Когда огромное алое солнце поднималось над городком, на утес Ансельма приходил юноша с ясными глазами. Неторопливо он доставал скрипку из футляра, разворачивал ткань, что скрывала инструмент от вездесущего песка и, посмотрев на восход, закрывал глаза.
Каждую последующую секунду Лоренцо проживал в звуках, вылетавших из-под его смычка. Он жил в мелодии, уносясь из городка, затерянного в песчаном предгорье, умирая и возрождаясь в каждой ноте.
Как сладко звучал голос его скрипки. Как горько он звучал. И не было во всей округе человека, кого бы не затронула скрипка Лоренцо. Повинуясь умелым, волшебным пальцам юноши, скрипка сплетала звуки в невиданные гармонии. И люди шептались: «Должно быть, сами ангелы играют руками Лоренцо».
Он играл, забыв о себе. Он жил только когда играл. Это наполняло юношу невиданным счастьем. И люди слушали скрипку Лоренцо, что играл с восхода до заката солнца на утесе безумного Ансельма. Они приходили туда, чтобы услышать волшебное пение пальцев музыканта.
Люди плакали и смеялись. И были счастливы. Их души расцветали вместе с мелодией скрипки и наполнялись любовью.
Однажды, Лоренцо как всегда играл на своем обычном месте и к вечеру заметил человека, терпеливо ожидавшего неподалеку, пока солнце не зайдет за утес.
Человек восхитился чудесным мастерством юноши и предложил играть в его таверне. Лоренцо согласился. Ведь скрипка была его жизнью, а где играть было не так уж важно. Его будут слышать люди и это было самое главное.
С этого дня скрипка зазвучала в таверне на центральной площади. Лоренцо стал получать деньги за свой труд, что не могло не радовать бедного музыканта. Те, кто привык слушать его на утесе, иногда приходили сюда, но все реже и реже. А постоянные посетители таверны не замечали одинокую фигуру со скрипкой или хотели слушать те песни, что так часто сами распевали за кружкой ячменного напитка.
Лоренцо играл, то что его просили. Ведь он любил свою скрипку и желал подарить магию звуков и гармонию людям. Его прежние слушатели совсем перестали приходить в таверну. А Лоренцо не заметил этого. Как не заметил, что тяжела стала для него скрипка, что сам он все смотрит и смотрит в глаза людей, словно ищет чего-то и не находит. От чего его скрипка становится еще тяжелее, а струны нечисты.
И приходит минута, когда скрипка Лоренцо больше не повинуется своему хозяину. Он проводит смычком по струнам, но те лишь скрипят в ответ, а смычок выпадает из рук. Юноша падает на колени. Чужая скрипка лежит перед ним. Часть его стала чужой. И он плачет, понимая, что потерял. Пустота. Скрипка Лоренцо мертва.
Несколько часов сидит он перед своей скрипкой. Решив, что музыкант сошел сума, хозяин таверны выгоняет его на улицу, где начинается рассвет. И огненное солнце поднимается в небо. Пока солнце низко, его лучи накрывают дома алой полосой света. Широкая полоса, похожая на дорогу, дорогу, которая обрывается на утесе Ансельма.
Лоренцо смотрит туда, где кончается свет и где край утеса разделяет дорогу и пустоту. Медленно, он идет по алой дороге, скрипка раскачивается в беспомощной руке. Он идет туда, где самый край и сердце его разрывается от боли, потому что жить без скрипки, жить без гармонии он не может. Лоренцо идет вперед и видит, что возле края утеса безумного Ансельма сидят люди. Те, кто всегда приходили слушать его игру. Кто ничего не просил, а только слушал и понимал, кто жил вместе с его скрипкой.
Он видит их приветливые лица, полные любви. Той любви, которой когда-то сам научил их. И его руки сами поднимают скрипку.
Лоренцо остановился и повернулся к восходящему солнцу. Смычок коснулся струн.
«Словно ангелы играют его руками», — сказал кто-то.
И все молча согласились. И глаза их наполнились светом…

