Ты умер. Говорю в лицо.
Беру за скулы: дождь – в свидетели.
Из душ твоих я беглецом.
Тебя оплакивали дети.
Гречанка Темис в Дельфах нам
две чаши отдала в печали.
Ты помнишь?– в мене у окна
как обручались мы в начале?
Эквитас! стерва римских дней
сквиталась через нас с друзьями.
А я не бог. Наедине.
Меня к глазам младенца тянет,
гостями Гестия дивит.
Ты обжигался первой свечкой.
И злит Крониду вольный вид
поверженного человечка.
Мне жалко. Я вернусь к Христу
и прокуратора посмею…
обнять и проводить к кресту,
не расплатившись с казначеем.

Он ходил из угла в угол. Все-таки это невыносимая мука – ждать, когда за окном дождь. Мысли возникали, стирались и снова появлялись при приближении к заданной точке у стены.
- Чего я жду? Минуло уже столько лет, а я все еще не нашел его и даже не приблизился к разгадке.
Его уже колотило от бессилия. Пустые пачки из-под сигарет рядами лежали на столе. Сколько можно ждать? Ждать чего? Одиночество уже просто невыносимо…
Он подошел к телефону. Подумал. Поднял трубку. Набрал номер.
- М-м-да-а?..
…
- Я Вас слушаю…
- Дарова. Узнал?
- Колян! Категорически здравствуй! Сколько лет – сколько зим! Ты че пропал?
- Да вот сижу – жду твоего звонка, понимаешь. А ты не звонишь да и не звонишь… Чем занят сегодня? Я, вот, думаю: может по пивку?
- Отличное предложение! Я тут тоже сижу-скучаю. Где? Когда?
- Что. Давай я к тебе загляну… Ты один?

Он решил не брать зонт: глупо брать зонт, если хочется плакать. Впрочем, как и глупо идти к кому-то, когда хочется выть от тоски…
- Леш…
- Да?..
- Я сегодня не смогу… Забыл… тут… некоторые дела, в общем…
- А-а… .Да лана. Не вешай нос. В другой раз…
- Ну, может, чуток попозжей?.. - Он заискивающе улыбнулся: зеркало показало только синяки под глазами.
- Да в любое время. Ты же знаешь, мой дом всегда открыт для тебя, бродяга.
- Ну ладно.
- Ну все. Я тебя жду, братишка. Давай…
- Ага…
Короткие гудки. Деньги. Ключ в замке. Два поворота. Лифт. Сигарета. Улица.

Как же хорошо, когда так мало глаз. Дождь лил стеной.
- Ты умер. Говорю в лицо. Беру за скулы дождь в свидетели…- как заклинание фраза крутилась в мозгу до самой дискотеки. Он заплатил за вход. Вошел. Взял в баре бутылку вина. Огляделся. Сел. В самый темный угол, где его не было видно.
Музыка и свет рвали людей на куски. Куски появлялись то там, то сям на танцплощадке, раскладывались, как паззлы, снова собирались, опять разлетались в разные стороны… Некоторые танцоры забавляли, большинство – просто пугало. Становилось страшно: вот, сейчас этот в кислотной майке разлетится и – вдруг – не успеет собраться до последней ноты. Но части тела прикреплялись друг к другу, становились на место, и все продолжалось. Лишь изредка можно было разобрать слова, тогда, как правило, звучала медленная мелодия.
Ему это нравилось. Не всегда. Именно здесь и сейчас. Можно было тихо сидеть и наблюдать. Наблюдение за другими избавляет от мыслей о себе. Он не знал, был бы он рад каким-нибудь знакомым. Скорее, нет. Вино было не очень. Хотя из российских «Арбатское» импонировало ему больше всего: не так гадко пить, если знаешь, что краска.
За соседним столиком сидели две девчонки лет двадцати. Они тяжело дышали после очередного танца и были уже навеселе. Судя по тому, что они сидели за маленьким столиком, они были одни. Возникла мысль состроить из себя этакого романтика, чтобы хоть как-то развлечься. Он туманно улыбнулся и направил взгляд на танцпол. Мясо басов бередило душу. Он тихонечко посасывал вино и курил. Они довольно скоро его заметили. Он достал блокнот, ручку и вывел первое, что пришло в голову. «Одиночество шлялось за мной…» Он как можно более независимо поднялся и направился к рубке ди-джея.
Увлеченный работой парень искоса посмотрел.
- Да?
- Визбора поставишь?
- Наверно, нет.
- Сколько стоит заказ?
- Сотню.
- Двести. Визбора. «О, моя дорогая, моя несравненная леди…» Для двух девушек за соседним столиком. Вот диск. Попозже заберу.
Он протянул деньги, диск. Парень убрал с лица волосы, посмотрел на диск.
- Какую?
- Четвертую.
- Хорошо.
- Сейчас можешь?
- Ладно. После этой…

