С о к р а т . До полудня ещё далеко, а вы уже здесь, друзья! Кого вы привели ко мне сегодня, милые фиванцы?
С и м м и й . Надеюсь, ты не прогонишь нас, Сократ! Привратник открыл тюремные ворота раньше времени, и мы рады, что сумеем побыть с тобой дольше обычного. Но если ты занят…
С о к р а т . Я как раз закончил.
К е б е т . Меня уже несколько человек спрашивали о твоих стихах.
С о к р а т . Им придётся потерпеть. Думаю, ждать осталось недолго: со дня на день должен вернуться корабль с Делоса, как только это случится, меня убьют.
С и м м и й . Ты говоришь так, будто это — самое обычное дело.
С о к р а т . Это и есть обычное дело — для философа. Но — не для жены философа. С тех пор как афиняне осудили меня, я прекрасно провожу время — в кандалах, за сочинением эпиграмм, и самым тяжким испытанием стало ежедневное появление Ксантиппы — с её воплями и приступами любви. Прошу вас, друзья, если она явится сегодня, не пускайте её ко мне!

К е б е т . Боюсь, твоя просьба невыполнима, Сократ…
С и м м и й . Это было бы несправедливо — отказать женщине в проявлении законного чувства.
С о к р а т . Предатели! Что сказал бы на это Филолай?
С и м м и й . Сократ, ты вздыхаешь?
К е б е т . Ты жалуешься?
С о к р а т . Глядя на вас, я начинаю сомневаться в практической пользе философии.
С и м м и й . Сократ не в духе. Кажется, нам следует уйти.
С о к р а т . Вы не открыли мне кто этот юноша, который прячется за вашими спинами. Я умру от любопытства, не дождавшись законного наказания, и мои тюремщики будут весьма раздосадованы.
С и м м и й . Это Федонд, наш земляк. Он так же, как и мы, посещает Филолая, но не слишком искушён в философии, зато известен в Фивах как музыкант. Он пришёл с кифарой.
С о к р а т . Федонд, я искренне рад. Не знаю позволят ли нам здесь музицировать, но, в любом случае, благодарю тебе уже за то, что ты решил навестить преступника.
Ф е д о н д . Я не думаю, что Муза нуждается в разрешении тюремщиков, и если тебе будет угодно, охотно поиграю сегодня.
С о к р а т . Мне бы очень этого хотелось. Но прежде чем ты достанешь свою кифару, Федонд, я хотел бы узнать почему твои друзья полагают тебя неискушённым в философии?
Ф е д о н д . Да ведь это — истинная правда, Сократ. Я прихожу к Филолаю слушать. У него хороший голос.
С о к р а т . Выходит, что тебе довольно музыки, и нет нужды пользоваться речью, чтобы излить себя?
Ф е д о н д . Верно. Я не люблю говорить.
С о к р а т . Всё же, я хотел бы, чтобы ты поговорил со мной. Надеюсь, ты не откажешь человеку, который должен вскорости умереть?
Ф е д о н д . О чём ты хочешь говорить?
С о к р а т . Расскажи мне о музыке.
Ф е д о н д . Я лучше поиграю.
С о к р а т . Поверь, милый Федонд, я прошу тебя говорить не для того, чтобы устроить состязание. В течении жизни мне часто являлся один и тот же сон, правда, видел я не всегда одно и то же, но слова слышал одинаковые: «Сократ, твори и трудись на поприще Муз». В прежнее время я считал это призывом и советом делать то, что я и делал, ибо высочайшее из искусств — это философия, а ею-то я и занимался. Но теперь, после суда, когда празднество в честь бога отсрочило мой конец, я решил, что, может быть, сновидение приказывало мне заниматься обычным искусством, и надо не противиться его голосу, но подчиниться. И вот, приступив к поэзии, я понял, что поэт должен творить мифы, а не рассуждения. Но ведь помимо поэзии есть и музыка, и танец, и прочие искусства. Мне жаль, что всё это осталось для меня непознанным. Я бы хотел понять что чувствует музыкант, когда играет, в чём его тайна, но, боюсь, у меня не осталось времени узнать это из собственного опыта, поэтому и спрашиваю тебя.
Ф е д о н д . Я всегда полагал, что говорить о музыке — пустое.
С о к р а т . Выходит, музыка достаточно умна, чтобы говорить самой. Представь, что музыка желает сказать то же, что и всегда, но на этот раз — пользуясь человеческими словами и эпитетами, пользуясь твоим собственным языком. Пусть речь твоя перестанет думать о себе и сравнивать себя с речью философов. Нас не интересует насколько искусно ты говоришь, но лишь то, что ты можешь сказать. Если же ты заблудишься по дороге, обратись мысленно к своей Музе, и она подскажет нужные слова.
