадник, рестораны-девочки, туда-сюда… Знаю. И смущало меня отнюдь не недельное одиночество, даже не взаимная наша с Питером неприязнь, а некое смутное ощущение, что так неправильно, полувоспоминание о сделках с рогатым и улыбчивым ангелом, от которых увязает коготок, а там уж и всему котенку Дашке фигец. Так что я остаюсь с тобою, дневничок.
Так кончается вторая история про пиджак.

По улицам рассеянно мы бродим,
На женщин смотрим и в кафэ сидим,
Но настоящих слов мы не находим,
А приблизительных мы больше не хотим.
(Георгий Иванов)

...белый почерк кокаина...
В.Шершеневич

Белый почерка кокаина,
Черный почерк гуталина,
И зеленый у зеленки,
Красный тоже где-нибудь.

Как-нибудь писать про что-то,
Что-нибудь читать про где-то:
Все про то же, про одно же
Без начала и конца!

ЗЫ. Спокойствие, только спокойствие: просто я развлекаюсь рифмами и размерами. Так приятно - узнать, что можешь слить в экстазе ботинок с полуботинком. А то вот уже сколько лет я был уверен, что это тайное и недоступное искусство. Скоро наразвлекаюсь - и все вернется на круги своя.

Мохнатый шмель лежит осеннею порой.
Он золотой, сухой и очень хочет в небо.
Его подхватит ветер странствий – вот и мне бы,
Не думая, подняться над Москвой.

Привет, Шагал, и Брэдбери привет.
Теряя мысли, боль и части плоти,
Сначала в бок на бреющем полете,
А после вверх, туда, где странный свет.

Какая легкость! Щепкой по волнам,
Листом бумаги, падавшим так долго,
Что можно подхватить еще у пола –
Хотя зачем? Вы верите словам?

Наверх, за тучи и за горизонт,
За горизонт событий – как иначе –
Внизу никто, конечно, не заплачет,
Не вспомнит, не поможет, не спасет.

Уже не спас – превед тебе, превед!
Окошко к звездам, дверь в развоплощенье,
Прощанье, всепрощанье, всепрощенье,
«Улыбка глаз», молчание в ответ.

За последние посты – очень стыдно. Пусть снаружи все равно, а мне – стыдно. Потому что без души – просто стукал. Все о старом говорил – долго, нудно.
Мне бы взять сейчас найти новый образ. Яркой бабочкой прорваться – имаго. Новый образ, новый стиль, новый смысл. Только нету их в помине – обидно.
Что же делать мне, скажите на милость? Есть привычка – тюк да тюк утром рано. Есть привычка – тюк да тюк да под вечер. А вот не о чем, Азъ кончился, выпит.
Стану я теперь поэтом убогим. Буду вирши составлять здесь нескладно. Знаю сам, что стих удался прескверным. Ничего, ведь это проба пока что.

А я бы спел так ласково:
Ля-ля, – по типу Баскова.
(Т.Шаов)

В последние дни мне все больше хочется странного. Не устраивать победы и одоленья, не греметь именем по городам и весям – много еще всякого «не», которым обычно наполнены мечты. Пальцы в перстнях, плащ за спиной, на голове шлем, блестящ и адамантов, – ну да вы знаете. Это все вечер, когда тьма уже поднимается со дна глаз, и то самое бессилье ощущается особенно остро. А сейчас хочется совсем другого. Очень хочется. Ну что вам, трудно? Я ведь даже не прошу «дайте две». Всесильному Летуму хочется кому-нибудь склонить голову на плечо. Чтобы его погладили, пожалели, сняли с сутулых плеч плащ и отвели в комнату – как маленького – спать.
Бывает иногда, что, проснувшись, вспоминаешь, как было уютно только что, как можно было не держать у лица твердую и суровую маску. Тебя только что понимали, не требовали умных разговоров, а просто были рядом, и можно было молчать, по-детски попросив: «Побудь со мной». Если такое приснится, то весь день будет спокойным, будто ты до сих пор сидишь, свернувшись калачиком и закрыв глаза, и так тепло, так хорошо.