Когда он сел за свой столик, басы перешли в визгливую трель и стихли. Прозвучало объявление. Он допил бокал. Налил еще. Закурил. И зазвучала музыка. Зал слегка заворчал, но принял это, как должное.
- Что я здесь делаю? Зачем все это?
Мысли уходили. Прошлое уже не казалось прошлым и все больше походило на настоящее, только в каком-то кривом зеркале. Он почувствовал взгляд. Обернулся. Чокнулся в воздухе с девчонками. Они улыбнулись и продолжили свою беседу.
- Как все это глупо. Эта жизнь…
Он допил вино. Докурил. Песня окончилась, и снова в грудь стучались басы. Душно. Он встал и направился к выходу.
Летний дождь окончился. Пахло озоном. Лужи блестели фонарями. За углом о чем-то ругалась парочка. Судя по голосам им было около тридцати. Она, видно, немного перебрала и что-то кричала. Он успокаивал ее, а потом раздался шлепок.
Не было никакого желания вступиться. Он подумал, что это семейное. Немного прошелся вперед, чтобы увидеть, что происходит за углом. Уткнувшись в руки, на коленях сидела женщина. Она тихонько поскуливала. Он подошел к ней.
- Давайте помогу.- Он сел на колени и приобнял ее. Она подняла лицо. Даже заплаканная она была красива, только на лбу еле заметное красное пятно от удара и тушь пятнами чернела на висках.
- Чем ты мне поможешь? – Она была несколько удивлена и потому уже не плакала – слегка вздрагивала.
…
- Чем могу. Давайте до дома провожу?..
- Нет,- она криво усмехнулась,- до дома не надо. Пойдем к моему другу, хочешь? Пойдем.
Она встала, взяла его под руку.
- Ты куришь?
- Угу…- Он достал сигареты, закурил две и отдал одну ей.
Они долго шли молча.
- Ты-то здесь как оказался? – Она многозначительно взглянула на его черно-белый праздничный костюм. Он заметил.
- Я?.. Да День Рожденья у меня.
- Так тебя там, наверно, друзья ждут?- Она улыбнулась. Неправдоподобно.
- Нет. Меня никто не ждет… Может, по пивку.- Он кивнул головой в сторону палатки.
- Давай.
Он купил пиво.
- И сколько тебе исполнилось?
- 22.
- Поздравляю.- она чокнулась, немного отхлебнула, отдала бутылку, достала из кармана платок, вытерла виски и щеки.- Как?
- Еще вот здесь.- Он слегка коснулся ее уха.
- Синяк большой?
- Да нет.- Соврал.
- Ну ладно. Мы уже почти пришли. Тебя как звать?
- Коля.
- Аня.
Они зашли в подъезд. Вызвали лифт. Поднялись. Она позвонила. Открыл небольшого роста кучерявый парень. На вид ему было чуть за тридцать.
- Аня…
- Привет. Это Коля. Это Андрей. Я не поздно?
- Да нет. Заходи. Что опять случилось?
Они зашли.
- Да так. Водка есть?
- Ща найдем. Вы проходите. На кухню.
Она сняла куртку.
- Я, пожалуй, пойду.
- Куда? Оставайся здесь…- Она уже порядочно была пьяна.
- Нет.
- Андрей, представляешь, Коля спас мне только что жизнь и не хочет оставаться…
- Извини…
Он открыл дверь и ушел.

Опять моросил дождь...

А.Оникиенко
Я так долго искал этой встречи,
а сегодня себя не узнал:
время черство, болезненно лечит,
но рубцуются швы и у скал.
И у скал можно прошлое ранить
и стесать по чуть-чуть чистоту.
Мы всегда выбираем не ту,
но до боли привычную память.

Память, верно, дана по ошибке:
от нее лишь унынье да боль.
И – в такси счетчик включен – и липкий
пробирается страх – принят бой.
Принят бой! Нынче каждое – хищник.
Жизнь – в лесу. Смерть – в норе. Сам – внутри.
Есть – на раз. Спать – на два. Врать – на три.
Сразу можешь уйти, если – лишний…

Если лишний, ты знаешь мой адрес:
город мал нам – Вселенной на грамм.
Буду рад видеть милый твой абрис.
Папиросы и спирт – внутри ран.
Внутри ран до утра; и без фальши:
я жалею, что недосказал:
я так мало тебя в себе дал.
Я так мало ценил тебя раньше…

Улица лица меняет. В просветах
теплится ласково женщина у
лунности жалобно вымолив света и
что-то еще, что пришло ей на ум.

