Дмитрий Глуховский завершил трилогию «Метро». Андрей Архангельский побеседовал с писателем об этом и вообще

- Вас знают как автора романа "Метро", во-вторых, в качестве автора романа "Метро" и, в третьих, наконец, как автора романа "Метро". Это немного смущает, да?..

— Книга "Метро-2033" издана 10 лет назад, это моя юношеская, дебютная вещь, но именно она и стала наиболее популярной, а все, что я делал после, известно уже далеко не всем. С "Метро-2035" я раздираю снова коросту у себя на лбу, которая у меня от клейма масскультового автора осталась там. Только зарубцовываться начала. Сознательно, да. "Метро-2035" вещь другая совсем — жесткая, свирепая даже, неудобная. Но такую моего читателя можно заставить в глотку себе пропихнуть, только если упаковать ее в комиксовую обертку, если представить как часть франшизы.

— Чем это мешает — имидж массового писателя?

— Главная беда не с имиджем, а с самим массовым читателем. Он, знаете, решительно не готов к сюрпризам. Он очень раним. Его чувства легко задеть. При нем нельзя говорить о насилии и ругаться матом, хулить бога и описывать половые сношения. Ему рвет шаблон, если сюжет вдруг складывается не так, как он складывается в десяти тысячах других произведений. Он, конечно, в целом верит в то, что ему вчера сказали по телевизору. И вот у меня есть миссия: завлечь этого читателя как будто бы понятным ему развлекательным продуктом, аппетитных червей ему предложить, а червей насадить на стальные крючки. И пускай читатель глотает червей: крючок-то в щеке останется и за этот крюк мы его выдернем на свежий воздух. Вот затея "Метро-2035": начинаешь читать приключение, постапокалиптику, а прочитываешь в итоге роман о русской жизни.

Первые два романа — прикормка мякишем. А теперь крюк в щеку. Да, больно. Да, не всем нравится. Да, "2035" — русский роман, но он раннесоветский еще тоже, потому что более прочего вдохновлен Платоновым и бабелевской "Конармией", и "Мы" Замятина. Тем, как они переосмысливали наш язык, тем, какую литую, вескую, отточенную поэтику они в прозу влагали, а главное — тем, о какой эпохе говорили. И как. Как в нашей стране всю ее историю ломали, всю ее культуру, веру, ценности и на месте этого котлована, рва с костями человеческими, сооружали небывалое здание... Вот тогда мы и создали себя. Создали "совка". И с тех пор не менялись уже до самого 2035 года...

— Апокалипсис — это очень русское слово. И метро — очень русская вещь для тех, кто знает. Московское метро — это саркофаг Сталина. Мы каждый раз туда как в прошлое уходим, на 50-60 лет назад. Если еще учесть, что сегодня в метро звучат советские песни, это абсолютное дежавю.

— Для меня лично метро — не саркофаг. Это храмовый комплекс. Православие было большевиками срыто и взорвано, и коммунизму пришлось его заменять. Метро придумывалось и строилось именно как храм, который, даром что он, как Аид, находился под землей, должен был показывать старому русскому человеку величие, могущество и изобилие нового мира. Приезжает из Тьмутаракани в лаптях, спускается в подземный мир, на сияющие станции-дворцы: "Площадь Революции", "Библиотека имени Ленина", "Комсомольская" и обольщается ими, и уверует в новых богов. Метро для инициации строилось. Обратите внимание на подспудную тему большинства станций: это боевой героизм или плодородие, изобилие. Мы же вечно голодный народ, и вечно от нас требуют собой жертвовать. Мы как жертвы у ацтеков, у которых бьющиеся сердца из груди вырывали во славу бога маиса, чтобы урожай хороший был. У меня в романе люди спустя два десятилетия после Третьей мировой продолжают сидеть в метро и наружу выходить не хотят. Как и мы, в сущности. Так и ездим по кругу, как по Кольцевой.

— Та Москва, в которой мы живем, придумана при Сталине. И мы вынуждены подчиняться логике 60-летней давности. Из-за этого конфликт с городом. Он не для жизни, он для прохождения колонн придуман.

— Да разве есть тут конфликт? Мы дети этой Москвы, и по ее форме у нас у всех головки такие от рождения — квадратные. Мы не люди, мы муравьи, коллективные насекомые. Нам вот предложено было: свобода, индивидуализм, возможность себя развивать, самоуважение, потребление в конце концов. Но мы — уж по крайней мере 86 процентов нас — с радостью готовы променять этот хлам на муравьиную дисциплину, жертвенность, сопричастность и муравьиные безжалостные войны, где голову откусывают и чужим, и своим. По войне мы особо скучали. Мы всегда живем по законам военного времени. Мы глупо себя чувствуем и неустроенно в мирной жизни.