Каждый вечер Серхио проходил по песчаной дороге через городок, чтобы ровно на закате солнца оказаться на утесе Ансельма. Он садился на большой камень, доставал холст и когда нижний край розово-желтого диска касался горизонта, Серхио начинал писать. Серхио был художником.
Руки юноши летали над холстом, словно краски ложились сами. К наступлению темноты обычно картина была готова. Все краски закатного неба оставались на холсте, оживали и радовали душу. Никто на свете не мог так искусно изобразить закат.
У Серхио было много картин, но ни одна не походила на предыдущую.
Люди с окраин хвалили Серхио, но никто не покупал картин. Поэтому художник был беден.
Однажды в городе Серхио встретил своего знакомого, тот увидев талант друга, сказал, что художник может хорошо заработать и даже стать модным. Только надо перестать рисовать закаты, которые сейчас никому не интересны.
Серхио решил попробовать. Ему сделали заказ на портрет и заплатили много денег. Так и стал художник изображать то, что закажут, а сам думал «Вот скоплю денег и вернусь на утес Ансельма и напишу закат какого еще не было».
Шло время и Серхио действительно разбогател. Он был мастером и его талант охотно покупали заказчики. У художника появился дорогой дом, отменные холсты, краски, привезенные из-за моря купцами. Теперь он мог вернуться к закатам.
И как-то вечером Серхио действительно вышел с холстом и красками, направился к утесу Ансельма. Как когда-то он расположился на камне и не отрываясь смотрел на линию горизонта. Солнце краем зацепилось за землю, небо окрашенное всеми оттенками красного и золотого манило к себе.
Серхио взял кисти и провел несколько линий, потом рука его дрогнула. Он снова посмотрел на небо и нанес на холст пару мазков. Руки его опустились.
Серхио не мог вспомнить КАК рисовать такие закаты. Сердце мучительно сжималось, а руки не хотели слушаться его.
Солнце почти зашло за горизонт. На черном камне сидел Серхио. Холст упал, песок засыпал его. И Серхио понял, что больше никогда не сможет написать ни одного заката…..

На окраине городка. В доме с окнами, выходившими на утес безумного Ансельма, жил гончар Герерро. Совсем один был Герерро в этом мире. Ничего не было у него, только гончарный круг и кусочек глины. Лишь за работой забывал Герерро о своей бедности, одиночестве и страхах.
Великолепным мастером был юноша. Его посуда хорошо продавалась, но так как была проста и безыскусна, как и большинство жителей городка, то цена ей была не высока. Не для продажи, для себя создавал Герерро самое прекрасное, что когда-либо выходило из-под рук человека. Дорогого стоили такие работы, только мало кто из бедняков, что жили так же скудно, как гончар, могли позволить себе купить их. Да и не к чему были такие вещи нищим угольщикам, поденным рабочим и прачкам. Так думал Герерро.
За работой мечтал он о времени, когда сможет трудиться только для создания тех вещей, что радуют его глаз. Так как простые плошки и горшки для простых людей, не смыслящих ничего в искусстве, стали привычны для его рук, обыденны и неинтересны. Но Герерро должен был работать, продавать созданное быстро и просто, чтобы прожить.
Каждый день проходил в труде. Каждый день был наполнен мечтами и обыденностью. И никак не удавалось Герерро достичь того, что так хотелось. Да и для кого? С каждым днем чувствовал гончар, как холодеет его сердце, как ожесточается. Он не мог больше видеть простую утварь и людей, что покупали ее. Все на свете стало казаться препятствием между ним и его мечтой. Только все труднее было создать то, что радует душу, только все меньше веры было в то, что есть на свете люди, что захотят это увидеть.
Однажды Герерро просто не смог прикоснутся к гончарному кругу. И виделось ему, что создает он что-то, но не было глины в его пальцах. Нечего стало продавать ему. Нечего стало и есть ему. Лежа в мазанке, страдал Герерро от холода, что сковал сердце и душу.
Торговец зерном, что проходил мимо, увидав раскрытую дверь, вошел в дом к гончару. Сердце его наполнилось сочувствия к трудолюбивому парню, но не знал он как помочь. Растеряно смотрел торговец на пустые стены. Только в одном месте увидел он чудесные работы, что сотворил Герерро для своей души. Восхитился торговец, заворожено смотрел на изящные чаши и вазы.
- Твои работы так хороши!! Почему раньше ты не показывал людям, на что способна твоя душа?!
Приподнялся Герерро на постели, чувствуя, как больно бьется сердце о грудь. Не хватало воздуха.
- У меня нет таких денег, чтобы по достоинству оценить твой труд, мастер, — продолжал торговец. – Но я везу зерно на продажу. Возьми же столько, сколько пожелаешь, только отдай мне что-нибудь из того, что есть у тебя.
- Много мне не надо, — сказал гончар. – Бери, что нравится тебе, а мне дай мешок зерна.
На том и порешили. Уехал торговец и не успел Герерро намолоть муки на лепешки, как новые гости пожаловали в его дом.
Люди шли весь день. Руки их не были пусты, сердца их были благодарны и полны восхищения и радости при виде искусства молодого гончара.
На закате солнца Герерро сел на пороге своего дома. Дома полного даров и людской радости. Он чувствовал, как сердце его освобождается от страха и холода. Он долго смотрел, как солнце садится за утес безумного Ансельма. Ночь обещала быть теплой, нежной и счастливой.