Ф е д о н д . Я готов попробовать, Сократ, если это доставит тебе удовольствие.
С о к р а т . Тогда давай начнём с самого главного. Верно ли, что музыка имеет божественную природу и дана нам, смертным, для утешения и очищения?
Ф е д о н д . Я так не думаю.
С о к р а т . Начало многообещающее. Давай попробуем разобраться с чем именно ты не согласен.
Ф е д о н д . Давай. Что такое по-твоему божественное и что — смертное?
С о к р а т . Мне кажется, что божественное создано для власти и руководительства, а смертное — для подчинения и рабства.
Ф е д о н д . Филолай согласился бы с тобой.
С и м м и й . Филолай в Фивах. Говори за себя, Федонд.
Ф е д о н д . Я не уверен, что божественное и смертное разнятся между собой, и этому как раз научила меня музыка.
К е б е т . Зевс свидетель, Федонд, я никогда не слышал от тебя ничего подобного!
С о к р а т . Это потому, что тебе не приходило в голову, что музыкант может говорить членораздельно. Боюсь, я тоже долгое время так думал, но теперь вижу, что заблуждался… И всё же, Федонд, как божественное и смертное могут не разниться между собой? Не хочешь ли ты сказать, что не видишь разницы между людьми и богами?
Ф е д о н д . Разница эта слишком очевидна, слишком зрима, чтобы быть истиной. Тебе кажется, что тело относится к смертной части существа, а душа к божественной, не правда ли, Сократ?
С о к р а т . Верно. Душа подобна бессмертному, умопостигаемому, единообразному, постоянному и неизменному, а тело — смертному, многообразному, тленному, непостоянному и постигаемому не умом.
Ф е д о н д . Давай тогда разберёмся: в каком смысле, каким образом тело постигается «не умом», как ты только что сказал. И для того, чтобы понять это, обратимся к музыке.
С о к р а т . С удовольствием.
Ф е д о н д . Верно ли, что когда музыка привлекает наше внимание, то первым на её звуки реагирует тело? Замечал ли ты, Сократ, что порой думаешь о чём-то своём, но в то же время отбиваешь ритм рукой или притоптываешь ногой в присутствии играющих музыкантов?
С о к р а т . Замечал, и не раз.
Ф е д о н д . Что же заставляет тело совершать все эти странные движения, если душа, которая по твоим словам создана для руководства, занята совсем другим?
С о к р а т . Я думаю, что душа заставляет тело двигаться таким образом, отзываясь на звуки музыки.
Ф е д о н д . Выходит, что душа это делает, сама о том не зная? Где же тогда её божественное начало, способное объять всё сущее?
С о к р а т . Пока человек жив, душа крепко связана в теле и прилеплена к нему, она вынуждена рассматривать и постигать всё сущее не сама по себе, но через тело, словно бы через решётки тюрьмы, и погрязает в глубочайшем невежестве. Поэтому она не способна постичь самое себя, Федонд.
Ф е д о н д . По-твоему тело — тюрьма для души, и лишь смерть отпускает душу на волю?
С о к р а т . В этом моя надежда — надежда философа, и человека, который собирается умереть.
Ф е д о н д . Я бы не хотел лишать тебя надежды, Сократ.
С о к р а т . Ты говоришь так, будто наверное знаешь, что я не прав.
Ф е д о н д . Я знаю лишь то, что говорит мне музыка.
С о к р а т . Продолжай, прошу тебя. Я вижу, что напрасно не познакомился с тобой раньше.
Ф е д о н д . Музыка подсказывает мне, что тело и душа — едины.
С о к р а т . Означает ли это, что душа телесна?
Ф е д о н д . Это означает, что тело — не просто груз или тюрьма души, но необходимая составная её часть: как палец музыканта, который может показаться кому-то отдельным органом, на деле всецело зависит от существования кисти и вряд ли дотянулся бы до струны, не будь у меня локтя или плеча…
С и м м и й . …или головы. Всё это тебе сообщила музыка?
Ф е д о н д . Также она сообщила мне, что тот, кто заботится о душе, пренебрегая телом — теряет, а не приобретает. Я слышал от Филолая (думаю, ты с ним согласился бы, Сократ), что истинный философ гонит от себя желания тела, крепится и ни за что не уступает телу, не боясь разорения и бедности, горя и нужды.
С о к р а т . Прекрасно сказано, Федонд.
Ф е д о н д . И ты, конечно, принимаешь тело за обузу, думая что душа должна жить, лелея собственные свои, отдельные от телесных, стремления, а после смерти — отойти к тому, что ей сродни, и навсегда избавиться от человеческих бедствий.
