И песок в часах перетёк, и качнулась колба,

Снова толпы песчинок обратно в горло текут...

Старых пут не порвать. Кто разбил бы часы скорее?

Будет реять песок по пустыне, где отчий дом.

Но стеклом зажаты песчинки, шахом хранимы,

Жизнью длинной, что с ног на голову враз встаёт.

Птиц полёт, что каждой зимой прибывают в гости,

Снова просит песчинки отметить тающий срок.

Что я забыл в бесконечно разложенных пазлах?

Ясно заметно, где выпал картины кусок.

Срок пролетел. И второй. И закончился третий...

Плети ветвей оголились, засохли давно.

Дно обнажилось ручья. Отыскался обрывок.

Живо вставляю на место. Но это не всё.

Сон неоконченный. Ближе и ближе картина.

Льстиво в руках ожидает воды решето.

Жизнь всё та же. И не стоит удивляться,

Глянцем стянуто лицом, в грязи спина,

Дна не видно, если только не ныряем,

Края тоже не видать, а всё дошёл.

Стол богат, но наелся до отвала,

Мало золота в мешках, и всех друзей.

Сей пшеницу. Урожай вот будет разный.

Красно солнце потихоньку сходит вниз.

На что я попал? На балет раздобыл я билеты...

Ответом вокруг тишина, и молчанье картин.

Седин не считаю. Пока доберёшься до кассы,

И разом наступит зима, и угаснет закат.

Я рад. Не того я искал. По душе танцы больше.

Но ложью и пылью давно оказались мечты.

Холсты окружают. Палитра. Мазки. Полутени. 

По стенам от люстры разбитой лучей решето.

Опять меня ведёт в ночи дорога...

И строго проверяю свой запас.

Но час не ровен. Нет сумы заветной.

И бедно в путь далёкий я поел.

Хотел и сапоги проверить скоро,

В который раз поправить и ремень.

Но тень укрыла. Ног и рук не видно.

Я дымом начинаю улетать.

Погодите же, чайки! Я вроде ещё не вернулся...

Пульсом в голову бьёт, берег старый пока вдалеке.

В кулаке рукоятки штурвала до боли зажаты,

Шатко палуба стонет под гнётом тяжёлых валов.

Кровь течёт. Добрый знак: это значит, пока что не умер.

В шуме шторма мне слышится голос знакомый с небес.

Это песнь неземная, но что-то похожее больно.

Это с кровью уносится жизнь по высокой орбите.

Словно в музей попал: здесь вокруг эпохи

Жить продолжают, не споря между собой...

Книги поэт из скал выбивает строго,

В серых скрижалях то мир, то вскипает бой.

Рядом идёт рассказ на воловьей коже,

Кто-то диктует на старый свой патефон.

Я примостился сейчас, не спросив, что можно,

Строчки волнуя в карандаше тупом.

Я жду возвращенья друзей из дороги дальней...

Они отправились в пыль забытых эпох.

Собрались убить всех змей, что пробрались в спальню,

Исправить печальную быль о смерти не в срок.

Потом заглянуть в грядущее, так, чтобы точно

Сейчас поступать на развилках жизни дорог.

Да только стрела отпущена. Время в клочья

Годами ползёт по снимкам, считая срок.

Я сжигал мосты. Потом всё равно возвращался...

Я убил друзей. Но они пришли из могил.

Под заветным кустом, не щадя ладоней и пальцев,

Загасил костёр. И в тени всю флягу разлил.

Не вернулось прошлое. Только оно в настоящем.

Не сбылись мечты. Но страхи сбылись сполна.

Раскололась чаша на полке. Но полон ящик

Старых кружек. Суровая плаха пьёт кровь до дна.

Старые в кухне часы беспощадно солгали...

Только не знаю, отстали, а может, спешат.

Гром отдалённой грозы, скрип несмазанной стали,

Тихо у края стола восседает душа.

Надо ли срочно бежать? Или ждать мне до срока?

Я потерялся на тропке неспешных времён.

Сколько мне лет? В школе пыльной давно нет уроков.

