В воздухе остро пахло весной.
Мир, как прохудившаяся кастрюля, тек запахами: мокрым плотным ароматом земли, мускусом прошлогодней листвы, липкой клейковиной с набухших почек и чем-то еще еле-еле уловимым, оставляющим на губах легкий привкус горечи. Сердце захлебывалось в этом пьяном дурмане, стенало, трепыхалось раненной птицей, неистово билось в судорогах до гула в ребрах. И рвалось из груди в кристально-чистую высь лазоревого цвета, такого глубокого, насыщенного, который бывает только ранней весной, да кратким приступом по осени-осени октября. Но тогда все иначе: тихо, вяло, последним вздохом на полную грудь перед агонией чувств; без гула в ребрах, без чистого звона в ушах хрустальных колокольчиков, головокружительной карусели эмоций навзрыд, навылет, когда кажется, что сердце выпорхнуло из тебя, поднялось высоко-высоко и растворилось в прозрачной синеве.

...
Полина сидела на берегу реки. Время для нее остановилось, застыло, как восковые слезы потухшей свечи. Сколько прошло с того момента, когда она испила всю горечь правды? Час, два, день, месяц… целая вечность?
Вернувшись из командировки без предупреждения, на день раньше, она хотела преподнести мужу сюрприз. Целую ночь, не смыкая глаз, она мчалась по ночной ленте шоссе к нему, родному, близкому, единственному мужчине в ее жизни. Полина не была красавицей, все по отдельности ее черты были скорее обычные: русые волосы, невыразительный рот, вздернутый кверху носик, милые ямки на щечках, когда она улыбалась, цвета стали глаза, но что-то в ней было такое, что мужчин к ней тянуло магнитом. Вся она была такая светлая, чистая, лучистая, как будто изнутри лился мягкий, теплый свет.
Но, кроме Олега, Полину никто не интересовал.

...
Город встретил Полину свежестью и тишиной выходного дня. Было раннее утро, такое ослепительное своей весенней чистотой и ожиданием встречи после трех дней разлуки, что внутри заныло и обожгло жаром. Ей казалось, что все светофоры красные, лифт, как черепаха, ползет на их двенадцатый, что время тянется мучительно долго, как в замедленной съемке.


...
Пылающий жаром адский шар боли уже не так жег внутри, как будто вода вытянула из нее липкие, вязкие нити-паутинки страха, одиночества, обиды, горечи и чувства невозвратности, перепутанные в уродливый клубок страдания.
Огненный диск солнца медленно катился за горизонт. Полина, как завороженная, смотрела на небо, которое на глазах из лазоревого становилось темно-розовым, потом глубоко-лиловым, как цветы сирени, что Олег ей дарил в студенческие годы большими, несуразными букетами, которые помещались только в ведро.
Они тогда только поженились, денег было мало, хватало только на оплату комнаты, которую снимали у противной старухи в частном секторе возле нового Ботанического сада и на скудную еду. Но те два года, прожитые в убогой комнате с допотопной колченогой мебелью, были самым счастливым периодом в их совместной жизни. Вечером, вернувшись из института, они вместе готовили нехитрый ужин, варили картошку в мундирах к жирной, сочной селедке, плавающей в пахучем домашнем подсолнечным масле или вязкие, слипшиеся в комок, макароны. После ужина пили дешевый зеленый чай, наполовину с соломой, вприкуску с бутербродами с какой-то докторской колбасой, в которой кроме крахмала и бумаги больше и ничего не было. Потом готовились к занятиям, непрерывно целуясь, а ночью любили друг друга навылет: сладко, томно, нежно, до хрустального перезвона колокольчиков и запускали сердца, как воздушных змеев, в небо, туда, где парят птицы.
В мае, когда в Ботаническом саду зацветала сирень, Олег дарил Полине ее охапками и покупал на развес ее любимые конфеты «Красный мак». Она до сих пор помнила вкус шоколадных поцелуев под элегический аромат бархатной лиловой сирени.

