итак, милый, продолжим. тема жизни -- бессмыслицы и невозможность. Колибри, любимый, делает до 200 взмахов крыльями. в минуту ли? в секунду? неважно. у неё тоже - безвременье, плюс - она считать не умеет. почти как учителки русского языка и литературы тоже-таки русской. толстой очень любил детей. бывало.. да. и завтра эти учителки, кажется, начнут меряться тем, чем смогут. эт цэтэра.
а я похвалюсь ещё одним прожитым днём. ещё одним прожитым, пережитым праздником, жизнь-то вечный праздник, нэ па? а некоторые дни и ещё более. и отмыться от этого праздника очень и очень сложно.

чтобы мне похудеть, надо всего лишь отказаться от ужина, ибо я уже давно не завтракаю и не обедаю, а воз и ныне там.

коль скоро суждено быть мне в этот вечер одинокой старой брюзгой, так быть до конца.
на работе пахнет безвременьем: на стене, где ждёшь бытие часов, - гвоздь и чёрный бубен с копиём сражённым всадником на понуром коне. занятые рабочими заботами женщины и компьютерщики с голодными глазами, готовые "к ноге", дабы подключить свежепринесённую мышку. улыбки, игры в важность и занятость. ложь и обходительность. посетители. значительность и тихий голос. пафос.
дома разброд и шатание. ожидания. оправдания. кошачье. нехватка и невозможность. усталость. строго. слёзы.
это подкладка.

то, что москва - баба, допентюхает любой. а я скажу, что это сисястая баба, балдеющая от советского шампанского и, когда пузырики шибают в нос, не воспринимающая ни в какую иронии. в ней, без всякого моего сомнения, что-то есть, но только в некоторых местах - район университета, пар экзампль. когда прищуришься и примурлыкиваешь: "пари, пари". глядя преимущественно на ограды и сухие бордюры.
а потрепанная в боях молочная цистерна - это где-то под наро-фоминском, но нет вовсе настроения.
а настроение - на общество нежащихся, купающихся в бабьем лете исключительно барышень, не похожих, однако, на москву ни спереди, ни сзади. истосковалась я.

да, раздражает.

мистичны пропажи людей, слов, комментов и страниц нынешние. Зато а аську мне только что постучался ангел. наученная сказками-книгами-голливудом, отказала в авторизации: ангелам положено где-то рядом и всегда думать, прежде чем рисовать крылья в профиль и анфас на персональных сайтах.
Возможно, именно из-за сказок-книжек-голливуда у меня не складывается с ангелами.
Пусть лучше стучатся и сразу проходят, и дальше по улицам стучатся в двери, окна и аськи, чтоб всем было уверенно и неодиноко.
...колотушка тук-тук-тук...

что невозможно радует. А старые книги в руках тяжелее, хоть яти и еры легче намного на слух, на глаз кружевнее.
Горьковатый сыр припудрен философией брака, без шоколада нереален чай, без чая нереально воскресенье. Кто помнит о новостях, полных, наверное, годовщинами, когда ложечка с вилочкой на параллельных прямых строго к западу смотрят!
Но уже тянет через недозвёздный сентябрь проскочить, рысью пролететь к холоду и неуюту, ибо кликнут зелёный тюль в виртуале, однако с разреальным ним разреальный же, хоть и недозвёздный, сентябрь играет сквозь квадрат открытый и выстуживающий.
И хочется любимого человека, ах..

день за днём - нанизать жемчуга, и нить сплетется с нитью, страница за страницей, в чудо. Другое, нежели книга, без планов, замыслов, интриг, без восхождений к кульминации при невозможности развязки. Читать дневник - искусство и философия приятия. Отказываясь от надежды изменять, читатель превращается из бертолуччевского короля режиссуры Мао в бунинского китайца, который высох, созерцая закаты и рассветы, но печально уверен, что переживет и все будущие рассветы и закаты в своих перерождениях.

а видим мы, что табличечка вверху страницы появилась, а Йозеф вместе с тем удалился.

спать хочется неимоверно. и что за дурацкие мечты были у меня в подростковом возрасте?

назавтра желаю пешком по Москве и любимого человека. ммммда.

4 абзаца о ночи, светлом окне и зеленом тюле у чёрта на золотых рогах убиты шальным кликом мышки.

Может, конечно, 7 сентября и для простачков ;) , но уж коли я поздравляла в прошлом году, так уж и в этом, да, найдётся у незанятого и невзрослого человека (меня) ещё пара строчек на Друга (Ло).
С Днём тебя, Ло!
Расти большой, на радость нам всем, да..
Ты не один, будь уверен.

барышни, которые пишут, как я, они как густая полынь. Мне нравится, но не хочу быть такой. Они, как правило, фолковы. Мне нравится, но не так.
И ещё.
Менянельзяоскорблять.

