У меня есть три вопроса, и я не знаю, кому их задать. Вопросы такие:

1. Вы думаете о солдате Андрее Сычеве?

2. Вы думаете о солдате Андрее Сычеве, или же на самом деле о министре обороны Иванове и президенте Путине?

3. …И какую же роль вы отводите министру Иванову и президенту Путину в своих размышлениях о солдате Сычеве?

Парадоксально, но реакция общественности на произошедшее с солдатом Сычевым напоминает реакцию провинциальной мамаши на родительское собрание: ребенок грязен, оборван, избит; деньги на завтрак отобраны, учебники исписаны нецензурщиной, сигареты в кармане. Кто виноват? Конечно, директор.

При этом непосредственно сам солдат Сычев никого не интересует.

В первую очередь, он не интересует журналистов. Журналиста Панюшкина беспокоят, разумеется, мысли Сергея Иванова двадцатилетней давности: думал ли, воспитывая сына, будущий министр обороны о том, как придется отмазывать его от срочной службы, отдать ли в институт с военной кафедрой или уже сейчас, загодя, заняться правильным планомерным заполнением истории болезни? Журналиста Кашина интересует загадочная правда: били солдата Сычева и насиловали, или только слегка били и не насиловали вообще? И кто придумал, что его насиловали и, самое главное, зачем? Журналиста Пархоменко интересует, звонил ли журналист Кашин солдатской матери Зинченко, или выдумал, а на самом деле не звонил? Журналистка Раевская увлечена изучением боевой биографии непосредственных командиров солдата Сычева и их вероятного будущего.

Солдат Сычев не интересует и правозащитников. Их интересует, главным образом, бюджет внутриармейского здравоохранения, произвол местных военкоматов, нереалистичность закона о переходе к контрактной службе и «все новые и новые случаи дедовщины», открывающие необъятное и манящее поле для освоения грядущих бюджетов и грантов.

Если оставить за скобками мать солдата Сычева, то он, солдат Сычев, не интересует и солдатских матерей в их общественном виде: гораздо интереснее требования отставки министра опять же Иванова, молчание президента Путина, сдержанность его все-таки последовавшей реакции, обещания перекрыть дороги, площади и бойкотировать призыв – как будто не эти солдатские матери вырастили и воспитали избивавших и насиловавших солдата Сычева старослужащих, а лично военком, министр и президент.

Солдат Сычев – это не двадцатилетний парень, сделавшийся на всю оставшуюся жизнь беспомощным инвалидом, а удобный информационный повод, вовремя подвернувшаяся трибуна для современных соломопросителей, никто из которых не озадачился теми вопросами, попробовать ответить на которые, казалось бы, следовало раньше, чем на все остальные. Вот, например, -- а сможет ли теперь солдат Сычев как-нибудь, пусть с помощью каких-то сложных протезов, но все же перемещаться самостоятельно? А сколько денег стоят такие протезы, где их делают, как долго придется ждать? Как собрать эти деньги и в какой мере имеет смысл расчитывать на государство? Будет ли солдат Сычев существовать на грошовую пенсию, или общественные фонды и разные другие неправительственные организации, пригождавшиеся пока только для того, чтобы выгнать завсегдатаев несгораемой «Билингвы» с плакатами на площадь, имеют какие-нибудь неотвлеченного характера мысли именно по этому поводу? Как там, ему, солдату Сычеву, в госпитале? Хватает ли фруктов? Есть ли книги? А сиделка?

Ответов на эти вопросы нет ни у кого. То, что мы привыкли называть обществом, сейчас больше всего напоминает толпу немытых средневековых купцов, столпившихся на ярмарке в надежде увидеть-таки наконец, как отрубят голову проворовавшемуся приказчику.