ИЗ ВОДЕННИКОВА (которым, согласно тесту, является друг мой Koloson):

Первое — и последнее —
стихотворение с автоэпиграфом,
от которого бы я с удовольствием отказался
(но не могу)


Вот такие
пришли — продувные — дни,
вот такой — синячок — подкожный,
так что ты не стесняйся,
давай, рискни.
Это раньше со мною —
нельзя, ни–ни.
А теперь со мной — можно, можно.

Средь мародёров, трусов и стыда,
среди осин, уже пропахших местью, —
я буду жить (и проживу) всегда —
образчиком позора и бесчестья,
защитником свободы и добра.

Но — в мельтешенье лиц, имён и зим,
но — в сём дрожанье — из листвы и света:
что будем делать —
с одиночеством моим?
что — с одиночеством своим — я — буду делать?

Всё обостряется — в период катастроф,
и вот теперь — средь клеветы и трусов:
будь, будь готов — да я всегда готов —
к твоим, о Господи, ударам и укусам.

Но — в трепыханье света и ещё
каких–то листьев —
быстрых, жёлтых, белых —
мне холодно (как никогда ещё),
и с этим — ничего — нельзя поделать.


Так — постепенно —
выкарабкиваясь — из–под завалов —
упорно, угрюмо — я повторяю:
Искусство принадлежит народу.
Жизнь священна.
Стихи должны помогать людям жить.
Катарсис — неизбежен.
Нас так учили.
А я всегда был — первым учеником.

Вся моя пресловутая искренность —
от нежелания подыскивать
тему для разговора.
Раньше — в подобных случаях —
я сразу ложился в постель.
Теперь — говорю правду.
Хорошо это, плохо, —
не мне судить.

Но людям — НРАВИТСЯ.

Я не кормил — с руки — литературу,
её бесстыжих и стыдливых птиц.
Я расписал себя — как партитуру
желёз, ушибов, запахов, ресниц.

Как куст — в луче прожектора кромешном —
осенний, — я изрядно видел тут,
откуда — шапками — растут стихотворенья,
(а многие — вглубь шапками растут).

Я разыграл себя — как карту, как спектакль
зерна в кармане, — и — что выше сил! —
(нет, не моих! — моих на много хватит) —
я раскроил себя — как ткань, как шёлк, как штапель
(однажды даже череп раскроил).

Я раскроил, а ты меня заштопал,
так просто — наизнанку, напоказ, —
чтоб легче — было — жить,
чтоб жизнь была — по росту,
на вырост — значит, вровень, в самый раз!

Я превратил себя —
в паршивую канистру,
в бикфордов шнур, в бандитский Петербург.
Я заказал себя — как столик, как убийство, —
но как–то — слишком громко, чересчур.

Я — чересчур, а ты меня — поправишь:
как позвонок жемчужный — обновишь,
где было слишком много — там убавишь,
где было слишком мало — там прибавишь.
Но главное — отпустишь и оставишь
(меня, меня! — отпустишь и оставишь),

не выхватишь, —
не станешь! — не простишь...


Ожидание первого снега

Но — мне! — не нравится,
так поступать с тобой:
о, как ужасна жизнь мужского пола —
ты всё ещё, — а я уже живой,
ты всё как девочка, — а я уже тяжёлый
(неповторимый, ласковый, тупой,
бессмысленный, ореховый, сосновый),
самоуверенный, как завуч средней школы, —
нет, выпускник — лесной воскресной — школы,
её закончивший — с медалью золотой.

Любая женщина — как свежая могила:
из снов, из родственников,
сладкого, детей...
Прости её. Она тебя любила.
А ты кормил — здоровых лебедей.

Но детским призракам (я это точно знаю) —
не достучаться им —
до умного — меня...
А ты — их слышишь — тёплая, тупая,
непоправимая — как клумба, полынья.

Стихотворение — простое, как объятье —
гогочет, но не может говорить.
Но у мужчин — зато —
есть вечное занятье:
жён, как детей, — из мрака — выводить.

И каждый год — крикливым, птичьим торгом
я занимаюсь в их — живой — груди:
ту женщину,
наевшуюся тортом,
от мук, пожалуйста, — избавь и огради!

Все стихтворения —
как руки, как объятья.
(...от пуха, перьев их — прикрой меня — двумя!)
Да, у мужчин — другие есть занятья,
но нет других — стихотворений — у меня.

...Ты мне протягиваешь — руку наудачу,
а я тебе — дырявых лебедей.
Прости меня.
Я не пишу, я плачу —
над бедной–бедной — девочкой — моей...