ну вот, и здесь теперь есть прошлое. мне не нравится. лучше вечное настоящее.

Никому не надо меня. Мне себя нужно. Не достигну, обречена мыть две комнаты, линолеум под паркет, пятый этаж и во веки веков. Буквы забыла и слова. Вдохновение в вечерних слезах только. Хочу без мебели и без никого рядом, и без намёков и надежд, в углу под окном. Первый этаж. Дверь не закрыта. Шальные соседи. Чужое и своя разутая обувь. Не прощайте.

а без неё обидно

я тебя теряю

что вынесет барышня из торжественной церемонии вручения дипломов с нравоучительными речами? Барышня из из торжественной церемонии вручения дипломов с нравоучительными речами вынесет то, что в этих босоножках с такими каблуками она в Питер послезавтра не поедет.

..где вечность тщетно пытаются скрасить роскошью, искусством, эротикой и честолюбием..

То есть путь героя будет бесконечен, и он будет бежать вечно, но его маршрут закончится, не достигнув двенадцати метров, и его вечность не достигнет двенадцати секунд.
(с)

У каждого из нас есть мечта обладать той или иной вещью. Вещи мечты не обязательно дороги и недоступны. Сегодня, после покупки телефона LJ, подруга заявила, что любой из телефонов SonyEricsson останется её недостижимой мечтой.
Вещь моей мечты (надеюсь, не мечты типа "горизонт") – фотоаппарат, использование которого предполагает знание, что такое выдержка и фокус. И ещё я хочу уметь им пользоваться.
Я вдруг подумала, что гораздо занимательнее вещи, представляющие собой продукты человеческой выдумки, а не то, что само собой возникло. Может быть, у природы более изощрённая фантазия, чем у людей, но она допускает слишком много исключений, чтобы я могла играть по её правилам. Я люблю книги, кино, картины, я люблю разгадывать, как и из чего это сделано.
Вечный вопрос – чего в людях больше, стихийного или сформированного, - интересует не одного форумчанина. В любом случае, человек – замечательно сложная вещь. И о полном обладании человеком можно мечтать. Ревность – следствие этого желания. Банально, что полностью обладать другим человеком нельзя (как и собой, впрочем).
А может быть, можно?
Сегодня повторяли выпуск "Профессии-репортёр" "Русская кадриль". Девушек продают. А девушки продаются. В случае любви и романтики это не продажа, а подарок. (Каков подарочек! (с) А., Б. Стругацкие). Хотя даже с очень дурацким подарком иногда очень сложно расстаться. Хорошо ли оставлять самое-самое ценное и дорогое себе, не поступаться, прятать в потайной карман? Плохо ли, если уровень эгоизма, самодовольства и ума позволяет иметь подобные ценности?

*а теперь внимание, вопрос: на что похожа эта дешёвая философия?*

Если в парадной живёт одна муха, она залетит именно в мою дверь.

И упала я сегодня на обе коленки. Некий пузатый господин укоризненно: "Ну дееевушка! Ну нельзя же так!" Ну извините..

Друзья – это такое дело.. разнообразное.

Если открыть окно, то влетит ещё одна. А потом обе вылетят.

Настроение сейчас - скорее, холодно
В колонках играет - он не спал, но ночью за окном темно..

:)

Впрочем, у меня есть оправдание: 4 года я имела большее отношение к преподам-руссистам, а не литераторам. Экзамены сданы, никаких рисков, и – о счастье! – меня не выгонят из пединститута! Так что, знаете ли, г-н Черников берет немногим более ста баксов за тыканье своим величественным перстом в единственный выученный билетик. По правую руку г-жа Смурова ерничает, выражая восхищение, "ах, как Вы хорошо знаете предмет!". Г-н Ксенофонтов рекламу заву кафедры уже сделал и может на экзамене не присутствовать. Семеро гос по литературе сдали, зная 7 билетов на всех, пятеро не сдали. С хвалебной черниковской рецензией женщине, весь год занятой собственной беременностью, поставили "отлично".

мне скучно

ИЩУ ЗАНЯТИЕ

самое летнее имя - Борхес. Даже лучше с маленькой буквы - борхес.

И вот в этом пыльном солнечном борхесе день. В дне - прилипчивые мужчины (в дне - взглядом), чарующие барышни с сухими холодными плечами. В дне - молчат, поэтому чарующи без исключений.

В разгаре борхеса почти неприлично иметь белую кожу, из-за сессии даже. Солярий - противно, долго и дорого, стало быть, или купаться, или врать, что совсем-совсем не пристаёт загар.

Пятилетней давности свобода. То есть две. Одна - знать, что можешь в любой момент (бросить, начать), другая - всё уже сейчас (брошено, начинается). Обратная апокалиптичность, яеныть.

