Прощай, душа – тебя убили,
распяли на дворе весны,
за стон прощения купили.
Прощай... Не требуй новизны.

Колотится слезливо эхо.
Ночь крохи пыли подает.
Мне цены вечности – помеха:
теперь карманы лихо рвет.

Ты слизываешь пепел, злишься
за пресловутую любовь.
Тебе прощение – не слишком.
А вот она – уже не вновь.

Прощай, душа... Какая малость –
не сожалеть, жалеть себя.
Ветра былую мою жалость
в листах вчерашних теребят.

Пуста романтика – нелепы
воспоминания о ней.
Я ослеплен.
Нет.
Нет.
Мы слепы
в кипящем масле лучших дней.

Наполеонова забава
на подиуме общей лжи.
Классически чужая слава:
ты – умирала, я – был жив.

Я – ста сорока четырех тысяче первый!
Я тоже как вы,
но я – нервный.
Я тоже попался наверно
на плачущий голос за дверью.

Не верю. Не верь мне: я холост,
но пуля застряла в стволе.
Я – ста сорока четырех тысячный голос.
Но – вне.

Мой друг уплывал с кораблями.
Я –
Инквизитор,
он – Лот.
Ему не дано пониманье.
Но слишком иконы свело.

А я обернулся: мне жалко
себя и игру в спортлото.
Я – недоучившийся Сталкер,
не Лот
и, тогда уж, никто.

Опять не сработала мудрость:
заклинило вечный курок.
Я – эксперимент. Только утром,
с похмелья: я недоигрок.

Бывать в состоянье последних.
Докуривать пьяным бычок.
И складывать в женин передник
свою необиблию впрок…

Слова, (тире и точки), запятые –
в двоичную и все – в дневник снести;
и мысли, килобитами спитые,
сложить на перекресточках сети;
и кратно двум общение с сестрою:
души с душою – нищих горемык;
и мы – Соами Сад Камней; и трое
на разных – треугольником – прямых.

Ты – близок мне. Ты – где-то здесь, за клеткой
костей, за мышцей, за сплетеньем, за…
Но – как, ответь, мне взять к тебе пролетку
и – «за шесть гривен»…
Что недосказать?!
Неодинаковы – не значит неедины,
стихийно неожиданна любовь;
когда нам «Млечный Путь подует в спины»,
ты сердце для пожара приготовь…

Прейдут слова, (тире и точки), мысли;
и осень освежит дождем лицо.
Я формулой твоею был исчислен,
всё кутаясь в худое пальтецо.
Ты выражен моею был задачей.
Мы вовсе перепутались в одно.
И нотой стали, только не звучащей.
И рифмой, не записанной в блокнот.

– И в вены дыхания Ваши влились –
и мне не теперь задохнуться…

– Когда разбиваются птицы, молись,
чтоб им в мире том не преткнуться.

– И в жилы касания Ваши вжились –
и чувствую теплое в снеге…

– Когда разбиваются птицы, молись,
о доме им или ночлеге.

– И в памяти завтра и ныне сплелись –
и знаю, что окна открою…

– Когда разбиваются птицы, молись,
и будет нас с Ним уже трое…

Аркадию и Борису Стругацким

...И к черту их, упрямых Вечеровских...
Вселенная заплачет за окном.
Мне б душу исполосовали розги,
проситель розни разрознил бы дом...
Разбито о булыжники традиций
былое горе от игры ума.
Мне каждая тропа людской юстицией –
травой –
когда-нибудь запрещена.
Растоптанный
не униженьем –
славой!
Как костью в горле –
сумасшедший стыд,
и стадом атомы лихой забавы
кидают в омут –
или в рай?–
где ты...
Природа! ты, наверно, свихнулась?!
Зачем же под ладонь попался я?..
За столько лет весеннего разгула
я вдруг остановился у огня...
Неудивительны мне отреченья
Петров,
Маляновых,
моих друзей;
и что тогда имело бы значенье,
успей я первым распрощаться с Ней?
Не знаю...
Нынче ничего не знаю.
Как пагубна порой для нас тоска!..
И волком на непониманье лаем,
и птицей руки тянем к облакам...
А я уже так близко был к паденью:
на целый йот приблизился к земле.
И...
никого вокруг...
и ни знаменья:
Кто я? Зачем?
Незапертый в угле.

