Я постригся. Или подстригся? Постригаются в схиму. Подстригаются в ванной перед зеркалом, свернув шею на 270 градусов и придерживая средним пальцем отрезанный лоскут уха. А я просто был в парикмахерской. Но все равно я в шоке.

Сколько себя помню, всегда бывал в шоке после стрижки, и не я один. Почему-то всем людям кажется, что волосы очень важны для их внешности, и после стрижки их якобы родная мама не узнает, так что можно убить выпускающего редактора, зайти в парикмахерскую и никем не узнанным навсегда уехать в город Ровно. На самом деле из этого ничего не получится. С точки зрения окружающих, я почти не изменился. Окружающие гораздо менее внимательны к моей прическе, чем я сам. "Ты что, выпивши?" "Нет, я постригся". Ближние замечают мои волосы, только если один из них попадет им в клубничное суфле.

А меня они вообще скоро перестанут замечать, с такой-то прической. Впрочем, о чем это я? Что мне ближние? Я о волосах.

Они растут. Они расходуют драгоценные силы моего организма для тупого, упрямого, ничем не мотивированного роста. Седые уже, а все туда же. Их срезают. Им не больно. Они лежат на полу в парикмахерской. Тонны и тонны моих волос лежали бы на полу в парикмахерских планеты, если бы не уборщицы, и еще один бело-розовый завиток лежит в особом конвертике в квартире моей мамы, но остальным воловсам наплевать на этот завиток, они растут и растут. В них мои гены, моя ДНК. В этих тоннах волос наверняка не меньше ДНК, чем во всей сперме, растраченной мною за годы жизни впустую и по делу. Зачем это?

Они зачем-то растут, их срезают и им не больно. Nasce una gente i q'il morir non dole. После всего этого очень трудно верить в бессмертие души, если вы понимаете, что я имею в виду.

И это при том, что я еще ни словом не упомянул об интимной стрижке.