Тут показалось… Есть два рода восприимчивых женщин. Одни из них верны, другие изменчивы. Первые женственны, вторые мужиковаты. Однако, вторые лучше усваивают, сохраняют личный код того, кого полюбили, его свойства, намерения – острее помнят. Может, в силу кратковременности впечатлений? Или из- за невозможности синхронной жизни с кем бы ни было? Т.е. они настроены не на жизнь, а на впечатление. Речь не о блядях, а о свойствах людей и отношений. Может так выходит, что жить вместе некуда потому, что некуда жить вообще? А в семье острее переживания неполноценной жизни? Или так от перенаселенности?

Заметил, не могут люди без фона. Все, что угодно - ролики, рок-музыка, прогулки по ночам,компании разные, другии коллективные рельсы - сексуальная прелюдия, разгон. Никак не остаться друг напротив друга без оживляжа. Какая-то страшная боязнь покоя, статики взаимной..а вдруг не случится искры? Потребность в постоянном внешнем подтталкивании. Искусственный внешний механизм влечения к друг другу и никакой тайны, пусть нас тащат, пусть будет ритм жизни.

Может быть любопытной история… Мужик после свежий отсидки, первый раз в городе. Очень неуклюжий, придавленный, огромный и измученный, изуродованный чем-то невидимым. Он стесняется себя, своего несоответствия всему, своей непропорциональности, чужой раскованности.
Это, вообщем, святой от страха, человек, несущий свое дерьмо с собой, не рассчитывающий на канализацию, как в прямом, так и в переносном смысле. Его чуждость как-то вонюча визуально, видеть его тяжело, легко представить его невыносимость, как ему самому, так и окружающим.
Быть одному ему тяжело, на людях скользко. Он – воплощение городской неестественности, тюрьмы во вне, гнетущести. Это – общий человек, выражающий горе всех, как одно из обстоятельств жизни.
Только постоянное перемещение может принести ему временное облегчение. Он не растворяется и это его мучает. Его неловкость контрастирует с его громоздкостью, видится что-то противоестественное в этом, извращенное. Его муки не личностные, это не его выбор. Он заложник ситуации, но трогательность в том, что он не желает выбираться из этой ситуации, принимает ее.
/Записано с натуры/

Между событием и переживанием его существует зазор. Счастливый человек не может полностью довериться своему счастью, зная, что счастье еще возможно и другое, следующее, и неизвестно, какое из двух, трех...действительное. Или надо предположить, что жизнь твоя - беспрерывный вневариантативный поток, что параноидально. Так и в любви, как можно, как можно ее принять полностью, зная, что ты мог быть одним, другим, третьим.

Потеплело, часто стал бывать на пляже, он рядом. Заметил, что есть категория людей, которые не раздеваются. Это люмпмены. Вспоминается Горький, Короленко и их летние пролетарские рассказы, пляжные. Есть наверное пролетарская пляжная эстетика, такая полумусульманская, антигедонистическая, хмурая – не раздеваться.

Трудно выдумывать каждый день нового Бога. Так вырождаются разные авторы, их слог становится все менее одержимым. Они становятся заложниками дистанции по отношению к найденному слову, как к найденной любви. Долго водить любовь нельзя, там что-то не так с Моисеем. Хорошо получается сохранять верность человечеству у сумасшедших. Они не учитывают время – источник многобожия. Их жар не остывает. Но их Бог всегда вчерашний, оставшийся там, где показался. Они остаются вне потребления и, значит, вне диалога.

Лето вырисовывается холодное, безнадежное. Много, наверное, по этому случаю стона. Но это от избалованности. В холодном лете, как и в предельно жарком своя извращенная красота. У нас недалеко пляж – мокрый жалкий, пустынный. Такая мизантропическая картина. Ее можно усугублять. Например, кто-то гуляет. Всегда будут гуляющие летом по холодному пляжу, такой зов. Кто-то хмур, кто-то деланно весел. Кто-то заходит в кабинку для переодевания и писает там. Какая-то мама увлеченно играет в надувной мяч, вспоминая детство. Ее малыш деловито ковыряется в прибрежном мусоре. Дедок украдкой пьет малька, ностальгируя м.б. по подледному лову. Вообщем, картину эстетской обезлюденности насобирать можно. Вот куда ее девать?

Девочки катаются на велосипедах
Крутят педали летом, крутят листву и ветер
Свои обгоняя беды
Следы свои обгоняя, и тянут и тянут тени
Растягивая их собою
Себя заслоняя всеми.

Ходил сегодня Леню Федорова слушать. Он с Волковым играл. Уже не первый раз замечаю - Леня устал от музыки. Она у него еще получается, он бодрится, но видеть его тяжело: отделывается человек. Представить, делать 25 лет нечто самобытное - и никого в конце концов. И это не чисто российское проклятье, то же самое, помню, с Вейтсом, с Игги Попом. Время делается более убийственным, наотмашь. И все - человеческими руками.

Тут подумалось, как же развращены женщины. Не развратом, а склонностью к невинности, готовностью ее выражать, тяготением к чистоте, оставаясь при этом женщинами.
Ведь человек, впускающий в себя член, есть место провала, размыва, разобранности. После этого конструировать имитацию сверхнетронутости, незапятноности - неслабый цинизм. И не стоит оправдываться тем, что впустил в себя человека.
Конечно, понятно, что и козлы могут залезть, но я про воинственную невинность, обдающую холодом большой лжи.
Грех забыт и следы его ежесекундно вытравливаются.
Невинное поведение женщины - образец крайней агрессии, направленный на ... ну, там травинку у забора, чертополох и лебеду, т.е. на А.А. Ахматову в ее 40 лет.

