Я работаю солнечной батареей, я в кармане оранжевом солнце грею, чтоб оно на небо взошло скорее и чесало макушки заснувших лип. Солнце ловит за пальцы меня лучами, я его приручила и отвечаю, солнце просит завтрак и выпить чаю, просит прямо внутрь его налить.
Солнцу так одиноко ходить по кругу - вот нашло, понимаешь, себе подругу, и ему всё равно - хоть любовь, хоть ругань, поболтать бы вот только о ерунде. Я его несу осторожно очень, ведь оно непоседливо между прочим и всё время выпрыгнуть хочет ночью, чтобы вдруг повсюду случился день.
Я работаю солнечным развлеченьем, я кормлю его по утрам печеньем, а потом усталой порой вечерней я ему чумазую спинку тру. И когда уже все разбрелись и спят, я отмываю солнцу босые пятки, а то все ведь заметят на солнце пятна, многим это будет не по нутру.
Но потом постепенно солнце взрослеет, в переходном возрасте жарит злее, и багровым пятном по ночам алеет, и подчас забывает придти домой . А приходит - горячее, как жаровня, говорит, что я, мол, ему не ровня, и не родственница я ему по крови, и что вид ему неприятен мой.
Понимаю, я, в общем, сама такая, я всем прихотям солнечным потакаю, а оно мне в сердце лучи втыкает, чтоб до боли - а мне так тепло в груди. Покричит об измене, тоске, обмане... а потом тихонько к себе поманит и заснет спокойно в моем кармане, и я буду бояться его будить.
Я работаю солнечной батареей. На рассвете прохладно, восток сереет, воздух пахнет листьями и сиренью, и пора бы уже открывать карман. Я держу карман шире, чтоб было проще... солнце сонное нос конопатый морщит, а потом восходит над тихой рощей, рассыпается искрами по домам.

© Алина Кудряшева

отрицание отрицания как попытка спрятаться
как желание отречения от безысходности
хоронил себя с понедельника я до пятницы
завтра буду с истёкшим уже сроком годности


ничего говорю не хочу, не говорю - шепчу
а ладонь что змея ползёт к твоему плечу
а я - ничего и в этом вот ничего
не стучат поезда не дергается губа
а ты отвечаешь зачем отвечаешь да
так отвечает мухе радостный паучок
в твоём да слышится слово ад
слышится горячо и ещё хочу
а я рад я безнадёжно рад
и ладонью ползу ползу к твоему плечу
утыкаюсь в тёплую над ключицей вмятинку
до агонии до умирания
так воздуха не хватает астматику
как мне не хватало ранее
а теперь воздух - ерунда говорю этот воздух
ничего говорю выдержу говорю ничего
от обжигающих двух бороздок
за нейлоновой гладью чулок
слова стали ватными и тоненькими
стали шипучим джин-тоником
рождая звук
то ли щемящей трелли
то ли хрипящий телик

и пусть каждый день будет полон солнечных улыбок : )

меня уже который день читает человек из Египта, причём в переводе на арабский 8 ) что же он хочет почерпнуть у меня - жуть как интересно.
что я знаю о Египте, а собственно ничего: пирамида Хеопса, Клеопатра и то что это вроде как одна из древнейших цивилизаций. что может знать о России среднестатистический египтянин кроме "водка", "Горбачёв", "медведи", "Гагарин" ну и последнее время "Путин and Медведев". для меня египтянин всё равно что инопланетянин и по сему - приветствую тебя собрат по разуму : )

и монетки потеют в его беспокойной руке
и глаза равнодушно, бессовестно шарят по строчкам:
сущий ангел - от рыжих кудяшек до белых носочков
© Ольга Хохлова


а мне казалось - вот оно, лови

как бабочку присевшую в ладошки.
а что ещё сказать мне о любви,
чтоб было честно, чтоб не понарошку.

без луковой словесной шелухи,
которую легко срезает нож. как
высказать? я сам в стране глухих -

глухой, немее бессловесных прочих.
а всё туда же - типа там стихи,
где в каждой строчке можно ставить прочерк

и смысл не изменится ничуть.
ну, право слово, - сущий ангелочек,
в безумии дошедший до причуд,

поверивший и в образ и подобье.
а мы - никто, нас словно тех пичуг
случайно одарили мелкой дробью

ненужных омертвелых слов слегка.
и это называется - любовью,
которую не высказать никак

и не поймать, старайся - не старайся.

