Чуть после рассвета туман в низинах прорезал громкий плачь ребенка. Белый полог вздохнул, заколебался и стал уплотняться.

Уруих в белой тоге жреца, увенчанный золотым обручем, недовольно наблюдал за жизнью тумана. Он был внимателен и слышал каждый шорох в желто-белой полутьме. Слышал он и первый крик нового морина.

Не отрывая глаз от тумана, Уруих впитывал всеми чувствами каждое движение белой массы, анализировал, тут же сомневался и опять недовольно морщился собственным мыслям.

Неторопливо, как и подобает жрецу-сказителю, он направился к поселению. Здесь он был хозяином. Его сказ заставлял трепетать каждого морина. Он знал все тысячи определений тумана, и никто не мог сравниться с Уруихом в мастерстве сказа.

Возле самого поселения жрец неожиданно резко свернул влево, обогнул заросли на границе и вышел к белой башне храма. Часть святилища, слепленная с густой стеной тумана, словно сама была нереальна, колыхалась и жила отдельно от камня. Уверенными шагами Уруих вошел в храм. Девочка-служка, круглолицая, с печально-удивленными глазами, поспешила вперед со светильником.

- Я сам! Как тебя там! – голос жреца был грубее, чем можно было ожидать от сказителя.

- Ия, сказитель. Меня зовут Ия.

Она отдала ему огонь и незаметно скрылась в полутьме храма. Жрец осмотрел главную залу, убедился, что остался один, и только тогда открыл потайную дверь. Для этого ему пришлось обойти огромную чашу с белым шаром тумана, где внутри клубились тяжелые потоки. Затем согнуться в положение не достойное жреца-сказителя, почти на четвереньках нырнуть в черный прямоугольник под алтарем.

Узкие ступени привели его в небольшую залу, полную копию залы храма на поверхности. Посередине вместо белого шара тумана на возвышении лежала серая шершавая плита. Даже не будь здесь отсвета от огня в руках жреца, он все равно знал, что плита вся исписана мелкими значками и острыми углами и короткими линиями.

- Сказитель…

Уруих нервно пробегал пальцами по кривым линиям на плите, шептал давно заученные слова, качал головой. Он все еще не хотел верить. И более всего не хотел знать, что для него будет значить исполнение предсказанного древними.

Поразмыслив, жрец решил следовать реке времени, только она могла дать полные ответы на все вопросы. На выходе из храма Уруих еще раз краем глаза скользнул по белой стене тумана и размеренно пошел по тропе к поселению.

Праздник завершался. Жрицы из храма забирали огонь рождения, как было заведено тысячелетия. Расшитые праздничные тоги мелькали между низкими, будто рубленными из желтоватого камня, зданиями. Все делалось очень быстро, но одновременно с достоинством. Уруиху трудно было угодить, но и он залюбовался жрицами. Невесомые хеины скрывали волосы жриц, обрамляя лица. Обручи, те, что можно назвать золотыми, несли знаки силы и даров.

Все они, как и сам Верховный жрец попали в храм еще детьми. Постепенно обучаясь всему, познавая тайную мудрость многих поколений моринов, становились кто жрецами-сказителями, кто жрицами тумана или огня, а кто жрицами огня и слова, йоханнами. По традиции Верховным жрецом становился жрец-сказитель, имеющий большую силу умения свивать туман.

Бесшумно опустился на парящей колеснице Верховный страж. Он хотел знать, что увидел Уруих в тумане. …. (продолжение следует)

Серия сообщений "Зов Гу-Енна":
Часть 1 - Рождение

Он видел сон. Тьма окутала его и черная масса перед ним слилась с этой тьмой. Под ногами он не чуял земли, ступни проваливались в пустоту, в бесконечность. Безграничный ужас сжал сердце, пронизал тело. Холод сковал пальцы, вцепившиеся в склон. Он висел над обрывом. Ветер бил в лицо, боль хлестала по душе.
Он падал, он вот-вот должен был упасть. Он был на краю. Пальцы вырывали комья земли, скользили по мокрой жиже. Он полз наверх и снова скатывался вниз. И была боль, боль, боль….. бесконечно, каждую минуту.
Глаза почти ничего не видели, но там, наверху, было его спасение. А сил совсем не осталось, и он был совсем один.
Он тянул руки, молил о спасении. И когда совсем не осталось сил, чьи-то руки ухватили его за кисти, за одежду, потянули вверх. Он смотрел вверх, три лика склонились над ним. Три женских лика. Глаза их были полны сопереживания, сострадания и любви