С о к р а т . Верно. Я сам не сказал бы лучше.
Ф е д о н д . Какой же смысл в том, чтобы жить человеческой жизнью, заточая душу в телесные оковы? Если тело причиняет душе такой урон, не проще ли было бы ей вовсе не рождаться в человеческом облике, а обитать там, где ей лучше всего, не посягая на смертное и тленное?
С о к р а т . Хороший вопрос, клянусь Зевсом. Но я не стану отвечать на него, поскольку вижу, что ты сам готов ответить.
Ф е д о н д . Боюсь, Сократ, я разочарую тебя, ибо сейчас поведу себя вовсе не так, как полагается философу. Оправдание мне только одно: я не навязывался к тебе в собеседники, и не моя вина, что я принимаю вещи по-иному, не так, как привычно тебе.
С о к р а т . Говори же, Федонд!
Ф е д о н д . О том, что я сейчас скажу, мне поведала моя музыка, и никакие рассуждения и доказательства, даже если бы они и были у меня, не сумели бы убедить меня лучше. Послушай, Сократ: душа воплощается в теле затем, чтобы одухотворить его. Тело — вовсе не обуза души, но её научение. Нам нужно быть с телом заодно, нужно сделать его верным инструментом души — так, чтобы когда придёт пора расставаться с ним, мы оставляли бы его без сожаления — но не потому, что оно нам противно, а потому, что оно преобразилось, и вместе с тем — окончило свои земные труды. Но вот то, что не подчиняется осмыслению и пониманию, и поэтому, кажется, не может стать предметом рассуждения: я вижу, что тело и душа — едины и единосущны. Выходит, вопреки всякому человеческому разумению: там, где мы видим два, и говорим о двух различных вещах — нужно видеть одно. Более того, то, что нам кажется сделанным из разного вещества — тело и душа, суть — одно. И, умирая, отпуская душу на волю, мы отпускаем вместе с ней наше тело — запечатлённое в душе раз и навсегда, вместе с другими, прежними её телами. Но всего этого я не могу ни объяснить, ни, тем более, доказать.
С о к р а т . Ты поступил очень умно, лишив меня возможности отвечать тебе как философ: ведь по-другому я говорить не умею. Но — ты прав, я сам навязался тебе в собеседники, поэтому готов принять твои слова без всякого разумного обоснования и объяснения — как нечто такое, что пришло тебе на ум сразу, в готовом виде. Ты говоришь, что это сообщила тебе музыка. Я верю, что ты — человек убеждённый, и этого мне довольно. И всё же я задам кое-какие вопросы, чтобы лучше понять тебя, и надеюсь, что ты не откажешь мне в ответе.
Ф е д о н д . Спрашивай.
С о к р а т . Как по-твоему, разделяя представления и вкусы тела, душа ведь неизбежно перенимает его правила и привычки?
Ф е д о н д . Мне кажется, что это всегда происходит поначалу: вспомни как в детстве мы были жестоки и вели себя безрассудно, полностью подчиняясь потребностям тела. Но с течением времени жизнь приводит нас к тому, что душа проникает в тело, пропитывая его своей сущностью — подобно тому как корень дерева проникает в землю, и не душа перенимает повадки тела, а тело — становится духовным и во всём подобным душе. Музыка и танец как раз и относятся к искусствам, способным приблизить нас к этому.
С о к р а т . Но если душа изначально выше грубого тела, чему она может научиться, действуя с ним заодно?
Ф е д о н д . Мы изготавливаем музыкальные инструменты из дерева, мёртвого и косного, но, действуя телесно и душевно, приводим инструмент в такое состояние, что он способен звучать и научить нас музыке. Так же и душа, овладевая телесной наукой, учится искусству пребывания в мире, но если душа полагает тело негодным и дурным, то это сродни тому, как если бы музыкант полагал бы свой инструмент убогим только потому, что ему не хватило любви и терпения учиться музыке.
С о к р а т . Несмотря на то, что слова твои звучат странно, и особенно в той части, где ты говоришь о единосущии души и тела, в главном мы с тобой, кажется, согласны: о нас пекутся и заботятся боги и потому мы, люди — часть божественного достояния. Твои слова вселяют надежду: ведь если душа не успела научиться обращению с телом в этой жизни, она непременно сделает это в следующей. Теперь, если тебя не утомили эти разговоры, я бы хотел послушать как ты играешь.
С и м м и й . Привратник говорит, что корабль с Делоса прибыл.
С о к р а т . Стало быть, завтра меня отравят. И, конечно, здесь соберутся все, кто любит меня и знает. Так что поговорить ещё будет время. Сегодня же я хотел бы слушать музыку, и не говорить больше ни слова.