Неизвестные злоумышленники украли бронзовую цепь, ограждавшую памятник Пушкину.

Мне памятник воздвиг ваятель Опекушин. Власть ни при чем была - народ задумал так. Народный тот порыв был столь единодушен, что слали кто алтын, кто гривну, кто  пятак. Упала пелена с меня при общем вздохе - и с этих самых пор, зимою и весной, я памятник себе и памятник эпохе. Сначала я смотрел на монастырь Страстной; потом его снесли (не я тому виною), потом перенесли и статую мою - и шесть десятков лет я простоял спиною к российсому кино, как и сейчас стою...

Стою не как герой, трибун или глашатай - как воплощенные достоинство и честь. Сперва мой постамент украсили цитатой неправильной, потом - набили так, как есть... Сперва влюбленные - Андрюши, Саши, Маши - встречались близ меня веселою толпой; повадилось ходить движенье "Наши" - гламурный контингент, но несколько тупой. Сбирали подписи под грохот барабанов, кричали лозунги и пели в унисон. Потом еще хотел почтить меня Касьянов - но еле убежал, охраною спасен. Давно уже Москва живет и процветает, идет на митинги, свиданья и в кино - на фоне Пушкина. И птичка вылетает. (Я б этих голубей перестрелял давно.)

Ко мне приходит всяк - сие не просто фраза: и просвещенный финн, и дикий сын степей, и гастарбайтеры с Днепра или Кавказа... Мне нечего терять опричь моих цепей. То солнце надо мной, то звезд горох моченый. Без жалобы приняв великую судьбу, стою среди Москвы, как некий кот ученый, и цепи вкруг меня, как типа на дубу. Но как-то поутру сквозь смутную тревогу я площадь оглядел, как проглядел бы СМИ, - и вижу: цепи нет. Украли цепь, ей-богу! Ведь бронзовая, блин, - они и унесли.

Не то чтоб поворот такой невыносим был - мне даже нравится, что майская Москва сегодня, как всегда, во мне увидит символ свободы от оков, но также воровства. Ты выразилась тут, о лучшая из Родин, с похвальной полнотой. Я посмеялся всласть. Нет у меня цепей - и, значит, я  свободен! Но вольность на Руси - предлог, чтоб все раскрасть. Нам нравится вести на кухне разговоры, но нам и невдомек, разэтакая мать, что цепи русские всегда сбивают воры - не чтоб освободить, а чтобы медь продать. Их, верно, сволокут на пункты вторцветмета, удачно избежав погони и облав, - и счастье, что меня, российского поэта, еще не унесли в распил и переплав.

Такое может быть. Ведь дай им только волю - и просвещенное российское ворье плащ с телом разлучит, а тело - с головою и будет до утра орать : "Мое, мое!" Так пилят всякого, кто здесь вошел в аннналы. "Отдай, он наш, он наш!" - "Захлопнись, он не твой!" Меня не первый век все делят либералы с патриотически настроенной братвой. От этой нечисти житья уже не стало. И часто снится мне, что через пару лет увидите вы столб пустого пьедестала. А тело унесут делить на вторцветмет.

Противны мне равно и выскочки, и бонзы. Элита мерзостна, а нищета тупа... Отрадно лишь одно: покуда я из бронзы, ко мне не зарастет  народная тропа!

P.S.: Мы с Пушкиным очень смеялись.