Завтра я не уеду в город Т. А именно там я могу чувствовать себя вот так – спокойно, уютно, тихо. Дело ли в городе, в памяти – но могу. И не уеду.
Уезжают все. Не в город Т., а кто куда. На полгода, на две недели, на всех парах, на юг… А мы остаемся одни. «Мы не одни одни на свете». Это радует? – Нет. Я почти совсем утратил чувство зависти.

Посвящается твоему, Эл, давнему посту

Оно, конечно, в принципе, есть, если проснуться эдак в восемь утра – его, времени, впереди вообще целый день, но вот уже десять, солнце бьет в глаза, а все как-то не встается. Ну, потом, само собой, за компьютер – уже двенадцать: пока почту проверишь, музыку послушаешь, фигню посмотришь, теперь и позавтракать можно. Уже час. Ничего, до полуночи еще далеко, на наш век хватит! Хотя мыши тоски и зашевелились. Приляжешь на пять минут с книжкой – батюшки, да уже ведь четыре! А еще же в магазин идти! А для такого решительного шага, как поход в магазин, нужно вымыть голову, появится естественный повод подождать, пока высохнет, пока же посидеть за компьютером… Голова высохла, но не прерываться ведь в игрушке/песенке/посте на самом интересном месте! Значит, шесть. Тут уж логично подождать, пока вернется мама – потому что как же не подождать? – поужинать – и бьет уже восемь, а то и девять часов. Наконец скорбно улыбаешься и идешь в магазин. Одиннадцать. Что ж, можно к завтра для школки/аспрнтрки как раз что-нибудь сделать. Или не сделать, отложив на утро. Лучше посидим перед телевизором. Вот уже и час. Спокойной ночи, малыши!

Вообще-то, у меня все-таки еще есть немного идеалов, и не все хари удостоились смачного плевка. То есть я, конечно, понимаю, что восторгов в родном жж как-то значительно меньше, чем противоположных чувств, – но ведь есть, ведь были! Одним из таких идеалов, вполне оторванных от жизни, является уважение к «революционно-демократическим» (а как еще назвать?) деятелям девятнадцатого века – нашим западникам, просветителям, народникам. Они искренно желали добра и делали его (да, как-то даже неудобно говорить высокие слова), хотя, с точки зрения здорового декадента, были безнадежно наивны – но декадент-то уже мог себе эту точку зрения позволить: он стоял на плечах Герцена, Писарева, Добролюбова, Чернышевского… Они писали так, что до сих пор чувствуешь, что это были не просто слова, что за ними стояло настоящее чувство – «И как любил он, ненавидя». Вы не поверите, но от простого анекдота о декабристах я в бессилии гнева сжимаю руки: «Правнучка одного из членов Союза Спасения спрашивает служанку: Что там за шум на улице? – Революция, мадам. – И за что борются? – Чтоб не было богатых, мадам. – Как странно, а мой прадед-декабрист на Сенатской площади боролся за то, чтобы не было бедных...»
Да, конечно, меня никогда не хватит на то, чтобы проникнуться их волей и силой, но в дальних закоулках ума я же могу зажечь для Храма Памяти свечу?
Дело в том, что сегодня, гуляя по Воробьевым горам, я, наконец, нашел памятник Герцену и Огареву – точнее, их клятве «бороться против самодержавия». Я знал об этом памятнике давно, читал о самой клятве в «Былом и думах» и, чего скрывать, был ею очарован – все-таки, это так близко мне по натуре: ненависть к «властям предержащим», пачетным начальникам, самодовольным солдафонам – и желание хоть что-то изменить. Сегодня я нашел памятник. И стало грустно. Во-первых, памятник оказался откровенно дежурным. Колонна, два невнятных профиля, «пламенным борцам»… Мне же всегда казалось, что это должно быть что-то наподобие статуи из крапивинского «Выстрела с монитора»: легкой, небольшой, запечатлевшей двух юношей, стоящих над обрывом… Хорошо, я ошибался. Но самое обидное не это. Самое обидное – что даже этот памятник весь покрыт бессмысленными или пошлыми разводами аэрозольных красок, что он заброшен… А ведь пусть и такой неуклюжий – это все равно символ одной из самых светлых страниц истории – да нет, не истории, а памяти. О людях. Тогда как все эти Суворовы и прочие Петры…