Трогаю лезвие робко, да нож затуплён.

Дверью в лето только раз один проходят...

Обожди. Зимой лихой не торопись.

Собирать осколки чашек нынче в моде,

Клеить сломанной рукой — таков каприз.

Я в весну вошёл, и в осень. Скоро в зиму

Предстоит идти, с очками и клюкой.

Только в лето дверь не спросит. Просто примет

У конца пути, без ямы под ногой.

Придумай заряд, что порвёт всю Вселенную в клочья...

Зачем? Неприятный вопрос. Так ответ не давай.

Придумай себе звездолёт. Но мечталось не очень.

Хоть поезд пустить под откос. Иль хотя бы трамвай.

Но фигу покажет Земля. Помирать всё не хочет.

И сам ты паршивый учёный. Блоху сбить не смог.

В подсвечнике ржавом горя, огонёк среди ночи

Покажет за пола поклоны, да рваный листок.

Забудь меня, как сон, тяжёлый, страшный...

Я быть твоей слезою не хочу.

Не слушай этот звон. Он шум вчерашний

Стальных цепей, что бьются по плечу.

Но вот беда: меня нельзя не помнить.

Я шрамом и увечьем остаюсь.

И боль проста. И камнем вниз по склону

На сгорбленные плечи ляжет грусть.

Нам давно по дороге. А мы почему-то плутаем...

Всё равно по итогу приступим к воротам одним.

Кто-то видит лишь стены тюрьмы, жизни путь упрекая,

Кто-то меряет строго, и мнит, что той мерой храним,

Кто-то ищет иные ворота, но он сумасшедший.

Я ищу те монеты, что будут в цене у ворот.

По дороге недолгой свобода, порой бурной, вешней,

Но холодным рассветом меня осень тихая ждёт.

Здесь после каждого шторма ползают мели...

Петли фарватера новый рисунок вьют.

Крест на потёртой карте забытой целью

Медлит найтись за года, за горы минут.

Лот улетает вниз, и скользит по склону,

Мягко в своих объятьях удавит ил.

Вот и приплыли. Забудь про слёзы и стоны,

Кратко бросай за борт, что ещё хранил.

Одни только вёсла в помощники мне остались...

На море недвижный штиль, и нет здесь угля.

Ценил я машины ход, и наполненный парус,

И горя не знал, занимая пост у руля.

Но только весло в любую беду не подводит,

Давай же, галера! Я сам себе бич и кнут.

Осколки бутылок, карты в краплёной колоде,

Сарай в старой бухте тают у порванных пут.

Скупердяй до сих пор по квартире монетки ищёт...

Сколько лет пролетело? Но всё ему нипочём.

Серых стай шуршанье в чулане находит пищу,

Пистолет игрушечный светит во тьме лучом.

И нашлась монетка ещё. Значит, дальше десять.

Положил скупердяй находку в старый сундук.

В нём для глаз не счесть золотой и серебряной взвеси,

Но душил ненайденный клад, рвал еду из рук.

Был бы я волком, ушёл от людей бы подальше...

Только не волк. Не могу без еды и жилья.

Пылко на мусорке рою в пакетиках кашу,

С полки конфеты, да сало с налётом гнилья.

После ночую на старой своей теплотрассе,

Вроде коты и не люди, а в лес не идут,

Грозно шипят, а потом и под кофту залазят.

В моде сейчас Робинзоны. Не сбросить им пут.

Стылый воздух заползает через щели...

Гаснет печь. Дрова промочены насквозь.

Было время. Всё шагал за верной целью.

Ясно было. Но дойти не довелось.

Славлю дождь. Ведь на площадке детской пусто.

Без дождя приют мне только по ночам.

Сабля детская крошила всех в капусту,

Уходя, забыл игрушек битый хлам.

Река пробегает.... Куда? А явилась откуда?

Дорога пылящая мимо деревни идёт.

Пока что на месте. И жду неизвестного чуда.

С порога избы наблюдаю грачиный полёт.

И ждут отправленья родные. Слезу утирают.

Клянусь им, что в этой деревне останусь навек.