но вот руки касается рука,
и вот - любовь. без всяких выкрутасов.

игра - без смысла, без идеи - стих.
ах, что вы, дайте мне побуремекать -
я вам бы напророчил, но прости-
те был рождён, увы и ах, не в Мекке.

иначе бы сидел себе в плаще
наместником небесных канцелярий
и кушал рыбу, непременно в кляре,
а хлеб и вина - это так ваапще.

но - нет. и бьётся в судоргах кефаль
от радости, что сети не связали.
да, если честно, наплевать мне на сизаль -
синтетика надёжнее сизаля,

но - не пророк. а значит не к лицу
пророчить и зубами страшно клацать.
а как хотелось.. с первого я класса
привык уже в глаза пускать пыльцу.

привычка въелась, словно бергамот -
в любую чашку, а потом - кого там,
хоть водку наливай, а хоть компот -
и всё одно воняет бергамотом.

но в этот раз не стану прорицать,
игра - побуремекалось на славу.
как водится, стекло всё по сусалам,
вкруг дырки говорящего лица.

по чашке трещина сползает, как бельё
сползает с бледных бёдер проститутки.

а мир затих, густой ночной бульон
разлился, опустелые маршрутки
мчат к автопарку, чтобы там уснуть.
уснули улицы, квартиры - все уснули,
лишь старый месяц ловит с тихих улиц
молчание на лунную блесну.
так замер мир, как в общем и всегда.
и, как обычно, вниз стремится столбик ртути,
и, как обычно, кто-то землю крутит,
и он не спит. и я не сплю - скандал,
теперь не вспомнить - кто же был не прав,
не вспомнить - в чём причина, лишь осколки
разбитой чашки и обида. и настолько
непонимание - да как же... ведь вчера...
сегодня же квартиру задымить,
курить ожесточённо и молчать. так
в планы счастья вкралась опечатка.

и чашке треснула, и следом треснул мир.

Давай, расковыривай ранку, обламывай карандаши, терзай до рассвета тальянку своей воспаленной души.
© Иван Зеленцов ("Юному поэту")
Я еще напишу. Штук 500. Легких, воздушных, как йогурты, и всем нужных, как туалетная бумага.
© Иван Зеленцов (из комментариев)

ну хватит, ну правда, - доколе? и сколько же можно, етить! поэтов здесь, как в дыроколе бумажного конфетти, и кажный талантлив безмерно, и с жалом наперевес. и явно талант тот безменом не взвесить - получишь по фейс. так рвут на себе рубахи и меха на гармошке, что мне кажется - счаз бабахнет, случится разрыв кишок, аорты, а может и мозга. ну, в общем, - беги народ с криками матка-боска, крылатый единорог
присел на плечо поэта. да хватит стишков нам уже - про то, или там, про это. в своей воспалённой душе копайся-ка сам трудяга, ворочай в душе мешки, но только прошу - не надо других подвигать на стишки.

вот так прочитает кто-то, задумается - а что ж! ворочать мешки неохота - поэт из меня хорош. строчит на-гора, с усердьем, затычка в любую бочку, только всё как-то средне и в основном про любовь. глядишь, и исписан ватман формата так А-1, катает без смысла вату обманутый алладин, стирает до пыли грифель в попытке создать шыдевр. не знает он миф о Сизифе и скорбный его удел. на стенке щурится Быков ребилдингом доброты, стихов у поэта с избытком - воздушных, как йогурты.

и вот - на исходе ночи, а может и жизни, как знать, он вдруг понимает - не очень поэт из меня, сказать мне нечего больше потомкам и сам я в себе заплутал. эй, кто там над потолком-то! нажми-ка на выкл пульта. потухшая сигарета, воняют бычки. и лишь вот так умирают поэты, а кто виноват-то - молчишь?

– Знаешь, – говорит Марла, – презерватив – это хрустальный башмачок нашего поколения. Надеваешь его при встрече с незнакомцем, танцуешь до утра, а затем выбрасываешь в мусор. В смысле, презерватив, а не незнакомца.
© Чак Паланик "Бойцовский клуб", в переводе Ильи Кормильцева

а вот не пишется что пишется - то бред.
и вроде радоваться должен, но однако
грущу баран. (баран по зодиаку)
в унылом беспросветном сентябре,
где дождь - что джаз, мы музок не зовём,
как правило, они приходят сами.
но не приходят, словно их сусанин
куда-то в глушь болотную завёл.
одна тут залетела невзначай,
сказала: "здравствуй, угощай-ка чаем" -
а чая нет. и я опять в печали,
в дыму табачном, с рюмкой первача
грызу гранит позавчерашней булки,
шепчу: "постой же, дай хоть б зачин",
а в голове - так пятнично, так гулко,
что хоть стучи.