Жил-был мотылек. И был он такой маленький, что уместился бы на только что распустившийся весенний лист.
У мотылька была большая тайна – он хотел мечтать, но не знал о чем. Часто, усевшись на стволе огромного дерева, мотылек мечтал о своей мечте. Летая в ночном небе, он с надеждой смотрел вниз, не покажется ли где-то его заветная мечта. Мотылек был уверен, что сразу узнает ее.
Однажды, прогуливаясь перед сном, мотылек низко летел над лесной полянкой, купаясь в ароматах трав и радуясь своему полету. И тут он услышал такое, что даже перекувырнулся в воздухе несколько раз.
Невиданной красоты звуки заполняли все пространство поляны. Они переливались, обретали форму, скользили по воздуху, долетая до самых звезд в ночном небе и падали на землю слезами дождя.
У мотылька захватило дух и показалось, что он падает вниз, сраженный звуками. Мотылек действительно упал на лист подорожника и уже оттуда слушал мелодию.
Гонимый любопытством, он подлетел ближе, примостившись на стволе березы на краю полянки. В ветвях соседнего дерева он увидел маленькую серую птичку. Глаза птички были закрыты, голова запрокинута вверх к звездам. Птица пела самозабвенно, не видя ничего вокруг. Она жила своей песней и жила для нее. Песня была ее мечтой. И по ночам, эта птица мечтала о самом несбыточном и оттого самом прекрасном в мире, наполняя лес волшебными звуками своей музыки.
Мотылек заслушался. Восторг разрывал его маленькое сердечко. Теперь он знал, что нашел свою мечту. Каждый вечер прилетал маленький мотылек под березу, чтобы услышать звуки мечты птицы. Он больше не летал с другими мотыльками и не играл с ними. Мотылек мечтал о своей найденной мечте вместе с птицей.
Другие мотыльки звали его за собой, весело кружились в воздухе и не слышали той мечты, что теперь согревала сердце маленького мотылька. Они смеялись над ним. «Что тебе может дать птица?» – спрашивали они. – «Она поет только для себя и никогда не заговорит с тобой. Ты не полетишь вместе с ней в небо, не будешь любоваться звездами. Птица никогда не узнает о твоем существовании, а если и узнает, то ты станешь всего лишь ее пищей, о которой можно забыть через минуту».
Другие мотыльки не понимали своего собрата. Их мечтой был огонь, что горел в доме лесника. Туда они стремились. Сидели на окнах, пытались попасть внутрь. Свет керосиновой лампы был таким притягательным и волшебным. И однажды кто-то оставил окно открытым, и мотыльки смогли осуществить свою мечту, последнюю мечту в своей жизни.
А маленький мотылек все так же прилетал по ночам на поляну и жил мечтой птицы, потому что она была точь-в-точь такой же, как его собственная мечта.

Жило-было море. День ото дня стремилось оно к берегам и жило своей глубокой подводной жизнью. Волны играли с ветром и напевали мелодии, что могли повторить лишь они.
Над морем летали чайки. Большая белая чайка первой увидела море и очень гордилась своей находкой. Бесконечно кружила она на ветру и кричала свою оду морю.
«О, море!! Ты прекрасно!! Ты моя жизнь, море! Ты лучшее, что есть на свете. Я твой друг навсегда!!»
По всей округе несла большая белая чайка весть о море.
На скале сидела серая маленькая чайка и смотрела, как красиво кружит ее сестра. Со скалы любовалась серая чайка морем, и море не замечало ее. Да и как можно заметить серую птицу на серой скале?
А море было так прекрасно. Солнце отражалось в его хрустальных водах, чей блеск мог ослепить любого.
Большая белая чайка нахваливала море.
«Ты так прекрасно, о, море!! Нет в мире равного тебе!!»
И серая чайка тоже поднялась в небо, и от всего своего маленького сердца прокричала о красоте вод.
Возмутилась белая чайка.
«Да как ты, серая, смеешь хвалить мое море?! Оно принадлежит лишь мне. Только я дарю морю свои крылья. А ты так сера, что недостойна видеть его и слушать музыку его волн!»
Огорчилась серая чайка и спряталась опять в скалы.
И разыгрался на море шторм, волны закрывали собою небо. А на рассвете, когда все утихло, белая чайка как обычно поднялась в небо. Чтобы восславить море и его красоту. Но посмотрев вниз очень удивилась.
Ее прекрасное море, с чистыми водами стало бурым. Грязные пятна водорослей затянули все вокруг. Море умирало и задыхалось, волны больше не в силах были петь свои песни.
Отвращение заполнило сердце большой белой чайки.
«Как я могла восхищаться этим убожеством? Какая серость! Это море больше никогда не станет моим прекрасным морем, тем, которого нет лучше во всем мире»
Посильнее взмахнула она крыльями и покинула море и эти края навсегда.
Серая чайка печально наблюдала со скалы. Сердце маленькой чайки было исполнено состраданием к морю. Ведь она помнила, каким оно было прежде, ведь она знала, что не может море умереть.
Поднялась серая чайка в небо, упала прямо на гладь моря, затянутую водорослями и стала помогать морю освободиться от тесных пут. Три дня, не зная отдыха, возвращалась она к берегу, выбрасывала бурые нити, душившие воды. А работы не убавлялось.
Почувствовало море, что не одно оно, зашевелилось, поднялось волнами и выбросило всю грязь на берег. И новое море предстало перед серой чайкой, что без сил лежала на скале. Чистое и прекрасное, лучше, чем прежде.
И радостно стало чайке, что вернулось ее море и, что вновь волны поют….