Но путь поджидает, коварно в рассвет полыхая,

И кус припасённого хлеба поддержит мой бег.

Меня искали. Зря... Я дома не был

Уже десятки лет. Ищи в пути,

Храня земли щепотку, корку хлеба,

В ковше походном мёда с полгорсти.

Иль сядь у дома лучше на скамейке.

Вернусь, как только прозвенит звонок.

Тетрадь отдам. Портфель закрою змейкой.

А груз оценок вырвет крану блок.

Маяки за кормой. Маяки бесконечны по курсу...

И нужны мне какие? Но лоция вся не о том.

Далеки старых гаваней слёзы, прощальные чувства,

И темны бортжурнала доклады на юте пустом.

И земля впереди — это Индия, или иная,

Что открыл, но случайно, на новом пути по морям?

Острый взгляд. Но молчит в темноте птичья шумная стая.

Белых крыл не слыхать. И не стоит бросать якоря.

Часто свои поезда я пропускаю...

Может, что глупость, а может, доля такая.

В зале сижу, гляжу, как солнце играет,

Вроде бы здесь, на земле, отголосок рая.

Речь объявлений скорых ловлю уха краем,

Тот отменился рейс, а тот застревает.

Мой же внезапно уходит в заветные дали,

Тихо сверкая колёс полированной сталью.

Три месяца. Я завершу свою кругосветку...

Секунды в обрез. Но я попадаю метко.

Попутный ветер морской задувает редко,

Волнение прячется плохо в железной клетке.

На финише ждут наручники, пальцев слепки.

Пока что походный чай, горячий и терпкий.

Пока что за жизнь цепляюсь, резво и цепко,

Дорожных долгов в мешке скопились монетки.

Я застыл у края тихой дороги ледовой...

По весне ненадёжны были её покровы.

Да и осенью шаткой треском пророчит снова.

Только летом дороги нет. Иди по уловы.

Подождать бы зиму. Да лист календарный сорван.

Напилась зима, и застряла под чьим-то кровом.

Если б летом река осела до дна сухого!

Но не то. И брожу босиком по грязным сугробам.

Дивно, мой друг! Ведь тебя хоронили недавно...

Мы не считали, кто сгинул бесследно, иль славно.

Что на душе, что на теле саднящие раны,

Кто не пришёл, то о тех наш помин без обмана.

Сотни легли. Ты один объявился, незваный.

Что же, поделимся чьим-то гранёным стаканом.

Долго ли вместе? Кто знает. Дорогой неглавной

Жизнь продолжает нести сквозь дымы и туманы.

Я ищу тебя давно по всем дорогам...

Встречных путников расспрашиваю строго,

Но они неловко смотрят мне под ноги.

Только море безграничное под боком,

Ты когда-то уплыла в рассвет далёкий.

Погляжу. Ещё корабль одинокий.

Сколько лет прошло? Да вроде очень много.

Не решаюсь за тобой идти до срока.

Горячая пыль оседает слоями на коже...

Считаем дорогу. Да вот пересчёт нынче сложный.

Я в вёрстах. Ты в милях. И каждый ответ будет ложью.

Жара в Фаренгейтах и Цельсиях лживая тоже.

Дорога уходит меж кактусов, кедров таёжных.

И просто шагать, вот шаги пересчитывать тошно.

Заброшенный дом у дороги дыряв и подкошен,

И фунты припасов. Но голод непрошенный гложет.

Над нами реет вольных странствий ветер...

Как мы хотели всё узнать на свете!

На карте старой был изъян заметен,

Источник споров и ненужных сплетен.

И мы дошли. Но путь назад в запрете.

Мы старики. Уже не будем дети.

По линии времён дорога чертит,

От колыбели до забвенья в Лете.

Как же много, мой друг, мы с тобой на Земле позабыли...

Наши старые карты покрылись грибками и пылью.

И маршруты потом и не раз, и не два проходили,

Но на пару кроссовок сменились могучие крылья.

Мы практичными стали. А было, что мнил себя сильным.

