Роалд Хофман

С В О Л О Ч Ь.

Я говорю это вам, худосочного вида мужчина,
третий в стройном ряду средь таможенных лиц.
Шереметьевский аэропорт и Марина Цветаева,

что в двадцатые годы в Париже
создавала стихи, что позднее войдут
в знаменитый цветаевский четырехтомник,

тот, что издан с любовью
в далеком Нью-Йорке,
тот, что был неугоден железным советским властям.

Вам Марина сказала б
c насмешливой тихой улыбкой:
«Как приятно, мой друг,

что в России читают меня!»
Вы, конечно, знакомы получше
с поэзией русской,

чем веснушчатый юный солдатик
в авангарде защиты советской границы,
кто, увидев прибывшую русскую книгу,

срочно вызвал товарища рангом повыше,
и последний потом в чемодане нашел
сразу три неугодных романа Аксенова.

Вам, эксперт, в респектабельном сером костюме,
вам предписано властью изъять и Марину,
и два томика Иосифа Бродского.

И спустя 68 лет от Великих Октябрьских событий
в акте строгом изъятья в защиту советской Отчизны
решено в конфискаты зачислить

и кассету с концертами Гайдна,
что сыграл неугодный Мстислав Ростропович
столь блистательно и виртуозно.


Если я забуду тебя, Иерусалим.

то пусть сотрется солнечное золото
на всех твоих древних камнях. Если
я вытравлю твои холмы из моей памяти,

то как я совершу подъем в Гранаду?
Если я забуду твои минареты, Аль-Кудс,
то как смогу взлететь к гнездам аистов

на голубых плитках высоко над Бухарой?
Друг Старого города, если я не расслышу
глухое бормотанье у твоих ворот,

то как я узнаю Нару и все другие города,
слегка припорошенные снегом?
И если я забуду семисвечник на арке Тита,

если я забуду столпотворение могильных камней
на Масличной горе, Ирушалаим, то забуду
и Микены, и Нагасаки, и Варшаву

в сорок третьем и в сорок четвертом.
Но если я помню? О, я помню, конечно!
Вместе с добрыми новостями Земли

я помню источник Гион, я скольжу
по извилистому тоннелю Иезекии длиной
тысяча двести локтей, к бассейну Силоама.

Корни кипариса достигают этого места,
спускаясь с поверхности горы Сион.
Но я холодею, поскольку помню ещё больше:

уступами террас ниспадающий город Давида,
подобный носу корабля
у прибрежной радуги Бога.

Помню призрачные валуны у бассейна
(да, это тоже помнится, это было)
и разрушенный Храм. Что значит разрушенный?

Нет даже камня, камня на камне не осталось…
Где-нибудь в другом месте археологи просеивают
слои пепла, черепков, обломков стен,

стертых с лица земли,
непостижимый булыжник войн Иерусалима
мне невозможно забыть.
Перевод с английского Марка Луцкого.



Перевод с английского Марка Луцкого.