"странное, наверное, ощущение" (с)

г.Суворов Тульской обл.
удобства во дворе. внутри.

защита

Институтское-распрощальное – белые хризантемы на защиту. Защищаться цветами. Белоснежными с сочной зеленью. В слюде прозрачной по-мужски ношу. Грубо ношу. Как барышни не обругают? Пусть ругают, глаза светлеют уже, волю чуют с жарой. Странные люди уже и в своём городе, стало быть, пора-препора. Выпускные не для меня – школьные ли, послешкольные. Не институтка уж)

Встречи, бесконечные встречи – чтобы, как шарикам, столкнуться и раскатиться в разные стороны, и не встречаться, и не звониться, и не здороваться иногда, только с другой стороны улицы смотреть. Не хорошо и не плохо, а просто жизнь. Так часто хочется довести до конца, до логического завершения, успев до часа отъезда, использовав последнее свидание или память, последний раз выхватившую семь цифр из высокопарной вечности как последний шанс столкнуться и раскатиться. Чем дальше, тем лучше, пожалуй.
Стремление удержать? Я мало знаю людей, стремящихся удержать и не боящихся случайных встреч в транспорте, на перекрёстке, а то и в галерее, в городе, где сто тысяч галерей и много больше перекрёстков. Такие встречи отличает или неискренность, или поспешность. И становится жаль забытой щётки.
Дня через три мои барышни перестанут быть моими барышнями. Насовсем).
PS А может быть, не все? Нехарактерная надежда( ) ), просто жаль опять в молочно-белый – с чистым взглядом и устремлённостью неофита без ничего за спиной туда, где не ждут.

КНИГА ПЕСКА


...thy rope of sands...

George Herbert


Линия состоит из множества точек; плоскость - из бесконечного множества линий; книга - из бесконечного множества плоскостей; сверхкнига - из бесконечного множества книг.

Нет, решительно не так. Не таким more geometrico должен начинаться рассказ. Сейчас любой вымысел сопровождается заверениями в его истинности, но мой рассказ и в самом деле - чистая правда.

Я живу один на четвертом этаже на улице Бельгарно. Несколько месяцев назад, в сумерках, в дверь постучали. Я открыл, и в дверь вошел незнакомец. Это был высокий человек с бесцветными чертами, что, возможно, объяснялось моей близорукостью. Облик его выражал пристойную бедность. Он сам был серый, и саквояж в его руке тоже был серый. В нем чувствовался иностранец. Сначала он показался мне старым, потом я понял, что его светлые, почти белые - как у северян - волосы сбили меня с толку. За время нашего разговора, продолжавшегося не более часа, я узнал, что он с Оркнейских островов. Я указал ему стул. Незнакомец не торопился начать. Он был печален, как теперь я.

- Я продаю библии, - сказал он.

С некоторым самодовольством я отвечал:

- В этом доме несколько английских библий, в том числе первая - Джона Уиклифа. Есть также библия Сиприано де Валеры и Лютерова, в литературном отношении она хуже других, и экземпляр Вульгаты. Как видите, библий хватает.

Он помолчал и ответил:

- У меня есть не только библии. Я покажу Вам одну священную книгу, которая может заинтересовать Вас. Я приобрел ее в Биканере.

Он открыл саквояж и положил книгу на стол. Это был небольшой том в полотняном переплете. Видно было, что он побывал во многих руках. Я взял книгу. Ее тяжесть была поразительна. На корешке стояло: "Holy Writ" и ниже: "Bombay".

- Должно быть, девятнадцатый век, - заметил я.

- Не знаю. Этого никогда не знаешь, - был ответ.

Я наугад раскрыл страницу. Очертания букв были незнакомы. Страницы показались мне истрепанными, печать была бледная, текст шел в два столбца, как в Библии. Шрифт убористый, текст разбит на абзацы. Я обратил внимание, что на четной странице стояло число, скажем, 40 514, а на следующей, нечетной - 999. Я перевернул ее - число было восьмизначным. На этой странице была маленькая, как в словарях, картинка: якорь, нарисованный пером, словно неловкой детской рукою. И тогда незнакомец сказал:

- Рассмотрите хорошенько, Вам больше ее никогда не увидеть. В словах, а не в тоне звучало предупреждение.

Я заметил страницу и захлопнул книгу. И тут же открыл ее. Напрасно я искал, страница за страницей, изображение якоря. Скрывая растерянность, я спросил:

- Это священные тексты на одном из языков Индостана, правда?