В пыльные складки морщин снега
вдавил сигарету.
Иду.
Я – поэт XXI-го века –
в бреду.
Собакой стать что ли?..
Но
даже так
я волей-неволей
останусь в вистах,
а пулей и в гору
другие – по телу,
раскрасившись в хаки мерил.
И будешь укором
ты, зав отделом,
архангел Гавриил.
Доверить взатяжку
кому-то в сортире
виденье Суда.
Последнего льда
коричневую рубашку
скроить из обиженных в тире…

Зима. Запах детства и смерти.
Неродившихся нас у рожденного мы.
И у каждой околицы черты да черти
выживают оставшееся до весны.
Выжигающе плачет свеча. Подоконник.
И, скрипя половицами света внутри,
я вхожу в эту ночь, как святоша, с иконы –
в первозданное “я”. Но ты это сотри.
И забудь за двоих, угостив чашкой чая,
положив в изголовье и сонник и вздох.
Мы живем, словно Боги, ни в чем не скучая.
Только что-то тоскуется мне между строк.
В твоем чреве разгадана осень вчерашняя
из запутанных листьев и желтых листов.
Мне не страшно забыться: забытым быть страшно
или выбить из ста те же тусклые сто.
И теперь мне тепло – тяжелы мои веки.
Как Раскольников болен собою извне.
Я измерен от альфы до первой омеги.
Я окончен и начат с зимой наравне.
И теперь: повторяться, домыслить неглавное,
переписывать в память неправду чернил,
умирать, словно снег: также тихо и плавно,
если детство и смерть все же не очернил.

Прости за всех, в ком я живу,
что никогда не повстречались…

Дай отдышаться существу
и наложить на день по шву,
надеть вериги опечалясь.

Прости, что не были знакомы,
не пьем взахлеб бордовый цвет,
не будем в будничность влекомы
из накрахмаленной истомы:
нигде нас не было и нет…

Прости, что я тебя люблю,
что снится образ твой ночами,
что доверяю февралю
в вечернем горестном хмелю
с тобой безвстречные прощанья…

Прости, что ты меня не вспомнишь,
глядя на осень на скамье,
что я тебе не буду в помощь,
что не забудем эту полночь
и не забудемся в семье…

Прости циничную молву:
я перед ней за нас ручаюсь –
за то, что мы – не наяву…

Прости за всех, в ком я живу,
что никогда не повстречались…

Жизнь поперечная:
Перехотелась вся, перестрадалась –
И поперек горла всталась усталость…
Ты спросишь: “Что вечное?”
Я не отвечу.
Или скажу: “Одиночество – вечное…”
и замолчу,
на чуть-чуть
прикинувшись дымом,
в раструбах легких
остынув…

Жизнь поперечная.
Будет назавтра опять
к другу ласкаться, как блядь –
первая встречная.
Меньше бы
слез и эмоций,
да рвутся сквозь глотку –
вопросы, вопросы…
Надо бы водкой.
Надо бы водкой…

Улицы спят, блеклые снегом,
и увлекают меня на вокзал.
Я собирал небо из Лего,
и никто
ничего
не сказал.

То ли вовнутрь все промолчали,
то ли совсем опустили глаза.
Я шел к себе в самом начале,
да никто
ничего
не сказал.

Что ж вы, друзья! верные исстари?
Велено. Буднично. Бог приказал?
Вам-то видней: сверху да издали,
но никто
ничего
не сказал.

Так и пошел. Дальше и далее.
Поезд и вечности: чей-то вокзал.
Я утопаю в венчанной талии –
ведь никто
ничего
не сказал!

