Ниночка была младшенькой, поскребышем, «случайной находкой», как любят писать в своих отчетах лупоглазые лаборанты, копошащиеся в микропрепаратах, размазанных по стеклам тонким слоем, окрашенных по Граму. Милая-милая, солнечная девочка, ангелочек белокурый, локоны по плечам морской рябью, синие глаза, как два лазурита, распахнутые дачными окнами настежь навстречу майской грозе. Впустить в себя весь мир, без оглядки, с запахами, звуками, чувствами, стонами, гоготом, негой, отрадой, болью, страстью, всем тем, что зовется просто и незамысловато «жизнь».
Ниночка для родителей оказалась тем самым чувством, которое бывает, когда глотаешь жадно рюмашки-наперсточки, нанизываешь их на пищевод бусинками из стекляруса, а потом махнешь рукой на все эти церемониальные загогулины и утолишь жажду студеной, сырой водой из-под крана. Да, и будь, как будет!

Поперед ее протолкнулись два брата: старший Ленька-сводный, родной только по матери, с разницей возраста в целый пубертат, и средний Вовка-сплошное недоразумение, но с родством генов в квадрате, по матери и отцу.
...
Война морозным хрустом раскрошила молодость Галины, их матери, разодрала душу хоботом бормашины в кровавое месиво, истоптала армейским сапогом, вытоптала, утрамбовала, выпотрошила, как чучело для зоологического музея. Как будто и не было воздушной, как зефир, молодости - вычеркнута, вырезана, искромсана. Военный монтаж ее поколения: девочка-баба. Только остался на задворках памяти, в архивных хранилищах двадцать пятый кадр-эпизод парения, левитации в любви, эпизод полета от земли до солнца за месяц.
...
Военный госпиталь в тылу. Она санитарка. Он раненый. Сколько их прошло через ее руки?! Десятки, сотни, тысячи! Только сердце дрогнуло, затрепыхалось раненой птицей на него одного. Любовь первая и единственная, на всю жизнь, лебединая песня.
Может быть, и взаимно это было...
Кто теперь расскажет, рассудит?

На войне все чувства навылет, насквозь, острее лезвия ножа мясника.

Раненый солдатик выздоровел, поправился, на фронт, на передовую!
Она понесла, выносила в полуголодном, до обмороков, ритме жизни, родила недоношенного. Наверное, кому-то там, на небе очень важно было, чтобы Ленька выжил, вопреки, или благодаря.
Солдатик не забыл, писал Галочке, слал, свернутые в бутоны-треуголочки, листики со словами нежности и такой любви, что хватило бы на три романа.
На войне все чувства навылет, насквозь, острее лезвия ножа мясника, потому что смерть, как черная саранча... вокруг зловоние, смрад и опрокинутый купол неба низко-низко, душит, давит, как приступ бронхоспазма.
Она засыпала в паузах-абсансах, проваливалась в патоку-сон, а душа просачивалась через узкие окошки-бойницы тюремных камер дежурств и летела за сотни километров расстояния к нему на передовую. И руки держали коридор связи открытым настежь, прижимая к животу письмо с тремя уголками, где билась тоненькой ниточкой его частица пульса. Письма стреляли вначале групповыми залпами-экстрасистолами, потом одиночными выстрелами, как удары агонирующего сердца, а потом асистолия... изолиния... смерть...
Она писала, искала, рассылала запросы-глухота, немота,слепота, застыло пламя свечи, огарок выгорел, в тлен!
И только, как капли дождя, через прохудившуюся крышу в подставленное оцинкованное ведро кап-кап-кап... «погиб смертью храбрых».
...
После войны встретила мужика. Фронтовик. Как-то так, без любви, но по согласию, сошлись, съехались, завели, как старую шарманку, общее хозяйство, со скрипом, треском.
Что выбирать тогда было?! На десять фертильных баб один колченогий мужик. А тут подвернулся молодой, почти здоровый, пара-тройка ранений-контузий, ведь такой пустяк!
Да, и мальца поднимать надо было, и бабье нутро ныло пустотой.
Худо-бедно, потом получше, но зажили. Так и прожили всю совместную жизнь вместе, до его гробовой доски. Любви не было, но была сытость, и то хорошо!
Сына ее он принял, усыновил, вдогонку Вовку родили. А потом и Ниночка-свет в окошке, голубушка, буся, сладкая солнечная девочка-проказница.

Она всю жизнь так и проработала в больнице санитарочкой. Вначале в хирургии, потом, когда на пенсию вышла, не смогла усидеть дома, пошла к стоматологам, на «легкие хлеба».
...
Детей подняли, вырастили, выучили, поженили, пристроили. Леньке дом построили, Вовке-непутевому в Москве помогли квартиру-кооператив купить (да только у него не сложилось), Нину у себя под сердцем, на глазах держали. Сватались к ней многие, руки просили и сердце отдавали, а то! Видная барышня: хохотушка, озорница, гитарный силуэт, глаза, как колодцы с живой водой, характер соль с перцем.
Но только сердце свое Ниночка Васе отдала. Все, без остатка! Углядела в этом неказистом, розовощеком милиционере свою судьбу, ох, не прогадала!