- Леонардо…..
Мальчик открыл глаза. Кто-то звал его. Но лес был безлюден, как и пять минут назад. Положив маленькие ладошки на выщербленную кору дуба, он вновь прижался щекой к стволу дерева. Он любил стоять вот так, слившись с деревом, словно став его частью, любил рассматривать крону дуба, когда запрокинешь голову, и зеленая крыша опускается на тебя, а сквозь ветви сияет солнце и небо прорывается ангельской синевой, остается в глазах.
- Леонардо….
Нет, кто-то точно был рядом! Мальчик осмотрелся. Некто наблюдал за ним.
Высокий монах стоял в двух шагах от дуба. Капюшон закрывал его лицо и мальчик с любопытством заглянул снизу, но увидел лишь тени.
- Вы кто?
- Я твой друг, — голос монаха был тих и текуч.
- Как этот дуб? Он тоже мой друг.
- Да. Как этот дуб, как небо, как река.
Голос незнакомца успокаивал и словно давал силы.
- А правда он красивый? — Мальчик погладил ствол дерева. – Я хотел бы нарисовать дуб, чтобы его красоту увидели все, чтобы сохранить ее.
- Нарисуй, — согласился монах. – У тебя должно получиться.
- Правда?
- Я никогда не лгу. Скажи, чтобы ты хотел получить в подарок?
Мальчик не задумался и секунды.
- Я хочу помогать красоте природы. Хочу показать ее всем!!!
- Хорошо, — было слышно, что монах улыбается. – У меня есть такой дар.
Руки монаха были теплыми и сильными. Маленькие ладони мальчика утонули в этих руках, и он ощутил, как тысячи шипов терновника царапают кончики пальцев, как кровь наполняется светом и жаждой чего-то неведомого. Боли не было. Просто вокруг стало светлее.
Монах приподнял капюшон и поцелуем коснулся лба ребенка со словами:
- Владей этим даром, Леонардо, и пусть мир станет прекраснее.
Мальчик засыпал под дубом, как под сенью шатра. Образы уходили. И только улыбка дарящего все еще хранилась в душе ребенка. Загадочная и светлая улыбка, что он успел увидеть, пока капюшон целиком не скрыл лицо незнакомца, который раздает дары детям……