Ну и денек!
Ну, мы с парнями с путяги с самого утра отмечали Максов День Рожденья. Ну, так, паяешь, сидим на задних, как обычно, партах и – наливай, наливай под столом. Стаканчик за стаканчиком – бутыльца как не бывало. Ну, на большой думали-думали да и решили: забить на все это к такой-то матери. Пошли, значит.
Ну, как водится, встретили ребят Максовых: он недалеко от путяги живет. Взяли еще одну. Уговорили. Ну, тут Максов брат – Серега – грит: «Ну что, мальки, – а ему под тридцать, по-моему, – у меня знакомый тут шишечек может подогнать, как?» Ну, мы – че как?! Усигда. Тока бабло греби.
Плохо помню. Девятиэтажка старая. В общем, денек тот еще. Подъезд. Мы, в итоге, на крышу забрались. Полетать.
Был уже вечер, когда я отошел. Рядом – Серега, Куцый и Синяк. Холодно. Не май месяц.
Ну, мы – друг на друга – а холодно в натуре – че делать? Ну, собрались. Пошли.
Зубы, паяешь, ну как на железной дороге. Бабляса – ноль.
Ну. Эта… в общем, идем.
Вдруг Куцый на меня так – зырк. Глянь, типа. Смотрю: парняка стоит – пьянющий вусмерть, сигареты покупает, а бабок из портфеля вынимает – ну не соврать – от такая пачка. Ну, ты понял, в общем. Решили мы его… Серега так – ч! Палец к усам. Разошлись.
Ну, ты видел, как у него глаза загорелись? Помнишь, как он грил: что легко взять, надо брать.
Ну, ждали мы, ждали. Пошел этот лопух… А мы за ним.
– Ну че? – Синяк грит.
– Че?.. Ща до подъезда дойдет своего, ты, – Серега на меня указал, – сигарку спросишь, а мы – сзади, пока он ее своими клешнями будет эта...
Замазано.
Темно, бляха-муха. Холодно. Идем. Еще до подъезда не дошли, Серега мне – ну: кивнул.
Я ему, лоху этому:
– Сигареты не будет?
Он мне – не, ну ты слышал?! – «нет».
Ну, эти на него и завалились. Отпинали, конечно, мощно. Я потом – ты тока Сереге ни-ни – возвращался к нему. Еле поднялся. С две рожи синяк.
– До дому, – говорю, – дойдешь?
А он мне:
– Портфель пуст. Зачем?.. Зачем?
Ну, я его до лифта дособачил, так он мне всю дорогу «зачем» бубнил. Пьяный в нулину.
Почему пуст? И бабки и документы… Хрен его, в общем, знает…

– Ты где был?
Она включил свет, и он сразу ощутил поток испуга.
– Что случилось??? Что произошло???
– Неприятность эту мы переживем… – пошутил он (еще в лифте обдумывал эту фразу) и с трудом полуулыбнулся.
– Я вызываю милицию.
– Да брось ты, – он кое-как стянул куртку. – Вот, капюшон нашел, – сказал он и протянул ей оторванный капюшон.
– Давай же помогу.
Она доволокла его до дивана. Раздела.
– Давай промою.
– Не надо. Оставь меня. Я пошел спать.
Он был просто пьян и вполне осознавал это. Завтра. Завтра. Завтра…
Не было ни боли, ни переживания по поводу утраты зарплаты, хотя они и так жили втроем только на нее. Было непонимание: как же так? как же так-то??? как?!
Потом приходила милиция: вызвала-таки. Он их мягко послал, сославшись на то, что хочет спать, и ушел в спальню. Там его не достали.
На следующий день выяснилось, что у него проломан череп. К врачу не пошел. Просто сидел целый день перед окном и думал. Иногда курил на балконе.
Откуда столько жестокости?.. Что это породило?.. Где корень?.. Зачем?.. Деньги?.. И все?..
Вопросы ли стучались в виске или что, он не знал. После трех ночей он понял, что пока ему не дано это понять. Уже шаг, усмехнулся он, уже шаг…