Один человек имел сад, который приносил ему каждый год хороший урожай. Спелые, сочные плоды славились на всю округу своим вкусом и красотой. Сын этого человека, когда возрос в годах, то стал помогать отцу в работе по саду, в сборе урожая. Он был очень быстр и нетерпелив, что впрочем свойственно молодости. В первый же год помощи отцу, мальчику так не терпелось помочь ему в работе, что едва плоды стали созревать он начал собирать их в корзины и продавать. Люди покупали плоды, но испробовав их, тут же возвращали весь товар обратно. Плоды, что собрал мальчик были зелены.
Со слезами вернулся мальчик домой. Он спросил отца в чем его ошибка. Отец ответил, что не время отвечать на его вопрос. Каждый день подходил мальчик к отцу и каждый раз получал один ответ. «Не время». Спустя некоторое время, отец взял мальчика за руку и повел в сад. Он сорвал с одного дерева зеленый плод и протянул сыну. «Попробуй» … мальчик испробовал плод и сказал, что тот слишком кислый. Тогда они пошли к другому дереву и мальчик получил другой плод. Испробовал и его. «Этот плод вкусен и сочен», — сказал мальчик. «Понял теперь в чем твоя ошибка?» — спросил его отец. «Да, отец», — радостно ответил ребенок. — «Каждому плоду свое время». Отец только улыбнулся.
… Если умный человек не срывает раньше времени плоды с дерева, так как они зелены и невкусны, то почему же торопит он время событий в своей жизни. Каждый поступок, каждое дело должно вызреть. И беда человека в том, что видя спелость плодов природы, он не видит насколько созрели плоды дел его и пришла ли пора свершиться пути его….

Как познать непознаваемое? Как понять, не имеющее объяснений? Легче забыть себя. Легче говорить прописными истинами. Но как осознать, если нет слов? Только сердцем….Я знаю, что значит подчинить жизнь свою единой в многоликости цели. Что значит дышать одной мечтой, которую не избыть и не пережить. Я так давно знала все это, что не могу удивляться приходу ожидаемого. Я так давно верила, что моя вера стала моей жизнью. Но как могла я думать, что найду мечту не там, где искала? Разве могло быть сравнение? Любая аналогия была ничтожна и бессмысленна, как слезы безумца, живущего во мраке. Разве мог кто-то показать Путь? Мог ли существовать еще кто-то, положивший жизнь свою на алтарь одной цели. Соединить несоединимое, открыть и рассеять по свету. Только один – это должен был быть только один. Так шептали мне ангелы во сне, а еще раньше в утробе матери сказали истину и обрекли на огонь знания. Но цель одного невозможна без цели другого, и тогда один стал запертой дверью, а другой ключом. А достижение цели станет только одним шагом для другого, только шагом к предназначенному. Но как осознать, что воля человека может быть настолько безгранична, что человек может подчинить самого себя, отдать себя на следование одному Пути? И когда я сравнила несравнимое, когда соединила два духа в один, тогда только на йоту приблизилась к разгадке. Я поняла, нет, сердцем открыла, как можно творить жизнь из пустоты, из ничего, из абсолюта… Стоит только заполнить тишину узором звуков, которые больше, чем мелодия, больше чем музыка. И тогда возможно все. Можно сделать время объемным и многогранным, остановить его или пустить быстрее. Можно сделать законы физики бессмысленными. И тогда голос не будет просто звуковой волной, а станет почти осязаемым, станет просто добротой или улыбкой, сочувствием или поддержкой. Голос заполнит сердце до краев, обретет объем. А звук станет квантом света… и тогда я пойму, что он действительно рядом, а тот другой действительно придет ко мне…

Не жалей о прошлом. Все прошло и стало пеплом, все прошло и стало частью твоего опыта. Впереди будут новые ошибки и новые победы. Да, можно было сделать иначе, но это была бы другая жизнь. Все равно мы творим историю, мы лепим ее из песка вечности, что так и норовит утечь сквозь пальцы. Мы вершим нечто, что можно назвать реальностью. Хотя бы для нас, хотя бы теперь. Завтра? Оно всегда здесь, как и вчера. И мы идем по тонкой леске времени, прорываемся через пласты, утекаем по веткам. Это лишь жизнь здесь. Сейчас. Там. Потом. Это жизнь.