"...день упрямился и, не желая идти вперед,
всё канючил: то пенталгин, то стакан воды"
/"Часовой пояс"/

"В саду княгини Шаховской
гуляют сквозняки.
Но вообще-то там покой
и кормят птиц с руки..."
/"Павлу Мартынову"/
© Евгений Клюев

Марла, когда выбегает из дома
под звуки падающих бидонов,
не закрывает дверь и
вниз по ступенькам слетает птичкой.
попсовый наигрывает мотивчик
в уши любимый плеер.
Марла влюбилась, а это значит..
нет, ей просто понравился мальчик
школьный красавец блондин.
Марла привыкла краснеть и смеяться,
впрочем что делать в её семнадцать -
всё ещё впереди.
...

завтра наступит завтра, сегодня - хуже,
сумрачно и тревожно, предгрозово.
если её не станет сегодня - тут же
летнего зноя напейся, затем завой,
ветром завой, чтоб тошно чертям и прочим,
тем с белобрысыми нимбами над башкой
стало. а после пролейся над жадной почвой,
ливнем пролейся и хватит, ведь ты - большой,
взрослый уже, а значит не нужно плакать.
скольких таких ты видел, скажи, дурёх,
этих цветаевых, гордо идущих к плахе,
к точке отсчёта от одного до трёх.

вечер тревожен, душен, сжимает горло.
ночь загрохочет, прольётся как из ведра.
спит равнодушно привычный к уходам город,
завтра наступит завтра и never dies.

пот - тяжёлыми каплями, вкус - соленый.
пот или кровь, терновый венок - корона.
ко-ро-но-ва-ли, то есть признали - виновен,
вот и подножье горы лишь подножие трона.

палящее солнце, тропа - эстакада ада.
крест не по силам, но знает ли кто предел их.
здравствуй чёрный предвестник, клюющий падаль,
ты же честнее, чем эти - в одеждах белых.
..

выехать за город столько, как сможет НИВА,
взгляд зацепляется за пересечения ЛЭПа.
отче, прости им ибо они невинны,
как и любой под тобою придуманным небом.

_________________________________________

Это время скорости, век безумия:
Кибернетика, клоны, иная дрянь.
В телефоне рингтон заменяет зуммер,
Телефон заменяет успешно нянь.

Мы торопимся жить, а точнее выжить -
Дом-работа-дом как десятый круг,
Из себя человека по капле выжать,
Человечность нынче не ко двору.

Словно жизнь - войнушка, игра-перестрелка,
Загрузили карту и контрстрайк,
Всё равно респаум, а после - велком,
Переход на уровень. И никак,

Нет, никак не можем, не знаем - иначе.
Разучившись видеть, научились глазеть.
И надеемся что /тайн причастный/ мальчик
Не нажмёт нечаянно на резет.

меня пугает этот внезапно возросший интерес к моим рифмовкам, признайтесь уже хто этот первоисточник пиара? : )

ночью -- тихо-тихо,
урчание холодильника --
как мурчанье кота, которого вовсе нет.
я ложусь спать.
как наркоман проебавший диллера,
как бумажник пустой из кожи из крокодиловой.
холодно.
прижимаюсь спиной к спине.
или верней к стене, потому что к стене вернее,
телевизор ярче и голубей венеры,
и безмолвней --
регулятор звука на минимум.
сон -- репетиция смерти
и в этом есть
ощущение бесконечности и бессмертия.
а хотелось бы:
жизни-жара-шёпота моего имени
мне же в ухо, но тихо-тихо.
тишина как взвесь
звуков, не оседающих на дно комнаты.

и я храню остатки ничейной уже косметики
в глупой надежде, а вдруг ещё пригодится.
я ложусь спать.
комната, усыпальница ли, гробница,
где не спишь, но умер ты или в коме ты,
что неважно -- барахтайся же, кричи же --
тишина как взвесь, как тягучая плотная жижа.

Мир меня давно не удивляет. Я думаю, что в нем действует один-единственный закон -- умножение зла.
© И.А.Б.