Петля.
И я.
Должна быть плеть.
На наших кухнях – так, обычно.
Приятно в город посмотреть.
И выругаться неприлично.
Еще приятней – слыша плач,–
Агата, помни: я десятый,–
разрезать плоть на зимний плащ
и оценить ее предвзято.
Вы перепутали со мной
Бездомного: тот был бедняга,
а я – открытое окно
в февральскую ночную мякоть.
Я до безумия один.
До боли в желваках – другая
зовет меня “мой господин”,
за безответность не ругая.
Артерии – в абрис узла.
И нервы сплетены в веревку.
Петля.
И я.
И в плеть – чресла.
И мир, примеренный в обновку.

А осень отмечена хрупкостью.
И нерукотворна печаль.
И пахнет пьянящею русскостью.
И капает в руку свеча.

И хочется “и”, а не “может быть”.
Давайте забудем “хотя”.
И листьям распаленным кожу сбыть,
с шершавым прибоем шкодя.

Теперь нам мудрее и осенней
и скучно с залистанных книг.
И мысли колотят: нас бросили.
Так будем же, будем детьми!

Наивное небо овчиною
заглянет тоскливо в окно.
Я жизнь отбывал беспричинною
ошибкой в короткое “но”.

Ничуть не заботясь о совести,
меняем озон на сердца.
Мы вышли из пушкинской повести.
Мы невременны до конца.

Мы – лишни! точены упругостью,
потомки всемирных сучат.
Но осень отмечена хрупкостью…
но нерукотворна печать…

Капало.
По чуток в ладонь…
«Да пошли вы все!»
Он выбежал с кухни, натянул куртку и – был таков. Дошлепал по лужам до палатки. Взял… «Что бы взять… Не разбираюсь в этом порохе… Главное, чтобы не мокрый…» Взял «Яву»: эти курил один его знакомый. Решил уйти на «этаж». «Этаж» – это тринадцатый этаж шестнадцатиэтажной высотки сбоку от центра проспекта.
Никого. Хорошо. Он дрожал. И глупо улыбался. Да потому что ситуация была глупа. Сопляк. Просто пятнадцатилетний сопляк. Разнюнился. Тьфу!..
Да. В самом деле – тьфу. В смысле – тьфу ты ну ты: чем зажигать-то??? Блю!..
В лифт. Бррр… Первый этаж.
– М-м-м… Угостите, пожалуйста, огоньком, – тюфяк какой-то с прозрачной физиономией. А может, у него – тоже что?.. – Спасибо, – задержал руку, посмотрел в глаза: нет; тюфяк.
Вдох. В рот. Выдох. Еще раз:
– Спасибо.
Лестничная клетка. Этаж, этаж, этаж… Вот. Тринадцатый. По краске узнал. Теперь – не терять огонь. Не тюфяк – Прометей. Улыбнулся.
Эх. Ну – поехали. Гагарин.
Вдох. В полную грудь. Кашель. Еще. Оттолкнуло к стене. Еще. Бросило на пол. Е… Нет. Харе.
До перекладины…
Хорошо, что нет прохожих: дождь. Зачем поел-то?.. Кабы знал…
Так. Стоп. Руки. Сигарета горит. О’кей. В смысле – угу.
Давай-ка еще одну… Та – положим, что первая. И эта…
Закурил. Первую – в предплечье. Боли нет…
Я тушил сигарету о тело.
Разжигал свою мертвую плоть.
Неумело, несмело
Карабкался дождь.
Не успел он.
Глупости. Только в пятнадцать можно написать и сделать такие глупости…

Это время пришлое
– прошлое –
обнажило лишнее
– ложное.
И стою я гол как сокол
на пути у разных Никол.

– Объясни мне…
– Что?
– Ну хоть что-нибудь.
Нешто и сказать нечего мне в путь?
нешто мы из розных миров?
нешто не найдешь просто слов?