Вместо фламберга в уличной драке надёжнее вилы.

Посбывались мечты. Обратились и прозой, и былью.

Наполняй на помин. Ну, а после я в ванную вылью.

Что за часы я откопал в музее?..

В них только десять часов златом горят.

Кто-то зевает, кто-то вовсю глазеет,

Тихих простых обывателей нынче парад.

Я же в ветрах полевых трепетным змеем

С этого часа витаю в других временах.

Может, что это была моя панацея,

Что исцелила потерь беспощадный страх.

Пытаюсь уйти из дома как можно тише...

И прятал припасы в дорогу, в ночи таил.

Мне кажется, что шумнее в подполье мыши,

И тайные сборы мне стоили больше сил,

Чем тяжкий и трудный путь по межгорной нише.

Но это напрасно. Мой дом давно опустел.

Последний жилец по межгорью к осени вышел,

Не думая мне положить у порога предел.

Отпусти меня... Не проси привезти гостинцев

Из дороги дальней. Ведь я уже не вернусь.

Не проси запомнить свой дом и родные лица,

И хранить в неприметных краях колючую грусть.

Не проси на дорогу присесть, и воды напиться,

И достроить сарай забытый меня не проси.

То ли нищим я был, то ли важным наследным принцем,

Но дорога чиста. Ни в пыли мне не быть, ни в грязи.

Много заветных огней в темноте догорело...

Те, что остались, по пальцам считаю теперь.

То ли болотом несёт, то ли сеном сопрелым,

То ли болезненной памятью давних потерь.

Держит душа у окошка усталое тело,

Сон отгоняет. Но гаснут ночные огни.

Думал, что целюсь. Но сам у часов под прицелом.

Сам на свету. А казалось, в глубокой тени.

Кто ты, острова забытого отшельник?

Ты король? А может, горестный бедняк?

Где же золото, что многим служит целью?

Ты один. И оценить богатство как?

Есть вино. И даже тяжкое похмелье.

Но в тюрьму не сесть. И не вести войну.

И не станет гроб последнюю постелью,

Лишь кровать, когда седой пойдёшь ко сну.

Испил до конца. За другую принялся бутылку...

А винном подвале бутылок вовеки не счесть.

Блевал по углам, и валился на камни затылком,

И даже задумал вину беспощадную месть.

Бутылки в осколки месил, озверело и пылко,

Но много их слишком. И вмиг наважденье прошло.

И крылья растут. А не просто цыплячьи окрылки.

Но стены вокруг. Да зелёного счастья стекло.

Письмо закончил. И конверт заклеил.

И бросил в старый ящик у ворот.

Считаю дни. Потом пойдут недели.

А дальше пролетит на свете год.

Бесхозный ящик сохранит потерю,

Хотя... Письмо рассыплется в труху.

А я всё жду. И почему-то верю,

Но даже в этом вновь себе солгу.

Нас туман разлучил. Мы идём в одиночку до цели...

Курс один. Но куда в океане в шторма приведёт?

Горизонт бесконечный, не видно ни скалы, ни мели,

Ничего не учуял по носу закинутый лот.

Курс один. Да испито до дна приворотное зелье.

Где ты? Рядом? Давно впереди? Иль ползёшь за кормой?

Пролетела одна, а за нею другая неделя,

Мы давно на свободе, которая стала тюрьмой.

Поздно пришло лето горячее наше...

Выбил весенний мороз цветы и плоды.

В сорных бурьянах поздно просить прощенья,

Не оживёт убитое, если тепло.

В срок полагаются свой и дожди, и солнце,

Те, что даруют жизнь, а могут отнять.

Мне остаются веранда и старое кресло,

И незабитый гвоздь под голой пятой.

Я много чего отпустил улетать во ветру...

Но штиль на дворе. Всё упало к ногам моим.

Утих много дней буран, что смел и безумен,

Оставив снесённых деревьев и крыш клеймо.

Из мусора можно теперь собрать безделушки,

А впрочем, и так сойдёт. На столе сложу.

И кажется мне, что даже возьму в могилу,

Хотя и не взять в неё никакой улов.