эта ночь до того знакома,
что мне кажется жизнь нелепа
в своей массе и в горле комом
все слова. умножая пепел,
умножаю тем самым сущность
бытия, по его законам
я живу и лелею сучность.
эта ночь до того знакома.
от беды до бедра в капроне
лишь пол-шага, и шаг мой - быстр.
не умею любить я, кроме
этой тёмной страсти лингвиста.
не любила так Йоко Оно
Джона Леннона - всё фальшивка.
что за бред - выходить из комы,
совершая опять ошибку,
выхожу на балкон, вдыхая
сырость в воздухе от грибного.
не люблю тебя дорогая
и уже не хочу иного.

взлетают стаями обреченные боинги
птенчики, неуклюжие по-младенчески, -
падают, а кто-то сбивает в боулинге
страйком - символы бесконечности.
конец света объявили по радио,
СМИ перепечатывают папирусы -
они утверждают, что не просто падают,
а это борьба с человечьим вирусом.
это издержки приобретенного опыта,
собствено говоря - апокалипсис.
содрогается земля от топота,
на каждой улице по нострадамусу.
время отмерено и отрезано -
спите птенчики убаюкано,
исчерпано время века железного,
заканчивается кали-юга.
_______________

Здравствуй любимая, здравствуй моя amore.
Я задыхаюсь от нежности - это в крови
Вновь повышается уровень горького моря,
Море волнуется, море бушует. Замри,
Стань одинокой чайкой, далёкая чайка -
Точка пронзительно-белая в небе. Здесь
Так прорастает отчаянное молчанье,
Как прорастает сказочный эдельвейс.
Не уходи любимая, знаешь ты, чтобы
Мне не утонуть в этом море - нужна лишь ты.
Сердце лоскутное так надоело штопать,
Хочешь на паруса изведу лоскуты.

странная эта штука "гомофобия", к мужчинам нетрадиционной ориентации испытываю брезгливое отрицание, а вот к подобным же девушкам отношусь вполне лояльно. хотя по логике должно быть наоборот. ведь гомосексуалисты-мужчины уменьшают конкуренцию, тем самым предоставляя мне (человеку традиционных взглядов) больше возможностей для выбора. в то время как лесбиянки этот выбор уменьшают. человек вообще странное животное.

ты свои мне протягиваешь ладошки, говоришь - согрей,
говоришь - апрель, говоришь, - холоден и не весенен.
я ждала тебя, говоришь, - неприкаянный мой одиссей,
говоришь, - закончилась одиссея.

я молчу, прижимаюсь губами к белым твоим рукам,
я молчу, дыхнием отогреть пытаясь твои ладони,
чтобы не высказать ненароком о том, что там
одиссей не выживет без тебя - утонет.

здесь необходимо сделать стоп-кадр. и дальше нет,
нет ничего - ни ссор, ни неба зеркального антрацита,
ни звёзд суицидных, не удержавшихся в вышине,
ни-че-го кроме рук твоих. титры, титры.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Если в детстве за околицу утром выйти
В поисках цветущего папоротника или звезды,
Или каких других неземных открытий,
Думаешь, что всё ещё впереди,
И густой туман раздвигаешь руками,
Словно ты - плывёшь, словно ты - есть рыба,
А потом замрёшь, словно ты - есть камень,
А потом бежишь до грудного хрипа.
И вокруг всё зыбко и невесомо,
Словно сон, словно остатки сна,
А ты - маленький одуванчик, который сорван,
Но который верит ещё в чудеса.
Что цвести тебе и цвести вечно,
И что утро вечно, но наступит день,
Когда ты перестанешь смотреть на млечный,
И околиц не станет, и деревень.
Ты - степенный важный городской житель,
Да какие звёзды сквозь дым от труб.
Но сейчас одуванчик ты, и бежишь ты -
Голенаст, веснусчат и белозуб.

весною есть возможность умереть
внезапно, как подтаявшая льдина,
как холодок таблетки анальгина,
как отрывной листок в календаре.

назло, напрасно, вопреки весне,
рождению. смотри - отходят воды,
а ты мечтаешь умереть бы, вот бы
уснуть и видеть сны. уснуть совсем

и не проснуться, не увидеть дня.
и нет сомнений - ты не принц, не датский,
а "умереть" - не есть синоним "сдаться"
но нежеланье что-либо продлять.