Хрупко дрожит.
Тайком полудышит,
с линии жизни сгоняя сто вьюг,
выставив ягодицу бесстыже,
всю в синяках, где целуют да бьют.

Видимо, было ей так уж нагадано
там, накануне крещенских снегов,
в детстве из ели и ваты, где надо, но
хочется больше, чем – без синяков.

Адажио.
Ночь.
Полусвет.
Ты играешь с луною на клавишах.
И, сливаясь ручьями из Леты,
потихоньку меня забываешь.
Лай собак.
Ты одна.
И метель.
Дети спят.
И зашторены окна.
Незнакомцем согрета постель:
для него ты была незнакомкой.
Закрываешь глаза. Пустота.
Словно шоры от неба – диезы.
Эта комнатка та, но не так
таял медленно воздух.
А резал.
Разложилась на ноты тоска.
С ней Бетховен в сравнении жалок.
Как ладонь твоя, память узка,
не приемля семьи драм и жалоб.
Сиротливо. Блаженство не в счет.
Воровато искусаны губы.
Что же нужно за милость еще?
разъедающий яблоки рубль?
Я на паперти нищим, каликой,
перемежив молитву и бред,
вспоминаюсь то рвотой, то ликом
с прошлых пятниц до будущих сред.
Ты же видишь в мелодии клавиш.
Ты же слышишь аллегро,
но – нет…
Потихоньку меня забываешь:
адажио,
ночь,
полусвет.

Чуть свет погас –
чу!– утопились Гелиоса кони
с хозяином и газ
пролил в мои покои
случайное
тепло,
застряв на пальцах нервных окончаний,
как все прошло.

И запятые превратились в точки
в авиарейсах,
в проводах
попрятались
и напросились звездам в дочки,
чему-то радуясь.
Напрасно.

Чуть свет погас
контрастно разным
повеяло от фотоглаз,
чем писем из Афин
твоих. Я ж нынче в самой гуще вин
Имперской круговерти
и возле смерти.

Смешалось все в стакан:
и время и пространство –
и я попал в капкан
своих же странностей.
Пишу тебе теперь вот.

Не скучай.
Ты на окраине Империй,
но в центре, чай,
Вселенной чувств из сосланных различий.
Мне неприлично
писать о мелочных своих.

А как у нас и наших вен?
Все то же: стих
калейдоскоп измен,
история окончилась на нем.
Все умирает днем
и ночью оживает.

И не
переживай:
по мне
ты потерял не больше, чем нашел:
презренье, славу,
бедность да кашел,
часы тоски, мгновения забавы.
И все. Предел.

Мне дурно от безделья мыслей.
Тебе – от дел,
в крамольные зачисленных.
И в этом, думается, парадокс…

Чуть свет погас,
я выключаю DOS
и наслаждаюсь слепотою глаз,
домысливая, кто из нас спасен.

Пиши в столицы.
Жду писем и на сем
откланиваюсь. Dixi.

Играют в прятки малыши.
Дом тих, спокоен, безмятежен.
В меня мирочек этот сцежен,
но мне в нем просто мало жить…
Кокетлив дым на кухне новой,
когда на праздниках курю.
Струнится свет с окон кленовый.
И жмется взгляд к календарю…
который год из этой жизни.
Не прав Уил: жизнь – кинотеатр.
А мы – поп-корн, а мысли – слизни
И мне не нужен психиатр.
Мне нужен Друг. Но Друг мой – болен.
И я сижу один в тиши:
глухой, слепой и подневолен:
играют в прятки малыши…

Умыт дождем, стоял осенний город.
Завистники то ставили в вину.
И грусть была повсюду. И укором
всё шпильками ходили по нему.
А он не знал, за что ему так больно.
За что подростки плюнули в лицо.
Он просто жил. Существовал невольно.
И впитывал по вечерам пивцо.
Когда пьянел, то уходил в квартиры
смотреться в отражениях зеркал.
Потом вливался в тощие трактиры.
Краснел, когда его закат ласкал.
Все было просто. До непониманья.
Хотелось ему плакать, но – кому?
И он стоял у края Мирозданья и -
с дождем по капельке глотал вину…

Осень била себя.
Билась.
Торопливо меняя цвета.
Все, что выпало мне,
было:
сбросит лес со счетов на счета.
Снова, осень, беременна летом?
Снова, крадучись беглым, твой страх
раздает мне скупые приметы –
цвет рябины в кленовых устах?

