В детстве моим любимым "роликом" был нартский эпос "Сосруко, сын камня" — о том, как герой, совершив ряд подвигов, возвращает народу похищенный драконом мешок волшебного проса. Через сорок лет после того, как я впервые познакомился с этим эпосом, я прочитал книгу чеченского философа Дени Баскана, где тот объяснял символизм образа рожденного камнем героя. Речь идет о кремне, из которого древний человек получал огонь. Нашему предку этот процесс представлялся неким чудом, когда камень порождает огонь. Все древние религии представляют собой де-факто культ камня. Куда мы ни посмотрим — камень везде: камень из Первого храма в синагоге на острове Джерба, каменная Стена плача, Гроб Господень, Кааба, каменные идолы всех времен и народов — лингамы, дольмены, жертвенные алтари и гробницы. Классический образ архаичной идеологии огненного камня являет собой Гроб Господень — каменная плита, на которой циклически, раз в году, на пасху, как бы самовозгорается Священный огонь. Учитывая, что начало этому обычаю положили византийцы, можно только догадываться об уровне прагматизма подлинных творцов данного ритуала. Однако, в данном случае это значения не имеет, поскольку главное здесь — яркая наглядность первоначального архетипа: рождение огня из камня, как физический прообраз воскресения тела из гроба, эмансипации духа от материи. Этот пасхальный огонь христиан имеет буквальное соответствие с пасхальным огнем древних евреев, самовозгоравшимся, согласно традиции, в пейсах на жертвенном алтаре как в Первом, так и во Втором храме. Священный огонь зороастризма тоже самовозжигался и поддерживался на каменном алтаре. Как и ведический агни. С другой стороны, священный камень часто выступал, как бы в инвертивном состоянии, орудием кровавого жертвоприношения: рубилом, топором, ножом. Кровавая жертва, жертвенный камень и огонь являются неизбежными атрибутами древнейших культов, восходящих к парасоциальной практике каменого века.