...
Полина даже и не заметила, как на город опустился туман, густой и вязкий, липкий, что молочный кисель. Он враз приглушил стоны, всхлипы, радость и боль большого города, как будто кто-то накрыл огромным влажным одеялом пылающий пожаром город. Все застыло, замерло, как в детской игре «Раз, два, три…морская фигура, замри!», впало в анабиоз до утра. Только на воде лениво полоскались тусклые огни фонарей, да и те казались миражом, фатой морганой.
Бутылка чилийского вина была наполовину пуста так же, как и наполовину полна. Сигарета тлела в руках, не первая и не последняя.
Только туман. Только она. Мир умер. Выпит наполовину. Ей 35. Пятнадцать лет брака, «счастливая» семья, свой бизнес, туманные друзья-приятели и полное одиночество.
Где-то там, в их общей квартире, муж трахал ее лучшую подругу, ей тогда, утром, даже показалось, что искренне он проникал в Ирку, так, как когда-то было у них вначале, когда не было ни квартиры, ни денег, ничего не было, только любовь и звон хрустальных колокольчиков в ушах.
Для Олега и Ирки она тоже была где-то там, в другом городе на переговорах, и должна была вернуться только завтра.

...
Она так была погружена в себя, что даже не услышала, как зашуршал песок где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он появился из тумана, как будто шагнул к ней из параллельного мира. Молча присел рядом. Взял из ее рук тлеющую сигарету и жадно затянулся, потом припал сухими губами к бутылке чилийского, как припадает к родниковой воде заблудший странник в пустыне.
Они сидели молча долго-долго, смотрели на тусклые огни фонарей, плещущиеся в воде больными золотыми рыбками. А в это время кто-то большой и всемогущий вязал их судьбы нитями, укутывал в серебряную паутину.
Когда туман сгустился, свернулся в хлопья, как сворачивается прокисшее молоко на огне, он резко развернул Полину лицом е себе, и нежно поцеловал ее соленые глаза. Отчего ей стало щекотно и так спокойно внутри, как будто и не было сегодняшнего утра, горькой правды, как будто ничего не было, даже она себе сейчас казалась инсталляцией жизни. А потом жадно припал к ее губам, так жадно, что у Полины в затылке застучали золотые молоточки громко так «тра-та-та-та-та» и гулкое эхо рассыпало горохом этот звон по водной глади. Он, не отнимая губ от ее тела, скользнул вниз к дрожащей жилочке на шее. Она больше не могла держать в себе жаркий, пылающий адом, клубок страданий, который был теперь ей не подвластен, и со стоном, глухим криком он вырвался из нее и растворился в тумане.
А он спускался губами все ниже и ниже, на ямки над ключицами, проникал под пуговицы, бретельки, кружева, шелк кожи, он зверем рвался внутрь, раздвигал плоть бережно, нежно препарировал ее клеточку за клеточкой, отодвигая в сторону сосуды и нервные пучки.
Полина пылала под его напором, но он осторожно, не спеша, размеренными движениями срывал с нее скорлупу. И рвались нити, трещали швы, и небо раскололось напополам в этом молочном киселе весенней ночи….
Он был такой горячий, тяжелый, стремительный, выжигал каленым железом у нее внутри всю боль, одиночество, страх, обиды, страдание. Полина даже и не пыталась его остановить, придержать, ей было так хорошо под тяжестью стремительного тела, рвущего ее на миллионы звезд, так хорошо, что ничего больше она и не хотела. Ей казалось, что к нему невозможно прикоснуться: сгорит, истлеет, превратиться в прах, но она прикасалась, прикасалась, прикасалась... врастала в него артериями и нервами, прорастала каждой клеточкой своего тела.
И слезы высохли, и вкус чилийского на губах, и туман...
Только туман, туман везде, а сердце уже давно улетело в высь, туда, где парят звездные птицы, и хрустальными колокольчиками звенело чисто и звонко.