Отболела тихонько душенька.
Отстудила нервоньки стуженька.
На ветру и смерть не жена.
На миру и жизнь не красна.

Мне вот так сказать бы да выпалить
сгоряча.
Согреться да выпить бы.
Только не найдешь просто слов
объяснить, что зло – это зло.

И хожу несказанный
– сломанный.
Как из дна, из этой трехкомнатной
наблюдаю небо из птиц
да блядую с вечностью лиц.



Я, пойми, не связанный
– вкованный
в миллиметры этой трехкомнатной.
Нынче каждому свой свойский грех.
И петелек хватит на всех.

Поплачь, моя мама. Сегодня
дозволено плакать обоим нам
из вскрытых зимой преисподней
капелью, подобно обоймам.

Ты тоже устала, наверное,
под небом гнетущим и дальше:
разлитом в желтеющем вермуте,
раскрошенным в чьей-нибудь фальши.

Ты тоже и злилась и каялась,
излилась кому-то ненужному,
а позже жалела и скалилась;
ты вновь возвращаешься к мужнему.

Ты тоже просила за всякого,
а добрым к тебе улыбалась и
в ладонь за себя тихо плакала,
не смея просить даже малости.

Я ждал тебя вечность у окон
и думал, что жду всех других, а
когда было как-то и боком,
молился твоим милым ликом.

И, знаешь, порою сомнений мне
становится жальче и жальче:
и кажется до исступления –
я снова твой маленький мальчик…

Поплачь, моя мама. Сегодня
дозволено плакать обоим нам
из вскрытых зимой преисподней
капелью, подобно обоймам.

- Бог. Бог… Ну што ты заладил-то… А может, Его вовсе-то и нету?..
- Может, и нету…
- Ты што ж, помирать, што ль, собрался?..
- Может, и собрался…
- Ну, это… Ты это, Парфен, брось. Ща. Мне тут старуха самогончику сготовила. Попробуешь… В шкапчике… -- Дед достал из старого шкафа банку. – И грибочки… Сам собирал. Неде-елю как…
Они уселись на скамьи. Разложили стол.
- Ты это… -- сказал Богдан, поднимая стопку. – Не это… Давай, в общем…
Выпили. Самогон был густ, коричнев почти, и пах карамелью. Парфен по старой привычке окунулся в рукав у сгиба предплечья и ухнул.
- Ты чего… это… стряслось-то?..
- Церков белая.
- Так што ж, што белая?..
- Бог, значит…
- Ну и што ж? Што – што белая??
- Блестит. Душу греет…
- Ну… Давай… Пока бабка не пришла…
Дали. Закусили. Грибочки – мягкие, нежные.
- Как то – Бог, значить?.. Не пойму. Бабки там молются. Поп чего-то бубнит… Давеча, как с тобой, самогону с ним дули…
- Тоже человек…
- Так он ж должон показывать и рассказывать, как жить, а он чего?
- Чего он? Он человек. Ты, вот, в поле работаешь, он в церквы.
Помолчали.
- Мода это у вас нынче пошла… - буркнул Богдан.
- Да я и не знал никогда. Сейчас только вот, тридни, подумал…
- Чего подумал?
- Про Бога-то…
- Может, закурим? Бабка-то еще не скоро…
Парфен достал пачку «Беломора».
- Ты где это?
- Да… Сын привез…
- А-а-а…
Закурили.
- Вот, думаю… – Тяжело было начинать Парфену. Видно, что тяжело. – Смысл… думаю… какой?
- Какой? – не понял Богдан.
- В жизни-то?..
- Хм… -- Налил еще по стопке. Выпили. Ветер приоткрыл створки окна. Стало мерзло: осень, но они молчали.
- В жизни… Дети… -- Богдан зажевал мундштук. – Дети…
- Что – дети? Дети, он, выросли давно. И у них, чай, тоже дети. И у тех детей – дети. И… -- Парфен посмотрел на иконы и стих.
- Вот тебе и смысл… -- резонно заметил Богдан: что тут, мол, непонятного?
- Так то ж – смысл? То – дети…
- Радують они тебя – вот и смысл, -- продолжил Богдан.
- То – радость… Да и горе, скажи не так… -- поморщился. – А то – смысл…
Богдан подергал ухо и положил подбородок на ту руку. Снял. Поморгал.
- Или еще вот думаю, -- снова начал Парфен, вздохнув, -- осень…
- Чего – осень? – Богдан вытянул губы трубочкой, досасывая табак, и прищуриваясь наполнил стопки. Тяпнули. Без закуски.
- Все время осень… И листья… И небо… – Парфен все силился чего-то сказать – и не мог. Но очень хотел, – и ты…
- А я-т чего?
- Чего у тя в голове? Мозга… – он уже не боялся быть смешным, просто говорил, как есть. – С извильнями… А откуда?
- Знамо дело, – уже вовсе весело брякнул Богдан. – Мамка народила. Откуда ж еще-то?.. – он перегнулся через стол и тихонько так, – Ты, дед, совсем с ума, что ль, тронулся?..
- Может, и тронулся… – Парфен задумался. Кое-как выгреб беломорину. Закурил. Богдан тоже. – Да только… – снова начал он, – думы-то, те – откуда?..
- Ну-у… эт я, брат, уже не знаю…
- То-то. Бог…
Дверь скрипнула. Они переглянулись и – на дверь.
- Ветер, – спустя время прохрипел Богдан. Откашлялся. – Ветер.
Задумались.
Парфен вдруг заплакал. Немного – одной слезинкой.
- Ты чего???
- Ты прости меня…
- За што ж?
- Так. Сам не знаю…
- Ну, ты, дед, точно совсем умом лишился…
- Может, и так… -- Парфен шмыгнул носом, отерся рукавом. – Наливай…