Я опять прохожу знакомым коридором. Темное дерево, но не черное, нет оно совсем не черно, оно просто темное, насыщенно коричневое, создается ощущение тепла. Коридор темный и я естественно ничего не вижу, просто знаю, что стены обшиты деревом. Именно таким. Я знаю, что впереди прямоугольник очертил пространство двери. Я иду. Я иду к тому, кто был близок уже столько лет. Собственно говоря, я знаю его столько же сколько себя. Он всегда был там. В моем сознании. Недавно я решила, что эта комната и есть часть моего сознания или подсознания. Я не знаю. Но скорее всего так. Потому что не может же он постоянно сидеть в помещении. Это глупо. Это не по нему. Впрочем он не всегда там. Но об этом позже.
Я иду вперед. Мне надо сделать еще пару шагов. Недавно по глупости получилось так, что он стал далеким. Наверное он решил оставить меня на время, чтобы я поняла, что же он значит для меня в этой жизни. Я знаю. Только он важен. Нет, есть еще важные элементы в этой цепи, но он самый важный. ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ. БЫТЬ и делать работу для Бога. Я это всегда знала.
Несколько шагов и я открываю дверь. Он сидит за столом. Полутьма. Свет падает только на стол. Не знаю откуда, потому что ни следа лампы нет. Он сидит и как обычно водит пальцем по свитку. Я пришла. Я пришла. Ты слышишь, Я ПРИШЛА. К ТЕБЕ. ТОЛЬКО К ТЕБЕ. ТЫ ОДИН НУЖЕН МНЕ. Есть еще много, что мне нужно,но все это потом, следом, после. А вначале, первым, только ты.
Свиток сворачивается с шелестом в трубочку. Вот беда, с ними всегда так. Свитки всегда стремятся свернуться. Иногда тебя это раздражает. Но сейчас тебе все равно. Потому что ты ждал меня. Ты встаешь. Но не смотришь на меня. Ты садишься на подоконник. За окном темно. А всегда ведь был день или утро или вечер. Все равно что, только была картинка. ты показывал мне эти картинки и я понимала, что происходит или что произойдет. Ты сидишь на подоконнике.
- Я третья? — этот вопрос повис в воздухе.
- Да, — ты поймал вопрос ладонями.
- Мне трудно пока принять это.
- Попытайся. Это важно. Без тебя ничего не будет.
- Я пытаюсь. Но вокруг столько всего. К тому же второй…
- Ко всем придет осознание. К тому же вторая это ты. Он третий.
Я вижу как за окном появляется роскошная серебристо-ясная луна. Она освещает того, кто сидит на подоконнике, играет на его светлой коже и она как всегда словно сияет изнутри. Твой профиль совершенен. Как всегда возникает желание коснуться тебя ладонями. Подхожу ближе.
Ты поднимаешь руки и я могу положить свои ладони в твои. Сила стекает по пальцам, руки немного вибрируют — это очень приятно. Кроме того ты рядом. И этого достаточно для того, чтобы ничего не бояться. Еще есть твои глаза. Это особое, этому невозможно подобрать слова. Не буду… просто твои глаза смотрят в меня. Всегда.
Сердце наполняется покоем и любовью. Ко всем. К миру. К капле дождя. К солнцу, что начинает рассвет за окном. Так странно. Только что была луна, и так быстро солнце. Ты целуешь меня в лоб. Я счастлива. За окном все так же картина. Холм и третий на нем. Я уже говорила, что ты не всегда в этой комнате. Часто ты покидаешь ее. Чтобы работать. Иногда ты работаешь прямо тут. Время остановлено и ты что-то переставляешь. Потом опять запускаешь его.
- Прости меня, — мои слова должны были быть произнесены.
- Я прощаю. Ты же знаешь. Я всегда прощаю.
Мы смотрим на холм. Там третий. Все еще там. Но скоро он присоединиться к нам. Время не важно. Важно, что это будет. А я рада, что с тобой. С тем, кто так любит сидеть на подоконнике.