Пророки не отрекаются от своих слов, потому что не имеют силы это сделать…

«… пророчество понимается,как вторжение божественного в историю, как видимое глазами немногих.Характеризуется высоким уровнем символического мышления. Одна из форм нравственной диагностики, проявляется через угрозы, предупреждения, знаки, сны, знамения и видения. Выражается через обличения, песни, стихи, плачи, поступки. Истинное пророчество характеризует верность голосу. Истинного пророка — верность знамению, непримиримость и неподкупность. Заканчиваются с прекращением Божественного попечения….» (Энциклопедия Знаков и Символов)

Люди не знакомые с временем считают, что очень легко поменять поток, исходя из своего желания. Но к сожалению или счастью это не так. Если бы каждое отклонение от потока ощущалось человеком, как болезненное состояние не покоя и боли, то ошибок было бы намного меньше. Ключевые точки изменить нельзя. Нельзя — невозможно, нельзя — не допустимо. Если видеть, что приносит каждый поступок… если чувствовать эти точки… все получалось бы иначе. Сверка с точками помогает узнать верны ли твои поступки.

…не думай, что ты безумен, ибо для одного из миров твое безумие окажется истиной…не бойся говорить, что думаешь, кто-то да услышит, не бойся, что тебя не пойму — всегда найдется тот, кто мыслит так же…

..»Физика и философия времени» довольно странная книга — за умозрительными конструкциями стоят простые мысли, четкие и не допускающие второго толкования… но все равно для умеющих читать между строк, для тех кто видит и понимает…зерно внутри посеяно….

Седьмой уровень допуска — «Эта птица дятел»
Шестой уровень допуска — «Эта птица дятел. Он умеет летать и живет на деревьях»
Пятый уровень допуска — «Эта птица дятел. Он умеет летать и живет на деревьях. Питается насекомыми. Долбит дерево»
Четвертый уровень допуска — «Эта птица дятел. Он умеет летать и живет на деревьях. Питается насекомыми. Долбит дерево. Но всегда стоит хорошенько подумать… »
Третий уровень допуска — «Эта птица дятел, потому что ее принято считать таковым»
Второй уровень допуска — «Эта птица дятел, но не все так просто»
Первый уровень допуска — «Эта птица дятел, но на самом деле это не дятел и даже не птица»

Сфера с рассыпанными звездами накрывает мир. Сложные рисунки разбрызганы по темному холсту.
«Братья разлили молоко» — губы шепчут слова древней сказки.
Сквозь сотканный из тумана хеиин все немного размыто.
Древнее имя поднимается из глубины духа, бьется в памяти, вьется нитью, которая обрывается на самом краю воспоминания. Внутри все помнит и знает. Дух помнит ощущения от звучания имени. Помнит звук поднимающийся из самой глубины, объемный, сильный. Плавные переходы и короткие обрывы.
Так надо вспомнить его.

Когда миллиарды точек проносятся сквозь сознание, когда Тьма материальна и ее можно пройти насквозь, обдуваемым ледяным ветром Вечности. Когда наступает время иных реальностей, иного неба и иной земли. Когда…
…Иду навстречу двум световым точкам, создающим нежно-сиреневое сочетание невозможности. Ощущаю, как ветер колышет невесомый хеин вокруг головы. Вспоминаю ночь огней. Желтовато-белый полумрак Храма расступается. Тот кого знаю стоит возле сферы. Его лицо текуче как песок моей земли. Теперь оно постоянно ускользает от внимания, но я помню каким оно должно быть. Только глаза, только энергия его заполняет Храм. Теплая, убаюкивающая страхи, возрождающая огонь. Его невесомые как крылья бабочки руки проходят сквозь сферу, достают бело-голубые огни. Мои ладони рождают такой же огонь. Мы помним нашу Силу. Мы верим в нее. Здесь я постепенно познавала ее в Храме и в стене тумана за ним, под близкими звездами, густо намазанными на цветные лоскуты неба. Световые потоки поднимают нас вверх, вокруг сферы. Обруч пульсирует. Мы хранимы и храним.