…

- А Васька-то тогда пристрелился случай! Санькин пацан-то! Башка – та аж по всей бане!.. Тож, што ль, Бог?..
- Так…
- За што Он его так? А?
- Не знаю, Богдан. Значит, смысл был.
- Так в чем же смысл-то? Такой?
- Не знаю, Богдан. Был… Бог… Бог…
- Бог… Бог… Вот заладил-то… А может, Его вовсе и нету.

На следующий день Парфен умер. Богдан три дня после похорон не пил: все плакал у церкви на коленях. Понимал.

- Дело было так. Нам сказали (был там один провокатор, …б его мать, знаешь, из тех, что выслужиться хотели: сам не знал, что мы поддадимся…), ну вот, сказали нам, что на Арбате собираются эти… скинхэды… Дали приказ: обследовать, затесаться, так сказать, в толпу и под видом сочувствующих элементов выяснить, кто у них там кто: главных, в общем. Ну, мы, понятно, бравые бойцы ---… дело было вечером… собрались в закоулке. Пришло нас мало: были выходные. И те - самые ответственные: старшина один (от такой мужик, он, знаешь, по жизни – с мозгами, опытный, ответственный), еще один парень (тоже из наших) и другой (такой, знаешь, вертлявый).
Ну, мы, как водится, собрались пораньше. Раздавили одну и ждем… Полчаса, час… Все на часы уже поглядывают, топчутся. Нет никого. Тот, вертлявый (бабник жуткий), глянь, тяпнул с нами еще и с бабой (откуда она взялась?) грит: ну, я пошел (а мы тогда уже догадались, что деза: нае…ли, суки). Пошел – значит, пошел.
Стоим мы – что делать? Руки-то, понимаешь, чешутся: молодо-зелено. Пошли чурок искать (ну и, заодно, беленькой купить).
Идем. Глядим. Стоит. Щупленький такой, лет пятидесяти. Пиво открывает. На прилавке у магазина. Ну, мы переглянулись, говорим. Что, мол, его трогать? Не по-нашему. Старик, мол. А были близко – он-то нас услышал… Оглянулись: только бутылка неоткрытая стоит, а сам – деру.
- Кстати, давай за пивом зайдем: это сейчас кончится.
Когда они вышли, город уже обволокли сумерки.
- Ну вот. Слушай. О чем я?
- Смылся старичок…
- А… Ну, мы, ясный хрен, зашли в магазин, взяли, что причиталось. Идем.
Старшина – весельчак был. Шутки всякие гнал. Уже темно вовсе: ночь. Почти до станции метро дошли, где завод, ---, ну ты знаешь…
- Где работали тогда еще вместе?..
- Ага…
- Незабываемые времена…