Пущин и Матвей Муравьев

За окнами темно,
Закрыты ставни на ночь.
Ущербная луна
Струит холодный свет.
Раскупорим вино,
Мой друг, Матвей Иваныч,
Воспомним имена
Иных, которых нет.
Седые рудники
Нам спины не согнули,
И барабанный бой
Над нашею судьбой.
Острогам вопреки,
Штрафной чеченской пуле
Мы выжили с тобой,
Мы выжили с тобой.
Кругом колючий снег,
Пустыня без предела.
За праздничным столом
Остались мы вдвоем.
Идет на убыль век,
И никому нет дела,
Что мы еще живем,
Что мы еще живем.
Свечей ложится медь
На белые затылки.
Страшней стальных цепей
Забвения печать.
Лишь прятать нам под клеть
С записками бутылки
Да грамоте детей
Сибирских обучать...
Не ставит ни во что
Нас грозное начальство,
Уверено вполне,
Что завтра мы умрем.
Так выпьем же за то,
Чтоб календарь кончался
Четырнадцатым не-
забвенным декабрем!

Александр Городницкий

В колонках играет - В синем море, в белой пене

Люди! Я снова вас люблю! Я люблю вашу обязательность, постоянство, точность и пунктуальность. Встречаться через час после назначенного времени, заставлять Цехерита целый вечер просиживать перед компьютером, потому что обещали позвонить – как Карлсон, который обязательно придет в полдень, ну, максимум в час, не позже, чем в два, от силы в три, хотя, впрочем, может, и в четыре, а если не повезет – в пять, коли уж совсем не сложится – в шесть. На крайняк – в семь, но ты уж подожди до восьми, а там до девяти останется всего часик, а раз так и до десяти досидеть не грех. В общем, если не в одиннадцать, то, зуб даю, за полночь или завтра.
Респект вам, люди, и мое глубокое почтение. По этому радостному случаю напишем, наконец, то, что уже давно стучит в клавиатуру пеплом Клааса.
Значит так…
Есть такая песенка, ее все знают: «Увезу тебя я в тундру…» Мы поедем на оленях, которые, безусловно, лучше, и ворвемся, вонзимся, воткнемся, сами знаете, прямо в снежную зарю. Вы никогда не думали, кто эту песню поет? – Нет, я не о ВИА «Самоцветы», а о, так сказать, лирическом герое. И вовсе, судари мои и сударыни, это не чукча. Это совсем даже знаете кто? – Снежная королева! А вспомните, вспомните и убедитесь! И вот о Снежной королеве я и хотел бы повести речь. За что ее так не любил дедушка Андерсен? Как логично предположил Кир Булычев, это было что-то личное, трагическая история ошибок молодости. Ханс наш, значит, Христиан, небось, по юношеству лет, разгорелся жаркой страстью: мол, Королева, где у вас балкон, ну где он, справа, слева? Он разгорелся, а ее глаза, как звезды, остались так же, как и раньше, холодны. За это добрый сказочник и отомстил. Ведь вдумайтесь: какой неправдоподобный, какой странный сюжет! Мальчик Кай отказывается от могущества и любви ради сомнительных удовольствий филистерского быта с откровенно надуманной Гердой – так не бывает! Это неправильный Кай! И он, наверняка, сложит неправильное слово даже из нужных букв, Как там?.. «Ну почему у меня все время выходит «жопа?» А может быть, надуман был и Кай? Может, это сам Андерсен, гордый скальд-бобер, хотя бы в книжке сублимировал и заставил Королеву томиться безответной страстью, а? – Не знаю, но точно одно: по сказке, Кай был идиотом. Мальчик! Тебе в руки, в твои грязные и шаловливые ручонки сама судьба вкладывает волшебную скрипку, надевает на пальцы перстни силы, сжимает ладонь на мече под названием Ллур – и ты отказываешься, мальчик? Тебя что-то там смущает? Ты лучше вернешься в убогий город, к убогой Герде, которая, ай-какая-молодец, достала даже северного оленя, чтобы лишить тебя силы и счастья? Молодец, мальчик, низачот, пшелнах. Ты не с нами. Бози мои, спасите-помогите, я так боюсь зеркала троллей! Оно так не похоже на розовые очки! Оно такое прямое и ясное! Спасите-помогите!
Вот поэтому-то я и чувствую, что Андерсен сильно наврал: тут уж что-нибудь одно. Либо Кай не заслуживал Королевы, либо ее блеск и слава были сильно преувеличены – взять с собой такого слюнтяя!
А как все было по правде, только представьте! Королева в развевающейся меховой мантии, торжествуя, стоит в санях, замахиваясь кнутом, правя в самый глаз бурана, а Кай – настоящий Кай! – задыхаясь от восторга кричит, повторяет: «Мы поедем! Мы помчимся!» И они врываются в счастье, в Вечность, красивые, юные, бессмертные и забывшие о глупой «морали», которая осталась за их спинами в честном, бедном и безнадежном городке на другом краю океана.
…А еще был мультик «В синем море, в белой пене». Мы все видели его – и все помним, такое не забыть! Оттуда эта дивная песня русалки, обольщающая и уводящая:
Корабли лежат разбиты, сундуки стоят раскрыты,
Изумруды и рубины осыпаются дождем.
Если хочешь быть богатым, если хочешь быть счастливым,
Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем!