как нет желанья длить тарифный план
с повысившейся абонентской платой.
растягивать, как стягивают латекс,
бессмысленно и мерзко. тает мгла

чернильной кляксой белого листа,
а за окном весна цветёт и пахнет,
за стенкой скрип кроватный, охи-ахи,
уснуть. уснуть. считаешь вновь до ста,

звенишь стаканом, блистером скрипишь,
безвкусной кипяченою водою
запить таблетки. ты уже вне дома -
уснул, спокойно спишь. спокойно. спишь.

имени во мне нет я человек без имени
эта весна прорастает тревогой знакомой
жизни бездумную треть с радостью я бы выменял
на детский велосипед и дорогу к дому
чтоб открывая дверь пахло мучным и булочным
чтобы не пахло куревом и алкоголем
чтобы пройтись по двору важным шагом прогулочным
мерно катить коляску вдыхая горлом
неба высокого синь пьянящую синь весеннюю
чтоб щебетала рядом весны богиня
но имени во мне нет ошибся небесный сеятель
или решил что ненужная роскошь - имя.

зы: если у кого есть кадр где она освобождает ежа - гивмиплиз

хочешь, я расскажу тебе про Тянь-Шань, знаешь, я на Тянь-Шане ни разу не был.
здесь, где укутаны горы в снежную шаль, точку опоры попробуй найди, нашарь
в точке которая выше уровня неба.
здесь, где нехватка воздуха всё острей - терпишь, чтобы сберечь для того, кто рядом.
снежные люди сжигают на снежном костре время и воздух. и безвоздушный рассвет
ты согреваешь чаем из мёда и мяты.
лезешь вперёд и знаешь, что нужно лезть не ради кого-то, чего-то, а просто - нужно.
где не помогут обман, лицемерие, лесть, ты понимаешь, что друг - это только здесь,
здесь и сейчас, вот в этом вот - безвоздушье.
всё остальное осталось в далёком "там" - город, Rado, рингтоны, WiFi и порно.
а здесь - широта такая-то и долгота, и высота такая, что даже котам
явно не снилась, - горы, дружочек, горы.


это не то, что промозглый бетонный ад, город опять заливает дождь и город
смотрит с плаката, ветер треплет плакат. выйдешь из кинотеатра, выплюнешь мат
с запахом кукурузы и кока-колы,
сжав в кулаке билет на киносеанс - на брюса, на каких-нибудь "суррогатов".
брюс говорит, что жизнь идёт мимо нас, мимо стайка девчонок пройдёт смеясь
и как же тут не поверить этому гаду.
впрочем, кино, конечно же, - ни при чём. осень промокшая - только виток новый.
оригами осени падает на плечо и ты думаешь, неужели и ты обречён
вот так неприкаянно падать листом кленовым.
устилать асфальт, после сгорать в костре, непременно найдя свой семилистный клевер.
небо сегодня свинцово, его обстрел слишком прицелен - промахи в ноль ангстрем,
а мизантропия - это не смерть, но последний левел.

это такая сказочка, мой дружок, - без героев, сюжета и внятного happy-end'а.
ты не бойся - спи, автор конечно лжёт, воздух прозрачен, а не безумно жёлт
от лампочки тусклой, кем-то подвешанной в небо.

хочешь, я расскажу тебе про Тянь-Шань..

вот и весна, выдыхая горечь, -
выдохнешь зиму, норд-вест, простуду.
взмоешь над городом - птицей взмоешь.
девочкой в ожидании чуда
будешь смотреть, как внизу деревья
робко, стыдливо оделись в зелень.
верить, конечно же, будешь - верить
в то, что февраль этот был последним
самым суровым и самым горьким,
самым бесцельным, метельным, вьюжным.
в то, что весна для любви - и только,
верить, любить - вот и всё, что нужно.
взмоешь, но юные крылья - хрупки,
мартовский неба глоток - смертелен.
видишь, как тихо лежит голубка
в детских ладошках, как в колыбели.

Да ладно тебе. Ты совсем измучен. Возьми молоток и забей на всё. По горло залейся вином, а лучше лежи на диване, читай Басё. Устроил себе тут подвал гестапо! Да выключи к чёрту ты эту «Belle»!!! Неделя-другая – и тихой сапой безумная мука уйдёт, как хмель. Я б сам за такую стрелялся где-то на чёрной реке. Я б дарил цветы. А корчить всерьёз перед ней поэта - на это способен один лишь ты. Холодную душу пером не тронешь - её от стихов не бросает в дрожь.