- Глядь, навстречу нам три чурбана. Ну, мы уже так развеселели. Идем. И тут-то они Славку задели. Ну, он, не будь дураком, с разворота ка-ак даст. Лежит. Я самого мелкого за шкирку – хвать и в землю. А третий пулей в метро. Старшина за ним. «Не убёгнешь, мол!» Ага. Где там. Все в мгновение ока… Вижу: старшина – от с такими глазищами – из метро: «Уходи-и-и-и…» А за ним – человек двадцать чурбанов, кто с дубиной, кто с арматуриной какой… Прикинь, толпа такая… Я оглянулся, приказ есть приказ. Смотрю, молодчик тот, которого я долбанул, пытается подняться. Я ему: лежать. Лег. А сам – рванул на фиг, только пятки засверкали. Бегу. Ничего не помню. Крики только за мной: ара-ара-ара-ара, хач-хач-хач…
Молодцы ребята, за своих-то. Вдруг – бац!.. Не помню. Первый раз так. Бегу – ну ничего почти не вижу, думал: все, хана настала, - он улыбнулся.
- Что случилось-то?
- Ну слушай… Добёг я, в общем, не знаю как, до завода. Благо, что недалеко было. Смотрю – Славка. Где старшИна, - спрашиваю. Он рот раскрыл. Тут и старшина: ты гдей-то так? Чего? – говорю. Он зеркало достает, а у меня там шрамина – в полголовы. И кровь морду всю заливает.
- Догнали, что ль?..
- Ну-у… Упал, видимо… Ну, в общем, забинтовал он меня кое-как. Теперь главное, чтоб Михалыч ничего не узнал, иначе – разнесет; он ж сказал: шо б без происшествий…

а может, ну его к чертям:
и путь со звездочкой вдали,
и недосказанность Дали,
и что так не любил Хайам?
все просто? надо жить слегка.
слегка любить - чтоб не болело
слегка, валяя дурака,
про вечность мыслить между делом.

и плакать тихо, пополам
с утра раскраивая душу,
деля на "нужно" и "ненужно",
а первое - на «дам»-«не дам»
все просто: сводит дождь с ума
"нарзаном" расползясь по жилам.
ах, если б были мы двужильны,
подобно кисти Ренуа...

но мы все также однобоки
как видимая нам Луна.
и дождь высасывает соки -
нас различат по галунам,
а не по нервам и по слезам,
не по мечтам, не по любви
так есть ли повод быть серьезным:
давить в виски, цедить: "живи!"

Стучит Земля в ступни: иду.
И ветер вывернут сызнанки
в табачный дым похмельных дум,
забытых там, на полустанке...

В глазах свет солнечных зайчат.
Душа болит непостижимо.
Что за загадка: нарасхват
все в жизни, что проходит мимо –
потом, не сразу, как пройдет,
как кулаками – драки после,
оговорятся: гений тот
был мальчик-детство, слишком взрослый…

И давит воздух на узлы
сети из нервов и мыслишек,
и запахи весны кислы,
но тем приятней их излишек.
Какая тайна: все не так,
когда все гладенько и ровно, -
оговорятся: был пошляк
юнец тот тихий и бессловный…

И мучат звуки, на лету
ловя шептанье губ, как птицу;
я из остатков их сплету
себе из прошлого возницу...