— И не совсем понимаем, зачем она, мирная жизнь...

— Я статью прочел недавно какого-то нашего диетолога. Пишет, чудовищный процент сердечно-сосудистых заболеваний в России связан с тем, что у нас в организме особым образом устроен обмен веществ. В отличие от европейцев, у нас организм настроен на сохранение специального резерва — все время запасает сложные жиры и хранит их между складок кишечника. Это оттого, что мы голодали всегда. И вот этот резерв нас в трудную минуту, в голод, спасал. Если завтра война, мы готовы, мы предками нашими приспособлены. Достаточно Шаламова почитать: как колымские зэки по неделе на хлебной корке жили. Но! Когда изобилие затягивается, такой обмен веществ нас уничтожает. Забивает холестерином сосуды, сердце и убивает нас. Мы генетически не предназначены для сытой жизни!

— Нам противопоказано пищевое разнообразие? Либералам сейчас не понравится то, что вы говорите. По-моему, мы устроены точно так же, как и все остальные люди.

— Я как раз из тех, кто ходил на Болотную и на Сахарова именно в надежде на то, что мы как все. А выяснилось, что нам не свобода нужна, а порядок. И не процветание, а борьба с Западом.

— Но есть ведь еще и остальные 14 процентов.

- Я эти 86 процентов не виню даже ни в чем, не презираю: против них такие излучатели ненависти и покорности применяли, что удивительно даже, как они имя-то свое помнят вообще.

— Вероятно, когда писатель видит разбухшую от сытости Москву, ему в какой-то степени хочется ее, по Фрейду, уничтожить, что ли... Наказать за то, что она такая толстая?..

— Зачем наказывать ее за это? Надо ею любоваться, чтобы этот краткий миг сохранить в памяти. У вас разве нет ощущения ненадежности, хрупкости и статистической невероятности того, что нас окружает? Ведь никогда здесь подолгу не было хорошо. Мне в сытых нулевых видится повторение нэпа, за которым последуют повторение коллективизации и террора. По кругу, по Кольцевой...

— У меня похожее ощущение от "сытых лет": добром все это не кончится. Потому что мы потратили много времени на абсолютную чепуху. И сейчас за это расплачиваемся.

— Не судите нас строго. Мы жрали просто. Мы народ, которому тысячу лет жрать не разрешали. И вот разрешили. И жрать, и покупать себе чего-то. И выезжать за границу. Мы этим самозабвенно занялись. Да, мы, может, не успели ничего осмыслить и не успели вырасти духовно, но нам и не положено этого делать по пирамиде Маслоу. Нам положено сначала нахлебаться из корыта, а потом, сыто отвалившись, узреть звездное небо. Тем более что не оставляло чувство: корыто мелеет, надо спешить.

— А теперь случилось общее несварение желудка?

— Нет. Просто кое-кто наелся, а кое-кому так ничего и не досталось. Одни заскучали, другие отчаялись прорваться к лохани. И те, и другие в идее корыта стали разочаровываться. Корыто не дало им счастья, увы. Но стоит ли винить во всем именно его? Мне кажется, пропало прививаемое поколениям советского и русского человека — еще с царских времен — ощущение великой миссии. Нам эту миссию всегда в качестве добавки к комбикорму выдавали. Мы всегда плохо ели, но мы всегда были выше жратвы. Мы бросали вызов американскому империализму, мы раздували мировой пожар, мы служили царю, мы спасали Европу, нам всегда находили важное дело, чтобы не слышать, как урчит у нас в животах. Нам перестали важные дела придумывать, и мы затосковали. Не в корыте же суть жизни! Хотим снова бросить вызов американскому империализму!

Русскому писателю грешно восторгаться материальным. Это удел писателя американского, ему и развлекать народ не западло. Русский же писатель занят другим: он глаголет истину. У нас только ему и дозволено правду речь, потому что он у нас блаженный, юродивый. Остальных за истину царь сразу на кол садит, а этот — ладно, поболтай пока. Но как только русский писатель замечтается о бабле, о тачках, о виллах вместо того, чтобы всю эту накипь жизни осудить и от нее отречься,— все, хана ему. Попался. Но и людей можно понять. Русская жизнь настолько драматична, бездарна, из противоречий соткана, что если не литературе это осмысливать, то вообще некому.

Полностью: http://www.kommersant.ru/doc/2790198