Вы не ангелы, листья,
цифири.
Математика, осень, проста:
поутру, растворяясь в кефире,
я – уйду,
ты – дотлеешь до ста.
Но из тысяч увеченных женщин
я заплакал бы лишь по одной,
с чьей печалью печалиться венчан,
в чьём начале услышан весной.

Подмалевана ты и раскрашена
и испита из быта до дна,
и на вкус – деревенская бражина,
и на запах сладка и родна.
Боже мой!
сколько в нас преступлений!
в нас обоих, смешавшихся в жизнь,
если срежет карающий лемех
твои листья – мои этажи.

Но не бойся, родная, мы скрыты,
что за снегом не видно лица.
А у Бога достанет охры-то
перекрасить по новой леса.

Невосполненный месяцем казней,
переспал с пересыпчицей слов.
А моя сиротинушка страстней
от удач отбивалась на зло.
И опять сам не свой в страшной белке,
невоспользованный суетой,
утопаю, да только, где мелко,
упиваясь своей же бедой.
Задыхаюсь – и горло сжимаю,
и нелегкие легкие вдруг.
От бессонницы
задыхаюсь
и от сна растопыренных рук.
Вздохи резки,
порывисты.
Тише.
И в ГУЛАГе свихнувшихся слез
сквозь оконную впадину свыше
слышать птицами, зная, что – пес.
И так много долгов, чтобы выжить.
И так мало должны, чтоб уйти.
Вы смогли из меня столько выжать,
так возьмите еще и – “прости”…
Буду выеден: это – красиво!..
И спасибо, что хоть не смешным.
За безумную юность спасибо,
но вот здесь Вы уже не слышны.
Мне не жалко февральского в мае
и хвастливых дождей в феврале.
Я по-своему
понимаю
каждый атом на бледном стекле.
Слишком больно, чтоб чувствовать голод.
Душу травят, как зайца, казной.
Я, как надвое, нынче расколот –
позапрошлой червивой весной…
И не страшно теперь: одиноко –
разве это не нужный исход?
Когда надо здесь все так жестоко,
словно жизнь – засметаненный кот.
Уходили, ну…
все мы уходим,
провожая глазами друзей.
Мне собой этот мир неугоден,
и не жалко – не выбрать стезей.
И как глупо Вам думать, что цельность
заключается в том, что – один.
Это все же чумное веселье
или сломленный верою сплин.
А вопрос так нелепо облаян.
Я люблю тишину – на вопрос.
Пусть по-своему понимают
каждый атом плаксивых угроз.

С. Есенину
Как трудно умирает год.
С надрывом, как и всё в России.
А я по-прежнему бессилен –
еще с декабрьских неохот.
Мне стало лень Исуса делать:
лепить и ставить в стадо дней,–
и перечитывать над ней
Его не узнанное тело.

Мой друг, я одинок с нуля,
что только снег в окошко липнет
и вьюга меж домами сипнет,
да оба – никотин сулят.
Курить… И знать, что все придумал.
Что нет тебя. И это блажь.
Меня не выбирал этаж:
я выбрал смерть как жизней сумму.

Мой черный человек, как зверь,
Глядит в меня из рамы. Страшно.
Что все загадывал я раньше,
а напредсказывал теперь.
Гнетет. И гневаясь под гнетом,
я плачу во вчерашний чай.
Мой друг, сегодня выручай:
назавтра растворюсь в нем с медом.

Расписан – не распят, но “но”
кусается и режет строки,
когда библейские пороки
родил я в существо одно.
Я отдал все: другое – Богу.
Я пуст. И если не считать,
что просто жалко дочь и мать,
то – не прощаемся, Серега…

Ну что, Серега? Безнадега?
Безнадега?!
Измучило тебя совсем.
Вот в петлю влез.
И будет.
Всем
туда дорога.
Всех тем
От Бога
Не испишешь –
Вечность.
Слышишь?
Жаль тебя, Серега.
Но 30 лет – ведь не предел.
Ты все успел,
Успев не много.
Ну что, Серега?
Безнадега…

Меня часто мучат три зверя у двери.
Ты знаешь, мой друг,
что это за звери.
И черной порою ко мне не стучась,
впускаешь их в дом –
на мирную часть.

И входят неслышно. И слышно лишь свыше,
как я становлюсь
все тише и тише.
И исподволь гнетом ложится боязнь.
Но плачу тебе,
совсем не борясь.

Ты помнишь же, друг мой, по письмам родимый,
как был я открыт
и был нелюдимый.
Ты видишь же, больно. И чувствуешь – нет.
Зачем не стучась
ты входишь ко мне?