Несколько перебежек и Густав, вжавшись всем телом в пористую поверхность стены, заглянул в коридор, что пересекал узкий боковой проход. Ощутив, что руки, сжимавшие оружие дрожат, он пару раз глубоко вздохнул. Сердце глухо ухало где-то в висках. Страх липкой сетью захватил тело.
Быстро, всего секунд за десять, вспомнил Густав и неудачное приземление экспедиционного космолета, голую степь, которая обдала холодом его, единственного человека из команды, кто выжил в этом крушении, и полуразрушенный вход на базу. Потом он долго пытался найти тех, кто поддерживал базу в рабочем состоянии. Команду, которую их космолет должен был вывезти обратно на Землю.
В конце коридора мелькнула тень, и раздалось невнятное бормотание.
- Сколько же вас тут, — прошептал Густав, чувствуя, как капельки пота стекают между лопатками.
Стена за спиной приятно холодила. Белая, бугристо-пористая, она напоминала лед. Густав уже не помнил, сколько времени находится в этих коридорах, и теперь ему стало казаться, что бесконечная ледяная пещера никогда не выпустит его, Густава Каллаха — капитана экспедиционного отряда разведчиков, из своих цепких и глубоких недр. Ни души не осталось в отсеках станции. Команда словно канула в неизвестность.
Густав выглянул еще раз. На дальней стене в конце коридора была нарисована стрелка. Изображение почти стерлось от времени, но давало надежду. Еще раз убедившись, что заряда в бластере хватит на пару тройку врагов, Густав быстро добежал до стрелки и нырнул в какой-то простенок. Белые призраки, которых так много водилось в коридорах, проплыли мимо Густава. Они скрылись за поворотом, не заметив капитана.
- Выбраться, только бы выбраться, — сам себе говорил Густав. — Эти сволочи не смогут схватить меня. Я умнее их. Я ловок.
Уговорив себя, он побежал дальше по стрелке. Прямо перед поворотом в следующий коридор возникла белая фигура. Мгновенно среагировав, Густав выбросил правую руку вперед и луч бластера рассек призрака. Капитан успел заметить блеск маленькой стальной стрелы с ядом в руках призрака, прежде чем тот исчез в пространстве.
Торжествуя, Густав коротко засмеялся.
- Вот так! И это будет с каждым, кто встанет у меня на пути!
Он не заметил, как белым облаком завис над ним со спины второй призрак, как стальным блеском в его руках мелькнула стрела. Густав только почувствовал легкий укол в предплечье. Затем тело стало неметь.
- Гады! — почти беззлобно прошептал капитан, оседая на идеально белый пол. — Поймали.
Бластер выпал из рук. Изумленно Густав наблюдал, как оружие, что верно служило ему столько времени, распадается, оставляя за собой лишь пустоту. Белые фигуры подняли Густава и понесли. Сквозь ватную дремоту капитан успел услышать только несколько фраз.
- Вот еще один бедняга. Отнесем его во второй корпус. Пусть им занимается доктор Шведов.
Доктор Шведов отложил новенькую заполненную карточку больного Густава Каллаха и включил телевизор. Диктор с бархатистыми глазами газели и слишком правильным лицом безучастного манекена читала новости. Шведов опытным взглядом опознал в ней андроида.
- Популярная компьютерная игра «Лабиринт» находит все новые жертвы, — сообщила девушка-андроид. — Еще несколько пострадавших поступило в известную психиатрическую клинику. Больные находятся в тяжелом состоянии. Их…
Шведову стало неинтересно, и он отключил звук. Доктор подошел к окну. На улице несколько санитаров вынимали носилки из машины скорой помощи. Маленький щуплый пациент бился в носилках, пытаясь вырваться, но магнитные ремни держали крепко.
Несколько секунд на размышление и доктор, напевая популярную песенку и улыбаясь своим мыслям, сел за стол. Одно движение и скрытый экран компьютера мгновенно смоделировал над столом ледяную пустыню. В очередной раз, совершив по привычной траектории свое падение, экспедиционный космолет упал рядом с разбитым куполом базы.
Шведову показалось, что холодный ветер коснулся лица. Стены кабинета медленно истаяли. Пористый лед пробивался сквозь дерево обшивки. Лед приятно холодил спину. Рука сжимала бластер. Капитан экспедиционного отряда Шведов проверил заряд. Должно было хватить на долгое время. Неясная тень мелькнула в конце белого коридора. Надо было бежать….

Мы наблюдатели и заключенные,
Мы и шуты и короли.
В общую цепь безраздельно включенные,
Вечные пленники этой земли.

Тени и странники — суть одиночества,
Звездных скоплений плывут корабли,
Чтоб воплотиться однажды в пророчество,
В плен притяжения стремятся они.

Мы умирали под разными звездами,
Тая, горя или просто уснув.
А просыпались уже заключенными
В тесные коконы проданных снов.

\2012\

У чужого ада края нет,
Тропы скрыты, видно только стены
В лабиринте твой потерян след,
Только наши связи неизменны.
Как казалось, все ушло как дым,
Как казалось, ничего не стало,
Но не смог ты стать совсем чужим,
Средь других тебя всегда искала.
И теперь опять горя в аду,
На огне твоей неслышной боли,
От тебя к тебе я вновь иду,
Вспоминая старые пароли.

\2012\

Мы тайно обменялись именами,
Скрещением рук и светом юных звезд,
Что пролегли дорогой рядом с нами,
Неотличимо от ушедших грез.

Все вспомнилось и в океане кодов
Ловили волны, нити бытия.
И отклики не заданных вопросов,
Считали мы внутри самих себя.

Нас выносило океаном смыслов
На берег неопознанных миров.
Все оттого, что сердце не остыло
Из жизни в жизнь любило вновь и вновь

\2007\