Есть Белгород, Питер, Москва, Воронеж – ты вряд ли когда-то её найдёшь. Ну да, хороша... Но не в этом дело, она же красотка и без "Lancomê". Она навсегда улететь хотела, ну так и летели бы с ней вдвоём! Ты сам виноват. Не пустил бы корни – взлетел бы Икаром за нею, но ты всё же остался, решив упорно держаться корней. Ну, держись, бревно…

Прости, что во время семейной драмы мне вспомнился Ницше и эта плеть. Пойми, ей не только нужна реклама, ей нужно агентство своё иметь. Она завела бы легко и просто любовника, двух, впрочем, всё равно. Она бы плевала из окон РОСТА на всё, что напомнит твоё окно. Ей скучно с тобой. У неё в копилке, пожалуй, ты лучший бунтарь-поэт. Беда лишь в одном – деловой прожилки в твоей рудоносной породе нет. Она меркантильна, к тому же стерва, как можно влюбляться в таких «богинь»? Всё слишком запущено, взломан сервер, накрылся сердечный пароль. Аминь.

Допустим, вернётся. Что делать дальше? Каким же глаголом общаться с ней? И что бы ответила генеральша песчаных карьеров души твоей? Ты умер. Ты жить без неё не можешь. Ты зомби, ты просто ходячий труп. Но если вернётся, ты даже кожу отдашь за касание милых губ.

Ты скажешь, что с плетью меня заносит, а Ницше другое имел ввиду. Я знаю... Достали мои вопросы? Ответь на последний – и я уйду. Да я не дурак, понимаю – драма... А я с Заратустрой - далась мне плеть…

НО СКОЛЬКО ИЗ ЗЕРКАЛА ТЫ УПРЯМО МНЕ ПРИСТАЛЬНО БУДЕШЬ В ГЛАЗА СМОТРЕТЬ?

*"Ты идёшь к женщинам? Не забудь плётку!" – цитата из книги «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше.

Александр Оберемок (Migov)

в нижнюю часть восьмёрки из верхней
сыплется оксид кремния.
радиоэфир передаёт помехи -
это дыхание времени.
слушать треск, впитывать на подкорку,
заполняя кластер за кластером.

мальчик готовит ужин, включает комфорку,
три яйца разбивает в чугунную сковородку,
очередной ожог залепливает лейкопластырем.

он больше не хочет тратиться на бинты -
на эти белые ленты мумий.
он сжигает яичницу у плиты,
стоя памятником раздумий
обо всём и в общем-то ниочём -
о прошедшем дне, о минувшем годе.
яичница брызжется горячо,
оставляя оспинки на лице
и смерть конечно же не в яйце,
но что-то вроде.
а он всё думает как же так
а в ответ ему лишь - "тик-так, тик-так"
не ментоловый, нет - не ментоловый.
а когда вокруг - всё не то, не так
и белеют пальцы, стремясь в кулак,
а кулак устремляется в голову.
злость сжигает мальчика изнутри,
он сменил десяток съёмных квартир,
и десяток работ, и десяток баб,
и работа дурная, и баба глупа,
и много подобных-подобных-подобных десяток.
и ему осталось - "ляг и умри",
и ему достался беззвучный крик.
ему слово забитое в горло - кляп,
слепок с бога - дефектный его эстамп,
не осталось только чего-то, что было бы свято.

так сгорает яичница - вонь и гарь,
так сгорает душа и рождается тварь.
не услышан сигнал - "наши спасите души".
и проходит январь, и пройдёт февраль,
и сжимается туже и туже спираль,
и когда-нибудь выстрелит.. ну а пока
мальчик
готовит
ужин

стало не то, чтобы страшно, - жить стало страшно,
в каждом мгновении столько струится стали.
нет, я не вырос, я просто немного старше,
годы в меня, словно сваи в бетон, врастали,
так же крошили и так же сплетали в стены.
бейся хоть в лоб, хоть по лбу, а всё едино -
железобетонен, а в целом и жил не с теми,
да и любил не лебедей, а блядин я.
так вот - заглянешь в шкаф, а в шкафу - рубашка.
и заикается бродский в моём сознанье.
просто скелеты стали немного старше,
в пыль рассыпаются кости забытых нарний.
и это - так безысходно и страшно, конечно,
что невозможно дольше тянуть резину.
я открываю шкаф и смотрю, как навстречу
шкаф мне беззубый, бездонный свой рот разинул.

каждый скелет когда-то был человечком.
каждый. когда-то. в такую же точно зиму.