Наступило для казни утро... Да казни отсрочка.

Что ещё написать смертнику в чёрном письме?

Что с другими судим, и что несогласен с карой,

Что устал сидеть на скамье, на старой цепи.

Но написаны письма давно. С гонцом улетели.

Не напишут ответ. Сосчитали жизни часы.

А в оконце решётчатом неба кусочек виден,

И ночами разносится гулко песня сыча.

Тихо сижу, ожидая невидимой казни...

Впрочем, секунды считают огни на табло.

Цифры летят в полумраке сгорающим бликом,

Комнаты, вроде немалой, висит пустота.

Бомба молчит. И молчит до поры детонатор.

Где-то укрыты под полом, ползут провода.

Будет сигнал. И сигналам родная покорна.

Я непокорен. Но скошенной лягу травой.

Надо плыть. А я смиренно жду покоя,

Что разлив вернёт полоскою ручья,

Сгинут тучи, вспыхнет солнце в небе ясно,

Сменит лето стылый холод на жару.

Это будет. А пока друзьям нет вести.

Званый пир меня не призван долго ждать.

И ворона на стене курлычет льстиво,

Мол, не надо ничего дарить зато.

На старый и мокрый причал я шагнул с парохода...

Да только застряла меж досок прогнивших нога.

Скрипит под ногами, ссыпается щепой и прахом,

И выйти на берег надёжный пока не дано.

Другая нога через палубный лист провалилась,

Пока что лихая волна не срывает швартов.

А ветер смеётся, и тучи сгоняет, проказлив,

И хочет у жизни купить залежалый товар.

Ну, что, мой робот? Не саднит ли память?

А по ночам тревожат ли мечты?

Вот у меня одна сплошная яма:

Средь лета о весне и зиме.

Тебе везёт. Ты мыслишь настоящим.

Тебе не нужно в жизни выбирать.

Нет отчества в тебе. Есть только имя.

Убить не можешь. Также и спасти.

Я не слышу твой голос в порывах тяжёлого ветра,

И не вижу тебя в мутных струях косого дождя...

Запретить запах этих духов я для женщин не вправе,

Но не чувствовать кожи твоей в полной власти зато.

Видно, сжалилась жизнь. По дорожкам далёким разводит.,

Хоть встречаю случайно давно позабытых друзей.

Надо снова влюбиться. Но сердце упорно на диво.

И опять твоё имя в чернилах скользит по перу.

Я осторожно смотрю сквозь дверные щели,

Тихо снимаю щеколду, делаю шаг.

Мерно крадусь вдоль стены. Пока не застрелен.

Шумен у дома старый, привычный кабак.

Старый киоск. Булка хлеба. Кассир привычный.

Надо домой, быстрее и незаме ...

Ты за спиной. Мой палач, но в женском обличье.

Краткий с тобой разговор, словно казнь в огне.

Мне кажется, это ты впереди шагаешь.

Но стоит догнать, и рассеются миражи.

Одежда не та, причёска давно другая.

Но то ядовитая капля спасительной лжи.

Тебе перемены нет. И больше не будет.

И фото застыло на сером банальном гра...

И вместе со мной, и навстречу шагают люди,

Мучительно вечна со мной миражей игра.

Я подбросил монету. И жду, что она повиснет.

А она улетела в небо, ушла в облака.

Мне в друзья просилась помойная серая крыса,

Я её отверг. Предпочёл в углу паука.

И почти что достроил дом из песка и веток,

Грянул дикий ливень. Но дом по-прежнему сто...

Не учёл я, что кто-то другой тоже скор и меток,

Он вселился в тот дом, и меня звал на торжество.

Мокнет на мусорке куча ненужного счастья,

Вместе с любовью и честью краснит ржавый бак.

Долго кому-то пытались всучить постояльцы,

Но не отдашь этой рухляди даром никак.

Просто бери. Как цветы под ногой полевые,

Словно весенние листья под струями до...

Но не берут. Люди помнят. А вроде забыли.

Помнит старик одинокий в потёртом пальто.