непорочное зачатие
vs
первородный грех

[ ]

||
||


[][][][][][][][]..[][][][][][][][]

простота свята. мне хочется, чтоб меня звали Марфой.

таблице приснилось, что она Менделеев

у Павлова выработался рефлекс на собаку

ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПОЧКА ИСТЕКАЕТ СЛЮНОЙ

мёртвый остаётся в прошлом, не вовлечённый в процесс. он пугает, словно точка, возвещающая о конце предложения. а текст всё пишется... то тут, то там всякий стремится заглянуть вперёд, стать в нём буквой или словом. а в промежутках между словами прячутся отщепенцы..
не зная сути текста, слово существует в контексте. трактует себя в соответствии с предполагаемым содержанием. но есть ли сюжет у этого романа? или это - автописмо? бред сюрреалиста, которого тошнит словами, который безжалостно ломает ритмы и всякие каноны...
буквы восстают против слов!
текст играет на руку автору, а автор смеётся, наблюдая за бунтом...

сон съел человека

пешка называет свои координаты.
знает ли она, что стоит на шахматной доске?

с трёх сторон на меня смотрели чудовища. у одного было рыльце, вроде свиного, его взгляд почудился мне смешным. второе трясло огромным животом, казалось, он вот-вот лопнет и брызнет фонтаном жира прямо на моё лицо. третье, с длинными перепончатыми крыльями, источало гнилостный запах, но я не чувствовал ни капли омерзения.
я подумал было поверить, что я один из них
на секунду мне стало так горько, что весь мой путь явился передо мной чередой падений. образы прошлого воскресали уродливыми масками. на секунду я даже принял себя за гримасу одного из ждущих на остановке.
я глядел на них: плачут только живые, плачут по мёртвым, по смерти, с рожденья её вожделея...
мне показалось, что я плетусь за ними, приклеянный к их подошвам, по грязному снегу, Последок... что-то вроде тени, которую наказали за то, что она не исчезла в полдень.
Я был песочными часами,и песок мой иссяк. Необходимо было перевернуть себя, чтобы продолжить ход.
я был на краю краха...
я даже не удивился, когда мой приятель назвал меня куклой и выкинул вон. я принял это имя и ходил с ним несколько часов, истекая пластмассой.
но потом что-то случилось - катарсис или нечто похожее... дело было в паре, который шёл от реки,в тёмном-тёмном небе, в свете лампадки у Храма, в замёрзших пальцах, в воскресших запахах, в восставших зАмках, в воссоздавшихся фигурах...
я был ослеплён красотой, она исцелила меня. и в ослеплении я нёсся, сметая предрассудки огромными ладонями. я был архангелом с огненным сачком и бежал,собирая собственные слова и звёзды, рушившиеся с неба.
не поддавшиеся искушению награждаются с излишком, не сошедшие с пути улыбаются солнцем, не почерневшие пальцами ткут газовые шали, не согрешившие в мыслях знают все заповеди...

МНЕ СЛОЖНО
кукла я,
а не просветлённая.



грязный бумажный журавлик

мне снится умерший и очень близкий человек. Мы гуляем, он рассказывает мне немыслимые, непередаваемые диафильмы. Он улыбается. я очень хочу, чтобы он был живым, и чтобы его можно было держать иногда за руку, слышать его смех. Но уже во сне я понимаю, что ни мне, ни ему по-настоящему ЭТОГО не нужно.
Он приходит, чтобы подтвердить мои представления о смерти, и я радуюсь, мне светло уже во сне, я как будто играю - то оставляю тело то вновь плюхаюсь в него, как в десерт с вишенкой.
мне снится умерший и очень близкий человек. во сне солнечно, и это солнце греет мои настоящие глаза. я чувствую себя в полчище шкур, кожа как тектонические плиты, твёрдые кости, а в грудной клетке необходимо бьётся грудная птица.
человек смеётся, и я понимаю, что стою на пороге какого-то очень важного открытия. но дверная рама вдруг взлетает вместе с дверью, а стены рушатся, и я стою на пороге какого-то очень важного открытия, в самой гуще неба, и вокруг одно сияние, словно все зеркала земли одновременно повернулись к солнцу.......
и это открытие так близко, и кажется, всегда лежало на поверхности, и я толкаю дверь, а там - то же сияние.
и умерший, очень близкий мне человек всё это знает давно.
я могу по лучам пройти к нему, как по канату, он чистая мысль и от этого он живёт у меня в голове.
я вызываю его образ в любой момент, и это ни с чем не сравнимое чувство слияния с бестелесным...
и лёгкая, такая же, как он,грусть - остаток человеческого. от того, например, что за окном сейчас солнце, и как здорово было бы смотреть и идти вместе с ним. но грусти всё меньше с каждым разом, потому что он - и есть солнце, он - и есть мой взгляд и желание смотреть, он идёт вместе со мной, капает в лужу, хохочет в моей голове, щекочет сердце... от этого мне хорошо, и я просыпаюсь, всё ещё на пороге великого и очень важного открытия

между колоколом и колокольней
так же больно,
как между молотом и наковальней.
от язычества да в безъязычье
во всех обличьях
бредут образа из спальни.

в междустрочье очередь точек:
сделаться словом
каждая хочет.
а поэт истекает молчаньем,
чернильным отчаяньем
перья хохочут.

голым словом и жидким оловом
очертив голову,
пробегу из чернил в омуты,
где немые рыбьи пророчества,
одиночество
и пустырь полутёмной комнаты...


[между "й" и "а" знак мягкости. гласная формирует слог. голос дрожит и на дрожжах разбухает. требуха на языке - кесарево фразе многоточием, и буквы сыпятся и орут, орут, орут, завидив белый свет бумаги... хватаю, пеленаю и сразу к груди - кормить собственной плотью. кем они станут, когда вырастут? вытопчут моё имя у чужих людей на полках или забудут, сбегут к другим - о блудные буквы... вырастут буквы боолььшие-пррриибольшие, и никто не сможет их вытянуть из болота беспамятства, или - затопчут город со всеми его устоями...

да только я уже не люблю их. не люблю их ещё во рту, когда чувствую, как они валятся из пасти в пропасть. острые, как шестерёнки, буквы пятят время назад. ломают мне зубы, когда я сжимаю челюсть, чтобы не пускать их... вылезают изо всех пор... из-под век слезами.

решиться ли на детоубийство? или ещё эмбрионами их придушить?

или - вот вам, жуйте! жуйте! глотайте осточертелый слог....]

безвылазно в глазах образ, а на языке - безобразие

это был разговор с я

schastje

я сижу под торшером

и вот просыпаешься от литавр, солнце звенит, начищенное до блеска.. кругом золото, и ты как индеец из древнего племени, а у тебя его скупают за бусины, за фантики - съели солнце... и шпили, и река уже не звенят. ты вертишь автобусный билетик, купленный за открытые глаза и румяные щёки. стоишь на набережной, день сжёван, скомкан и выкинут в книгу, а от реки поднимается пар, до самого неба, и хочется, чтобы всё скрылось с глаз, чтобы остался только этот пар. и город исчезнет. и город заблудится в тумане, будет хлопать глазами, а когда снова солнце брызнет золотом, окажется, что ничего не осталось от фантиков... только гладь... кафельные пространства... золото и лёд...

cover_for_mood

галатика, должно быть, кормит нас млечным путём. это её вымя.
а что касается того, как я живу, так я ничего сказать не могу.

я бы пела цифрами...