Итак, воскресенье. ШахмАтово. Именно так – ШахмАтово. Потому что сначала был Шехмат или Ахмат, а уже потом появилась усадьба. И вовсе никакие не шахматы.
Я очень давно хотела туда попасть. Наконец случилось. Мы едем к Блоку.
Я люблю музеи-усадьбы. Гораздо больше, чем просто музеи. Черт его знает, почему?
Хотя нет, я знаю. Просто музеи – это такие большие нежилые помещения, экспонат-картина-образец-табличка. Они красивые, они поразительные, они богатые, но нежилые. В них нет тепла, уюта, они не согреты дыханием людей, у них нет домашних воспоминаний.
А музеи-усадьбы – совсем другое дело.
Они помнят все и всех, они свидетели разных событий в больших семьях – событий из обычной жизни, когда ничего особенного не происходит, просто, например, большой кучей съезжаются родственники и соседи, с детьми, слугами, вещами, припасами, запруживают дом беготней, смехом, неразберихой, платьями, топотом, визгом, играми, шарадами, утренним кофе в саду, прогулками по липовой или тополевой аллее, в которую можно шагнуть прямо из бальной залы, распахнув огромные от потолка до пола окна, а потом семейный обед на 17 персон, неспешный, знойный, и беседы под наливочку, а вечером чай или бал! Бал! Зажженные люстры в 20 свечей, ноты ворохом на пианино, флирт, танцы до упаду, веера, шелест платьев, а воздухе запахи ирисов, а за окном ночь, звезды, и можно эту ночь и эти звезды впустить в комнату, громко крикнув : «Тихо!», и все вдруг замрут, обернутся, а окно уже раскрыто, и ворвался ночной влажный листвяной воздух, зашуршал, донес всплеск воды в озере, обволок прохладой и выманил на песчаные дорожки, повел к озеру. И все сбежали-ссыпались по узкой тропинке к волнующейся воде, а один задержался и громко, на весь лес :
Все говорит о беспредельном,
Все хочет нам помочь,
Как этот мир, лететь бесцельно
В сияющую ночь!
И эхо подхватило и разнесло в лес, в луг, в речку «в сия-я-ю-ю-щую но-о-очь!»
А потом еще изразцовые печи, помнящие прикосновения детских ладошек, и вареное варенье со сладкой вкусной пенкой, а вечерние карты, а чтения вслух поучительных книжек, а папин выговор, а маменькино бисерное рукоделие, а… Да мало ли еще событий помнят старые усадьбы, повидавшие не одно поколение разных семей! И каждое, КАЖДОЕ, событие оставило свой, пусть маленький, но памятный след в воздухе дома, в стенах, в каждом дереве вокруг. Стоит только чуть-чуть прикрыть глаза и вообразить, и все оживает, все снова обретает вкус, цвет, запах, голос. Старые усадьбы дышат, берут тебя в плотный плен не твоих воспоминаний, словно прокручивают старую пленку, а магия эта такова, что ты, ты сам в костюме Гамлета выходишь из-за огромного куста сирени, который служит декорацией в домашнем театре, в освещенный круг и вдруг – как вспышка молнии! – видишь прекрасную нимфу с диковинными русалочьими белыми остролистыми цветами во вьющихся волосах и сердцем понимаешь – Офелия!..
И даже если усадьбу сжечь, как произошло с Шахматовом в окаянные революционные дни, все равно волшебство остается.
Знаете, как говорят про церкви, - это храм намоленный. Я раньше не очень понимала, как это. А теперь понимаю – когда вложено много души и жизни, место оживает.
Усадьбу отстроили заново, по рисункам и дневникам, с любовью и верой. Она светлая, теплая и спокойная. Там на ум приходит редкое слово – благодать. И все-все, что я себе десятки раз воображала, там совпало с действительностью. Я не разочарована, я бесконечно очарована серебристыми тополями, ростками ирисов, прозрачной синью декоративных узких вставок в нижней части окон, покоем, бабочками, зеленым зеркалом чистого озера, а зеленое оно потому, что отражаются ели, и стихами, стихами, которые родились здесь.
А потом была еще полуразрушенная домовая церковь, где я под нос вполголоса пробубнила маме «Девушка пела в церковном хоре…»
А потом домой, бережно неся в себе это очарование и волшебство…
Очень люблю я музеи-усадьбы.
Tine, 