Соглашайся быть богатым! Соглашайся быть счастливым!

А мальчик – о, эта вечная ложь сказок! – отказался, он убежал, хотя ему и обещали все богатства мира, бессмертие и счастье! Ведь он же привык жить наверху, на суше, со старым дедом, который, наверняка, каждый день лупил этого Шасту, зато был таким родным и привычным! Только подумайте: мальчик не хотел топить корабли – те самые корабли, которые в ясный день видны были из его мазанки, роскошные галеоны, хищные корветы – ведь там же были люди, убранные в кружева и бархат, высшие и достойнейшие, как же можно было даже в мыслях посягнуть… Ложь! Ложь! Мальчик остался на дне, взял в жены в русалку, превзошел колдовскую науку – и ни разу не пожалел о своем выборе, потому что еще с первой секунды понял, что их много, а он один. И это право исключительности. Когда же пошла третья сотня лет, то и объяснять эту правоту было уже не нужно. Да и не кому.

Один из множества! Один из множества!

Времена созрели, исполнилась чаша греха, наказание близко. Вот как у нас, лежи!
(Ремизов, "Крестовые сестры")

Эл, тебе я обязан многим, этого многого гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Но сегодня, сейчас, в данный конкретный момент я не буду говорить большое и человеческое спасибо за все и сразу – я скажу его только за одно – за ту фразу, которая ласточкой слетает с моих изнеженных тонких уст, пухом одуванчика невесомо сдувается с кончика языка – за дивные и волшебные два слова: ебать мозг! Вспомни, сколько лет он был анекдотическим интеллигентным юношей, мучившимся физической невозможностью выговорить элементарную трехбуквенную последовательность, красневшим, как маков цвет, от вопроса «Хотели бы увеличить размер члена?» (об этом позже) и самой страшной порнографией считавшим «Ворнана-19»? Я придумывал бессильные слова, оскорбления, понятные мне одному, страшные проклятия, не пугавшие даже жужжавших под люстрой мух – пока не сломал дурацкие внутренние и внешние запреты, пройдя в открытую тобой дверь.
К чему все это? Все тот же старый анекдот, смешной по окончании и трагический в процессе: три часа разговора по телефону – нет, не с подругой сердца или другом ума – а с дорогим пачетным начальником, который учил меня – смейтесь! – тому единственному, что я с грехом пополам умею: писать. Составлять из слов предложения, обволакивать стилем и впрыскивать яд смысла. Нет, я не послал никого и никуда. Я молчал. Я три часа кивал и угукал, стуком по клавиатуре имитируя бурную деятельность. Но как только трубка угнездилась на рычаге, на всю квартиру, дом, район, город, вселенную и окрестности пронеслось: «Мне ЕБАЛИ МОЗГ!!!» Я сублимировал вас! Всех! Всех!
ЗЫ. И о фаллическом символе. На уже поминавшемся сайте «Одноклассники» есть раздел «Знакомства». Я не выдержал и грешным делом заполнил там анкету – сколько ни тверди про любезных друзей, а все верится. В анкете был вопрос: «Что вы считаете наивысшим счастьем?» А несколькими строками ниже – «Хотели бы увеличить размер члена?» Что-то явно лишнее, не правда ли? Но и это еще не все. После разговора с пачетнейшим начальником я переформулировал, я отомстил: «Хотели бы увеличить размер члена-корреспондента?» Да! – в восторге кричит Прокруст и готовит дыбу. ДА! ДА! ДА!

