Было мне тогда лет пять и жили мы в те поры, ещё на старой квартире.
Старая квартира, это был некогда доходный дом, выстроенный во времена Ульманиса Первого.
Доходный дом, это только на бумаге хорошо звучит, а на деле… На деле это была деревянная трёхэтажная халабуда, плоть от плоти Москачки, Московского форштадта, то есть, если по культурному...
В подвале, по ночам резвились крысы, и сквозь сон было слышно – визг, дробный топот и напряжённую возню. Оттого, в подвал ходить запрещалось. Папаня изредка караулил крыс на лестнице, и лупил в них дробью из незарегистрированной, и скорее всего, выменянной на поллитру, двустволки.
О Москачке, как таковой, я помнится, писала. Не помню, только – где. Но если надо будет кому, то свистните – найду. Ну да ладно, не об этом речь.
На Москачке случалось всякое. На Москачке запросто били моды, и это было ещё не самое страшное. Били морды жёнам и сожительницам, били собутыльников, соседей били, которые по скудоумию кидались разнимать или, о ужас!, ментовку вызывали. Получить перо в бебехи, здесь было достаточно просто. Получить три пера в другое место – ещё проще.
А, в общем, жить там было не скучно. Рядом был парк, ставший на месте бывшего кладбища, и мирное сосуществование живых и мёртвых нарушалось, когда начинали прокладывать новую теплоцентраль или меняли трубы. Тогда земля выталкивала то, что было скрыто в ней за сотню лет.
И мы, щенки старой Москачки, учили анатомию не по атласам и учебникам, и запросто отличали лопатки от костей таза. А ещё, по Москачке упорно ходили легенды о найденных в могилах сокровищах, и о том, как открыли гроб «…а там, мамоньки мои, скелетик детский, и весь в чёрных кружевах, а там, где шея была, там цепочка с крестиком серебряным, тяжёлый такой крестик, и жалко, что не золотой».
Во дворах сохло бельё, а пацаны во дворе всерьёз рассуждали о войне с Китаем, и о том, что когда китайцы нас резать придут, то мы окопы выроем и станем от них отстреливаться, а когда патроны кончатся, то в штыковую пойдём, а когда и штыки поломаются, то, бля, в перья их возьмём.
-Мам, - сказала я. – А правда, что китайцы нас резать придут?
-Ну, - спокойно ответила мама. – Я думаю – неправда. Китайцам и без нас дел хватает.
-Мам, - снова сказала я. – А пацаны анекдот рассказали. Только я не поняла. Там сын женился. А батя его спрашивает: «Ну, как?». А сын говорит: «Всю ночь скакали». А батя: «Вы как поскачете, так мне скажите, я, может, с мамкой тоже за вами поскачу». А сын ночью: «Батя, ну мы поскакали…». А батя: «Вы, сыну, скачите, а я так… за гриву подержусь». Мам, а где смеяться нужно было?
-Я тебе потом объясню. – спокойно говорила мама.
-Мам, а откуда дети берутся? – спрашивала я.
-Понимаешь, - говорила она. – Вот когда у женщины выделяется яйцеклетка…
-Чё? – уточняла я.
-Ну, как тебе объяснить. Понимаешь, яйцеклетка, она… ну, своего рода яйцо…
-Чё, как у курицы, что ли? – удивлялась я.
И тут она начинала хохотать.
Я же говорила, на Москачке было нескучно жить. Не смотря на отсутствие горячей воды и печное отопление.
А потом, тёть Наташа, которая с третьего этажа, решила провести ликбез по технике безопасности для малолетних придурков.
Тёть Наташ была хорошая, но только бедная, потому что не работала, а работал её муж, дядь Валдис, но он много пропивал, оттого тёть Наташ, и два её сына Алька и Андрюха, а также собака Портос, дикая помесь пуделя и ХЗ кого ещё, жили бедно. Тёть Наташ покупала на рынке свиные хвосты и варила их в огромной кастрюле, и клянусь – ничего вкуснее этих хвостов на свете не было, и не могло быть. Мы жрали их втроём, Алька, который щедрой рукой отвешивал нам подзатыльники, его слабый полупарализованный брат Андрюха, и я.
Алька был наш царь, бог и воинский начальник. Он лупил нас, когда у него было плохое настроение, но дрался, как лев, когда кто-то другой пытался нас обидеть.
Вот оно, рыцарство Москачки… бить тебя, любимая моя, могу только я. А если попробует кто другой, то сдохнет без покаяния, сука, потому что я - твоя защита и оборона, а ты - моя женщина за мужчиной, то есть, за мной.
Алька был первым, кто учил нас выживать. Он показывал, как обычный электрод, что используют для сварки, можно отбить от воспламеняющего слоя, заточить о бетонные ступеньки лестницы и лёгким движением руки засадить человеку в глаз, или в те же бебехи.