- Да, - ответил он. Потом понизив голос, будто доверяя тайну: - она досталась мне в одном равнинном селении в обмен на несколько рупий и Библию. Ее владелец не умел читать, и думаю, что эту Книгу Книг он считал талисманом. Он принадлежал к самой низшей касте, из тех, кто не смеет наступить на свою тень, дабы не оскорбить ее. Он объяснил мне, что его книга называется Книгой песка, потому что она, как и песок, без начала и конца.

Он попросил меня найти первую страницу. Я положил левую руку на титульный лист и плотно сомкнутыми пальцами попытался раскрыть книгу. Ничего не выходило, между рукой и титульным листом всякий раз оказывалось несколько страниц. Казалось, они вырастали из Книги.

- Теперь найдите конец.

Опять неудача; я едва смог пробормотать:

- Этого не может быть.

Обычным, тихим голосом продавец библий сказал:

- Не может быть, но так есть. Число страниц в этой книге бесконечно. Первой страницы нет, нет и последней. Не знаю, почему они пронумерованы так произвольно. Возможно, чтобы дать представление о том, что члены бесконечного ряда могут иметь любой номер. - Потом мечтательно, высоким голосом: - Если пространство бесконечно, мы пребываем в какой-то точке пространства. Если время бесконечно, мы пребываем в какой-то точке времени.

Его попытки философствовать раздражали. Я спросил:

- Вы верующий?

- Да, я пресвитерианец. Совесть моя чиста. Я уверен, что не обманул туземца, дав ему Слово Божие взамен этой дьявольской книги.

Я заверил его, что раскаиваться не в чем, и спросил, надолго ли он в наших краях. Он ответил, что через несколько дней собирается возвращаться на родину. Тогда-то я и узнал, что он шотландец с Оркнейских островов. Я признался в своей любви к Шотландии - из-за Стивенсона и Юма.

- И Роба Бернса, - добавил он.

Пока мы разговаривали, я все рассматривал бесконечную книгу. И с деланным безразличием задал вопрос:

- Собираетесь предложить эту диковинку Британскому музею?

- Нет, я предлагаю ее Вам, - ответил он и назвал довольно высокую цену.

В соответствии с истиной я ответил, что эта сумма для меня неприемлема, и задумался. За несколько минут у меня сложился план.

- Предлагаю Вам обмен, - сказал я ему. - Вы получили этот том за несколько рупий и Священное Писание; предлагаю Вам пенсию, которую только что получил, и Библию Уиклифа с готическим шрифтом. Она досталась мне от родителей.

- Готическую Уиклифа! - прошептал он.

Я вынес из спальни и отдал ему деньги и книгу. Он принялся листать страницы и ощупывать переплет с жаром библиофила.

- По рукам.

Странно было, что он не торговался. И только потом я понял, что он появился у меня, намереваясь расстаться с Книгой. Деньги он спрятал не считая. Мы поговорили об Индии, об Оркнейских островах и о норвежских ярлах, которые когда-то правили ими. Когда он ушел, был вечер. Я не узнал имени человека и больше не видел его.

Я собирался поставить Книгу песка на место уиклифовской Библии, потом передумал и спрятал ее за разрозненными томами "Тысяча и одной ночи". Я лег, но не заснул. Часа в четыре рассвело. Я взял мою невероятную книгу и стал листать страницы. На одной была выгравирована маска. В верхнем углу стояло число, не помню какое, в девятой степени. Я никому не показывал свое сокровище. К радости обладания Книгой примешивался страх, что ее украдут, и опасение, что она все-таки не бесконечна.

Эти волнения усилили мою всегдашнюю мизантропию. У меня еще оставались друзья - я перестал видеться с ними. Пленник Книги, я почти не появлялся на улице. Я рассматривал в лупу потертый корешок и переплет и отгонял мысли о возможной мистификации. Я заметил, что маленькие картинки попадаются страниц через двести. Они никогда не повторялись. Я стал отмечать их в записной книжке, и она тут же заполнилась. Ночью, в редкие часы, когда не мучила бессонница, я засыпал с Книгой.

Лето шло к концу, и я понял, что Книга чудовищна. То, что я, не отводивший от нее глаз и не выпускавший ее из рук, не менее чудовищен, ничего не меняло. Я чувствовал, что эта Книга - порождение кошмара, невыносимая вещь, которая бесчестит и отрицает действительность. Явилась мысль о костре, но было страшно, что горение бесконечной книги может длиться бесконечно и задушить дымом всю планету. Вспомнилось прочитанное где-то: лист лучше всего прятать в лесу. До ухода на пенсию я работал в Национальной библиотеке, в которой хранится девятьсот тысяч книг. Я знал справа от вестибюля крутую лестницу в подвал, где сложены газеты и карты; воспользовавшись невнимательностью сотрудников, я оставил там Книгу песка и постарался забыть, как далеко от двери и на какой высоте. Стало немного легче, но о том, чтобы появиться на улице Мехико, не хочется и думать.