А давайте я что-нибудь напишу, а? Температура вроде спала, голова уже не кажется ульем, полным роящихся цитат, и можно расслышать свои слова. Да, я болею, я простудился. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Не было, кажется, еще года, чтобы осенью, в сентябре-октябре, я не хлюпал носом, трагическим шепотом не просил принести из магазина «чего-нибудь вкусненькое» и не сотрясал по ночам стены громовыми раскатами кашля, который со временем переходил бы в интеллигентское покхекиванье, а там бы и вовсе исчезал. Все-таки есть еще в жизни постоянство! Первый класс, первый курс: начало всегда одинаково – хлюпанье и проклятья в свой же адрес – ведь зарекался жевать до скрежета зубовного дибазол и закаляться, Муций-тоже-мне-Сцевола. И, естественно, из года в год спохватывался слишком поздно. Причем, что интересно, если в школе я даже был рад такому развитию событий, то в институте всегда хотелось побыстрее вернуться к людям, чтобы на семинаре прохвессора Агеносова таки сказать, что же я думаю о связи Стругацких с Замятиным (честно говоря, до сих пор не знаю, где она, эта связь).
Вот, кстати, еще немного про литературку. «В час моего ночного бреда», когда ясно, что заснуть в ближайшие часы не удастся, хоть ты даже испробуй волшебный рецепт «молоко с медом» (редкостная, вероятно, гадость), в голове всегда начинают крутиться обрывки стихов. А если в топку Мальчика невнимательный кочегар переложил дров, и медный лоб раскалился до красноты, то обрывки стихов не просто крутятся, пытаясь быстрым-быстрым повторением стать полноценными строфами, а еще и жужжат, бьются изнутри в лобовую броню, чтобы вырваться и заполнить собой комнату.
Вот сегодня, например, когда я лежал в темноте, пытаясь заглушить доносящийся из соседней комнаты телевизор, превратить его звуки в музыку, которая бы стала колыбельной и увела в сон. Бессмысленный обрывок, осколок:
Как ангел ведет кометы к неведомой им мете.
Почему, зачем именно это? Повторишь двадцать, сто двадцать раз – и закричишь от бессилия. Уберите! Не могу! Но нет, лишь добавилась вторая строка:
Мы йети, а вовсе не те.
Получилось даже в рифму, если забыть, что первая – Гумилев, а вторая – песенка снежных людей с кремлевской елки.
И, чтобы жизнь окончательно перестала казаться медом, вспомнилось еще третье:
Листья падали, падали, падали…
От гниющих цветов, как от падали…
Слава богу, антибиотики рулят, и все проходит. Правда, сейчас снова нужно будет пытаться заснуть и опять начнется коловращение строчек. «Балалаечку свою я со шкафа достаю…»

Разогревал в электродуховке еду. Таймер радостно звенел, и я ставил его на новые пятнадцать минут. Через полчаса заметил, что вилку духовки можно даже сунуть в розетку. Дело пошло быстрее.
Сыроядение, друг мой, сыроядение...