Недавно был в компании, где обитал пидор, нервозный, резкий. Компания обычная, парни, девушки. Очень удивило меня его постоянное возмущение. «Вот почему девушки съели все мясо? Почему они думают, что им можно, что они лучше? А почему это ей тяжело? Мне тоже тяжело»
Дело было на природе, и он не хотел привлечь к себе внимание. Он недоумевал искренне. И меня торкнуло. Грязные же отношения между мужчинами и женщинами, тварные.
Во всем сексуальный подтекст. Ни шагу без него.
Во всяком взгляде, слове, протянутой руке на помощь – желание трахнуть или дать, сползти вниз и впиться в друг друга, мясо порвать.
Чудовищная корысть, клубок жаб, а не люди. И только прозрачный беспомощный взгляд пидора освещает такую лесную тьму

Падаешь вночь и не видишь ног
Если бы мог - взмок изнутри
Сухость во рту - признак дорог
По которым уже не пройти
Некуда пасть, не различить
Глаз рукоять, крошево век
Вместо тебя кто-то в ночи
Сжал в кулачке жизни бег.

Видел сцену вечером. Пьет компания во дворике свинском. Все доверительны и запанибрата. Там щуплые парни, щуплый мужик и дама с усилиями быть приличной. Пьют, чуть угорают, парни стараются быть на подхвате, видимо пьют на халяву. Выясняется: мужик - начинающий любитель дамы, один из парней ее приемный сын. Обсуждают его реальную мать, которую он не знает, приемную, которая тут, как она заботится о нем, подобрала, после школы салатики, когда назвал ее мамой, а она и есть мама, мама, кто воспитал, тебе повезло братан с мамой, а я и не жалуюсь, можно вашу ручку, я доем шаверму. Все кого-то убеждают, мама в нетерзвой возвышенности чувств, парни с мужиком в каком-то поиске постоянного клева . Вот подумалось: Росиия - скопище вялых мужиков, раскатывающих бесконечно женское охотное доверие, доверие из ничего, доверия, как основание жить-пользоваться. Циничные кратковременные мужики, мелкопрактичные поддерживают это женское дикорастущее заблуждение - жертвенность и разморенная угасающая женщина так и не остановит эту свору мелких безжалостных потребителей, отжимателей соков.

Когда жизнь перестает быть формой собственности? Может быть, когда смерть перестает быть осваиваемой? Или, нет, смерть все более и более похожа на тебя: на транспорт, в котором едешь, на людей с которыми умираешь заодно, на еду, которую потребляешь. Смерть все труднее обогнуть и она проникает в поры вместе с терпением.
Смерть осваивает тебя сама, пока ты стараешься отвернуться от нее и умереть становится не страшшно. а жалко. И эта жалость очень похожа на страх, даже больше его. Смерть - все, что оказывается привычкой: вещи, отношения, знакомые.
Ее так много, что трудно противостоять ей, она так реальна потому, что не требуется никаких усилий, чтобы принять ее.
А ведь она должна быть одна и быть вне тебя. Тогда человек кричит, кусается, извивается. И всем понятно - блаженный схватился с дьяволом. И это скучно и глупо. Здесь нет места скорости отношений, технологичности течения времени, механики движений.
Смерть учит людей быть зрителями и ей трудно не проиграть в таких условиях.
Смерть любое действие готова уложить в свое русло. И тогда любое действие приближает ее.

Люди загорающие в городе противоестественны. Они извращают образ человека, окружая его тело городом. Они извращают образ города, вводя в него голое тело. Это похоже на механику порнографии, голое действие, безликое с приобладанием генитальности происходящего. А как невольно активно выглядят загорающие в городе, суетливо. А ночью приходит тот, кого они желали днем, подставляя свои оголенные части.

Сегодня у нас кто-то налил в фонтан шампуня, много, наверное. Весь фонтан в пене...и ничего. У нас даже образы не работают, ничто не работает, даже если кто-то убивается от усилий.
Наверное, горе - страна оказалась вне технологий, отказалась от любой кинематики, от самотрансляции, от новостей - себя, от навязывания. Это, наверное честно. Может цикл любой истории закончен? И прав Фукуяма?
И деваться нам некуда.

Вот еще м.б. историей. Девушка крайней нелюдимости вынуждена любить город. Относится к этой любви серьезно, настроена физиологически. Визуального выражения чувства нет, фаллоимитаторского, вокпуг башни не ходит. Ей представляется возможным выразить свою срасть падением с крыши, такой одноразовый секс. Вот она ищет крышу, состояния, сопутствующие атрибуты, ищет способы опознавания себя городом.

Собственная поганость недружелюбна.

Сегодня оказался на окраине. В глаза бросилось огромное количество мусора, раскинутого разнообразными кучами, показалось, что мусор этот сродни людям, гуляющим по своему району. Между ними много общего, мусор ядовито въедается в землю, люди так же цепляются, в мусоре есть что-то от архитектуры, и люди заслоняют собой воздух, изобразительная есть схожесть. Общее едкое, неровноугольное, аляповатое и цепкое, хаотичное, тьмущее, растущее куда-то вниз. В центре это не так бросается в глаза. Мусора поменьше, да и дома с признаками архитектуры, прокладывающие чувство времени, затемняющие активность. Ситуация менее чистая, и с мусором там больше соприкасаются бродяги. А вот на окраинах они мусор не трогают, он там сам строится. Человек идущий по пути мусора, кого может найти?

Может быть историей. Малознакомые люди практикуют секс под мостами. Потом расстаются и кто-то уходит по мосту. У другого надежда - не дойдет, олицетворит несоединимость начал, упадет, пропадет. Могут быть вариации. Ночью, проходящий корабль тонет в этом месте, что-то еще случается разединяющее.