Что хочешь сказать мне? Шепнуть или крикнуть?..
А трое с тобой
тенями проникнут.
Спугни их, ты можешь, спугни же, молю.
Я – и без них
– тебя полюблю...

Когда, выбиваясь из сил,
достигну я пристани Вашей,
и будет не так уж и важно,
что Богом и Вами доплыл;
когда упаду на постель
из Ваших созвездий и красок,
сниму сразу тысячу масок
и сдерну все шторы с петель;
порву одичалости книг
и выброшу Ваши сомненья,
по рифмам обман впечатленья,
по снам – мой расплывчатый лик;
когда я забуду, что был,
и былость погибнет с обломками,
и буду запискою скомканной
я выкинут в новую быль;
когда Ваша радость на дно
из черт моих вытравит долю,
и буду живым я не долее,
чем Ваше дыханье одно;
когда невзначай, как вода,
сквозь пальцы протиснутся годы,
проснусь наконец-то свободным
и буду счастливым…
Когда?

Светло как, Боже, как светло!!!
В моей душе пожарищ – осень.
Кому же в голову взбрело
все это здесь – вот так вот – бросить?!
Нарисовать – что аж до слез -
и - возле города оставить.
Как будто было не всерьез,
а лишь, всего – пейзаж у ставен…

Рука дрожит: опять похмелье –
беру стакан и – пью до дна.
Мне жизнь прожить бы в этом теле:
душа на дне видна.

Глаза слезятся: чувства в глотке.
Что там – за следующим глотком?
Я боль топлю в дешевой водке:
душа – в желудке ком.

Знобит – еще. Краюшку – в ноздри.
Но мир по-прежнему дурдом.
Когда умру, Ты будешь возле
души на свете том?

Сжимаю зубы – скулы режет.
Часы показывают пять.
Перед Тобой нага и грешна
души любая пядь.

Еще! Еще!! Так, чтоб до плача,
когда кривляется окно,
а за окном все крутит в мячик
и – душу душит сном…

Назавтра – то же. Только жестче
тоска осыплется в мозги –
я перешлю Тебе по почте
души своей куски.

Все верно. Было мне под сорок.
И било где-то двадцать пять.
И снег снижался в черный ворот,
зияющий в ночную мять.
Я шел пустынною дорогой,
вжимаясь в облака лицом.
Я шел на Суд к Седому Богу
повесившимся подлецом.
И тихо плакал. И молчанье
от Бога лучший был бы знак,
чем полусны полуночами,
когда я молод был и наг.
И Он молчал. Дышал чуть слышно.
Наверно, думал и прощал
за то, что был я в мире лишний
из всех Им созданных начал.
За то, что я любил в семнадцать,
и в двадцать верил в чудеса,
и в двадцать семь решил остаться
собой, не зная, кто я сам,
а в тридцать тех, кто был мне дорог,
покинул, снова нищим став,
и шел к Нему уже под сорок,
дожив и до смерти устав…

Все верно. Было мне под сорок.
И било где-то двадцать пять.
И снег снижался в черный ворот,
сияющий в ночную мять.

Все тихо, как в сказке.
Все лгут - понарошку.
И эти вот в маске
скользнут на ладошку...
скользнут - и исчезнут:
туда и дорога:
мне ж надо немного -
но так, чтобы - честно...

Осколки луны в крошку давят копыта; и тихо,
как раненный, конь мой плетется, понурив главу;
и щупает лес вен тончайшие стенки до тика
у глаза; и нет ощущенья, что все – наяву…
Мигают зрачками небесные звери, срываясь,
как в августе, - вниз головой, но – вжимаясь в листву;
и каплет с плаща тусклый свет; и соленая завязь
стекает к щетине, и ветер напряг тетиву…
Все запахи, будто прописаны, сходятся в ноздри.
И чувства острее, чем мой арканарский клинок.
Зачем принял я одиночеств и верности постриг?
И как не принять его я не посмел и не смог?..
Скулит, словно чайка, седло; заплетается грива
на пальцах и, жесткая, гладит, как женщина, их;
и сонно плывет в плоскостях, горизонтами трио
из ждущего Бога и этих, усталых, двоих…

Надежда. Зацепка. И страшно.
Но я не боюсь ничего.
И пусть мой кораблик бумажный
не важный прекрасный "Арго".
Сольется с ручьем в чью-то осень
и станет пожаром листвы.
И серая мягкая проседь
разбавит пожухлость травы.
Все будет – и время, и силы
пройти это время любя,
и будет сынишка красивый
беречь дорогую тебя,
когда я уйду и не станет
в тебе всех частей моего…
Мне страшно немножечко втайне,
но я не боюсь ничего…