Диезы, как голуби на проводах, расшили их жизнь счастливым узором. Дом полная чаша, совет да любовь, и детки пошли, как грибы после дождя. Вначале Алешка, потом Сережка, вдогонку и Лелька под кустом нашлась, совершенно случайно, не планировано, как когда-то Ниночка. Такой случайной находке она засопротивлялась, взбрыкнула строптивым нравом молодой кобылки, да Вася опытным конюхом почесал по отлогим местам, шепнул на придыхании сахаром: «Рожай-ка, а! Вдруг девка?!»

Страшно жить, но хорошо!
Нина сдалась, растаяла, раздалась вширь опрокинутым цилиндриком, который в срок выпрыгнул на свет лупоглазой, белобрысой Лелькой.
Жизнь текла, как лимонная газировка в глотку по жаре. Холодила, пощипывала, выходила через нос газиками, но хорошо-то как!

Старшие дети в школу пошли, Лелечка первыми шажками расстояния замерила. Жить бы, да?!
Но пять проволок их семейного нотного стана оборвались, лопнули...
Она упала с чердака. Каких-то три метра вниз. Сложный перелом, почти год в гипсе, больницы, операции. Как раскат июльского грома, мучительные головные боли, потери сознания на высоте-коде, раздражительно-красная пелена, фиолетовая дымка чужой планеты, жвачка боли...
Заключение, как приговор, опухоль головного мозга.
Год кошмара, белесый больничный угар, сизая дымка отчаянья. Две операции, комбинированной лечение, курсы химиотерапии...
Вернулась домой инвалидом: слепая, лысая, с перекошенным лицом, но живая, живая, жива... я!..
Бабушка Галя переехала к ним, сидела с детьми, свой дом оставила Вовке (с его очередной женой не сложилось, но это отдельная история), а Вася весь год с женой по больницам. На руках носил, с ложечки кормил, трусы стирал. Скажете, какая невидаль? Да только все это он делал не только для Ниночки, но и для тех несчастных женщин-сопалатниц, что находились на лечении, кровать в кровать. В больнице одно условие поставили для его пребывания в палате рядом с Ниночкой сутки напролет-уход за всеми. А он и не сопротивлялся, главное, лишь бы Ниночка выжила! Самое важное - быть с ней вместе, рядом!
...
Дети подрастали. Все хозяйство на себя взяла бабушка. Нина ушла в глубокую депрессию. С утра вставала, шла умываться, бросала скользкий взгляд на ту кривую, страшную, с перекошенным ртом, опущенным, задернутым от мира веком-шторкой глазом, мычащую нечленораздельно, укравшую ее место в жизни, потом падала ниц в подушки, сотрясалась в судорогах плача до глубокой ночи. Дни ползли черепахой, по кругу, кольцом отчаянья, безысходности, в прорву катилось все!
Вася исхудал, отощал, состарился, но не сдавался, разыгрывал неистово гаммы спасения для нее, через боль, отчаянье, пальцы в кровь!.. долбил по клавишам неистово, превозмогая судорожные пароксизмы усталых мышечных волокон...

Через год Ниночка начала выходить в люди, сначала в гости к родне, потом осторожно, на цыпочках, начала принимать гостей у себя. Закрутились кудри, заблестела помадная глазурь на губах, проснулся румянец, и тихим, охрипшим колокольчиком, несмело зазвенел ее смех.
Но бекара хватило до конца такта.
Потом опять, по новой, залпами серийными приступы головной боли, судороги, мятое тело, обмылки фраз...

Они боролись с рецидивом опухоли неистово, рьяно, стояли насмерть.
Каруселью-солнышком больничные обнаженные стены, белая пустыня отчужденности. И Вася в палате сиделкой для шести женщин. Кормил, подмывал, стирал, перестилал...
Говорят нельзя вернуться в одну воду дважды!.. в каждом правиле свои исключения.

...
Они вместе, рядом, как всегда. Дети выросли. У старшего сына Алешки уже своих детей двое. Средний, Сережка, женился. Лелечка-барышня на выданье. Бабушка Галя уже старенькая, слепая, но жутко сердится, когда ей запрещают вести нехитрое хозяйство. Ниночка худо-бедно, но живет. В периоды благополучия даже выходит в люди. Вася счастлив, Ниночка с ним.
 И они каждый день, каждый миг проживают вместе, счастливы безмерно, как лодочка груженая кишмишом.