На северо-западе Калифорнии, в местечке под названием Беркли есть одна маленькая харчевня «У большой мамочки». Говоря откровенно, это обычный общепит с дрянной снедью, которую харчем можно назвать лишь с большой натяжкой. …Кто такая большая мамочка? Я думаю, это Лени – жирный боров повар, в вечно грязном фартуке и кепке Red bulls с треснутым козырьком. В перерывах между злодеяниями, именуемыми им готовкой пищи, он поливает матами официантку Кэрол, эту рыжую морковку, для которой беременность – самое обычно состояние. Я лишь однажды видел ее без пуза, - спустя месяц, как она родила очередную Черри, или Мэри? (имена детям она выбирала нехитрым способом - по названиям коктейлей).

Сказать, что мне было холодно, значит, ничего не сказать! Пальцев ног я уже не чувствовал, руки озябли, а уши продувало так, что я всерьез начал задумываться об отсутствии у себя головного мозга.
Зима. Черт, как долго она длится. Снежинка падает на нос, тает, впитывается в кожу. Вторая мягко ложится на ресницы, застывает хрустальной ледышкой. Третья, четвертая, и так да миллиарда, до тысяч миллиардов, до сотни тысяч миллиардов.

– Кофе будешь? – спросила Кэрол, как всегда едва слышно почавкивая мятной жвачкой. Я кивнул.
Я всегда садился в уголке, у окна. Пил несладкий черный кофе. Вы не думайте, я не диабетик, просто, сколько бы я не просил, сахар в кофе мне никогда не насыпали. А вот сегодня, как всегда отодвинув уже полупустую чашку, я заметил ненароком оставленную кем-то пачку «Camel». Курил я крайне редко, и во всяком случае не такую гадость, но… толи морковка-официантка подсыпала мне чего-то в кофе, толи Лени перестарался с фирменным блюдом, и дурманящий запах отравы ударил мне в голову, - но я отчетливо видел, что верблюд на пачке мне улыбается. …И я закурил.

Не успел я опомниться, как меня силком затянули в автобус. Я поехал. Господи, это чудо! Я в автобусе! А ведь как гласит народная мудрость: «Легче вставить в жопу глобус, чем с утра залезть в автобус!». Благо поток, несущий меня в модернизированную тачанку, ака «муниципалитетный транспорт», оказался попутным, и без глобусов. Тараня головой потолок, что само по себе удивительно при моем низком росте, я расположился между чьими-то широкоформатными торсами. Руки как-то сами собою оказались скрещенными у меня на груди, …как у покойника…, - крайне неудобное положение: ни телефон без конца вибрирующий не достать, ни убрать с лица лезущую в нос шерсть от меховой шапки какой-то дамочки. Одно радует: снег остался за пределами резинового автобуса.

Я курил. Курил медленно, протяжно, смакуя приторный вкус, выдыхал колечки дыма. А те, вопреки моим желаниям, не хотели превращаться в подобие бубликов. Каждая струйка дыма напоминала маленького верблюдика, настоящий кораблик пустыни. …А там вдалеке за окном …было море…

Вскоре автобус совсем опустел, и мне удалось присесть у окна, о чем я, кстати, потом сильно пожалел: из всех щелей тянуло собачьим холодом, а иногда моей щеки касались залетающие изредка снежинки. О, прима вера, где же ты?
Gorillaz стонал в наушниках: «Sunshine never gonna find me…». И впрямь, глядя на бесконечно кружащийся рой снежинок, кажется, что весна никогда не придет…

Если верить уходящему вдаль каравану, они двигались на юг, в Сан-Франциско. Забавно, ведь на окраине Беркли нет моря… Тогда что ж я видел? Эти искрящиеся волны на горизонте - мираж? …или недержание верблюдиков?

Моя остановка. Выхожу, плачу за проезд. Иду себе дальше своею дорогой. Ботинки вновь промокают, на нос падают снежинки. А весны нет. Может, и нет на севере Калифорнии никакой забегаловки под названием «У большой мамочки», и нет вечно беременной официантки Кэрол, нет ленивого борова Лени, нет меня, курящего «Camel» напротив окна. Есть только снег и ожидание весны…

А верблюдики плывут себе по морю и хором напевают веселую песенку:
– If you go-o-o-oing to Sa-a-an Francisco…