Вторым учителем стала тёть Наташа. Она объяснила нам, что когда незнакомый дядя предлагает нам конфетку, то следует немедля бежать прочь и орать при этом: «Тёть Наташ, тут дядька-ёбарь-говнюк!». А поскольку тётя Наташа, если не варит свиные хвосты, то торчит в парке, выглядывая дядь Валдиса, то она немедля придёт нам на помощь.
Они вдвоём хорошо подготовили нас к этой жизни.
Нас с Андрюшкой, по малолетству и слабосилию не брали на войну с китайцами. Нас не брали рыть окопы, не давали рассматривать найденные кости, потому что мы «мелкие и собздеть можем», только изредка, снисходительно позволяли поглядеть на потемневшие осколки деревяшек и объясняли: «Это гробы. Не обоссышься ночью, малявка? Тут, всё-таки, покойники лежали…»
Но мы не бздели. Жизнь на Москачке, жизнь на границе жизни и смерти, учила ничего не бояться. Не бояться диких женских криков с первого этажа, не бояться того, что страшный, пьяный дядька Иван, до смерти лупит жену свою Клаву, и Клава бежит за помощью к нам, и колотит среди ночи в двери, и стоит на пороге в разодранном платье и с залитым кровью лицом.
Так что к появлению в нашем парке дяденьки с дермантиновым портфелем, мы были готовы на все сто.
Дяденьке повезло, что в то утро мы с Андрюхой, в очередной раз не взятые на войну (на этот раз с фрицами), сидели в кустах цветущего шиповника и мечтали о том, как вырастем, и найдём клад в отрытой могиле. Если бы мы мечтали о том, как правильно, с одного удара, вогнать перочинный нож или заточку в ливер, или в ляжку, потому что там лезвие идёт легко и в кости не застревает, дяденьке прищлось бы и вовсе несладко...
Сидеть в шиповнике - это была наша маленькая привилегия. Остальные просто не помещались в узких лазах и обцарапывались.
А потом, сидеть в кустах надоело, и мы решили пойти поискать Альку, а то вдруг его ранили, и тогда я буду медсестра, которая выносит его с поля боя, а Андрюха - его сын, которому Алька отдаст пистолет, чтобы тот бил фрицев безжалостно и отомстил за папаню.
Но первый, кого мы встретили, был тощий блондинистый дядя с залысинами, который улыбнулся донельзя фальшиво и спросил не хотим ли мы с Андрюхой конфетку.
Дяде не повезло. Это культурные девочки должны были краснеть и смущённоно говорить: "Да".
Я же была подготовлена к ситуации на все сто, и потому, схватив Андрюху за руку, во-первых, заорала, как и было научено: "Тёёёёёть Наааатааааш!.." - (и далее по тексту), а после ударилась со всех ног, в бега, памятуя Алькин завет: "Если этот гондон думает - пиздуй от него, пока он не додумал"
Мы с Андрюхой плохо бегали. Я - по жизни, а он со своим параличом. Но в тот день мы выдали такой темп спринта, что никаким олимпийцам не снилось. Я бежала по аллее, намертво сжав Андрюхину руку и помня, что бросить слабого, задыхающегося и спотыкающегося через шаг Андрюху, я никак не могу, иначе Алька меня убёт.
К тому моменту, когда мы добежали до одного конца аллеи, на другом возникла тёть Наташа, к общему счастью не варившая в тот день свиные хвосты.
И тётя Наташа показала класс. Меньше чем за минуту, она выдала в эфир такую порцию божбы, блондинистый дядька-говнюк, подхватил свой портфель и поспешил съебаться от греха подальше, да вот только не вышло...
Тёть Наташа преследовала по аллеям парка и кричала вслед, что он... То, что она кричала, переводу не поддаётся. Мы с Андрюхой пёрлись следом, на всякий пожарный, хотя она и махала нам, чтобы мы отстали.
А потом мы увидели Альку и пацанов, и на душе стало неожиданно легко, потому что с ними был Женька, урка с железными зубами, любивший дворовую мелкоту до безумия.
Женька всё понял меньше чем с полувзгляда и ринулся тёть Наташе на помощь. И блондинистый дядька с дермантиновым портфелем, и в сером костюме, бежал позорно, развеялся, как страшный сон про китайцев, котрорые придут нас резать ночной порой...
Это был один из тех редких моментов, когда понимаешь, что всё в жизни идёт правильно.
Я стояла на выходе из парка, смотрела вслед Женьке, тёть Наташе, нашим пацанам и крепко сжимала Андрюхину руку.
Одуряюще пах цветущий шиповник. Безумно хотелось жрать, и надо было ждать тёть Наташу, чтоб покормила.
И всё было правильно. Как редко бывает.

Через два года мы получили квартиру в другом районе и съехали навсегда.
Ещё через пять лет Алька сел за груповое изнасилование.
Несколькими годами позже Андрюха сел за кражу.
Но это абсолютно не повлияло на то ощущение правильности и справедливости происходившего в тот майский день.