Ухожу в отпуск. До 4 июля буду появляться крайне редко. Не скучайте!
(если, конечно, есть таковые, кто мог бы скучать...)

Я не сгинул, не умер, не пьян, даже странно - не болен,
хоть процесс преболезненный - что-то в себе расшивать,
если сердце - наполненный иглами боли желвак,
если фибры души съела горечь, впорхнувшая молью.
Припоздавшее солнце в конечном итоге растает,
луч последний опять горизонтом разрежется вдрызг,
я осколки луча сам себе преподнёс бы как приз,
если б их не украла злых гарпий орущая стая.
Ну а ветренным утром закат соком выжатой свёклы
отражается в стёклах ещё неумытых квартир.
Саламандрой хотелось бы в зарево мая войти,
но не выдержит кожа - от смены ещё не обсохла.
И в холодных руках непомерно чужих мирозданий
промерзает насквозь поминальная песня огней,
феерверком взметавшихся, чтобы погаснуть на дне
ряской скрытого озера
образов
в памяти.
В дальней.

Такая тишина - хоть волком вой.
Густой истошный взрыд раздавит плечи,
засветятся глаза с янтарною каймой,
и станет ясно: шлях чумацкий - млечен.

Такая полоса - черней, чем тушь.
И если это ад, то вправду сущий.
Стоять - затянет в зыбь,
шагнуть через черту -
поддаться тёмной лжи гадальной гущи.

Такая пустота - хоть гвозди гни -
прочней корунда вакуум льдистой глыбы.
Но виден через тьму, и тянет, как магнит
поблекший свет извечного "могли бы"...

Такая тишина - хоть волком вой,
хоть дуй на молоко Пути натужно.

Но белый свет пока не знает никого,
кто дважды смог войти бы в воду ту же...

пять секунд...

лес скрывает махровой полоской юг
добежать доползти бы раком
в землю вгрызся зубами и злость кую
кулаком по обломку трака
переждём перекурим-ка братка мы
пот впитаем бельём исподним
да и выберем снова тот краткий миг
когда падь от свинца свободна
или золотом грудь будет вся светить
иль в кустах головёнка будет
буйный ветер с высотки как-будто стих
***
будем жить прощевайте люди...

В "си"?
Или в "до"?
Тема слышна едва.
Я позову скрипача, если хочешь.
По мановенью смычка среди ночи
жилы воловьи будут нам петь вальс.
А на плечо правое (нет, не блеф!)
к старцу сойдёт, сморщенный от болезней,
ангел седой (да и весьма облезлый),
в крылья вобрав плечи, как будто в плед.
Музыкой смыв дюжины две грехов,
лабух пойдёт, спрятав в карман законный
свой гонорар.
***
Утром,
среди бегоний
мы разглядим
маленький свежий холм...

Из радуг, отмытых дождями, был замок наш выстроен.
На спектр и на блеск не влияли ни грозы, ни злость.
Но капли росы семицветной иссушены быстрыми
залётными ветрами. Где теперь замка колосс?
Одни говорят: мы его поздним вечером видели.
Другие: позвольте? Строения вовсе и нет.
А третьи - те просто стоят, как безмолвные зрители,
как будто винтовкой их кто-то приставил к стене.
Но замок теперь растворился расклёванной печенью
в желудке орла, у которого крыльев размах -
вполмира - точнее измерить его просто нечем мне.
***
Ну ладно хоть кончилась долгая эта зима!!!

Не узнать - невозможно, сдержавшись, лишь молча кивну,
так как чувствую - жалят полдюжины взглядов мне спину,
полагаю, прожжён ими буду я до сердцевины,
если панцирь защитный пропустит кого-нибудь внутрь.
Понимаю, предание вовсе ещё не старо,
и струится оно, как вчерашние воды вдоль грота,
марианскую впадину вылизав в донной породе,
и заставив запазушный камень казаться горой.
***
Та же гордая шея в объятиях жемчуга бус,
и в сентябрьских глазах синь небес васильковая та же,
при попытке вздохнуть - мне, как будто испачканный сажей,
чёртик памяти выдал, что губы клубничны на вкус.
Не дописана старой новеллы вторая глава,
по страницам размазана слёзно текущая тушь, и
мотылёк вечеров меж листами засох - он удушен
миндалём цианидным в беззолоторудных словах.
***
Я стою на перроне, и глядя в просроченность виз,
понимаю - с такими не впустят в курьерский ли, в скорый,
что везут за границу фатального, в утренний город,
над которым фиалковый запах желаний завис...

Долго раздумывать?
Вряд ли.
Возьму вот и выстрелю,
выдавив с выстрелом едкое облако слов:
мол, ни к чему эта магия взглядов препристальных,
ею разломы не склеить нам.
Мол, не срослось.
***
Позже, опомнясь, из памяти в рамочку выделю
строчку, наполненных мёдом, корицей ли, дней,
и превращу её в пьесу для двух злобных зрителей,
что не составили тройку с звездою Денеб.
Медленно двигаясь по замороженной млечности,
выйдут они межсценарными тропами в май,
где альтаиры и веги от тусклости лечатся,
первым раскатам и трелям пытаясь внимать,
чтоб, как и прежде, светиться на бархате купола,
словно монисто на смуглой девичьей груди.
Только за зрителя-два не ручаюсь я.
Купит ли
он свой билет?
Пусть не купит...
Не стану судить...

День уходящий сумерки напряг;
залив в себя тоски зелёной вермут -
бесчестит солнце.
В горести безмерной -
оно безвольно прячется за кряж.
И теней ряд, что вечером бледны,
растёкся сплошь, заполнив всё собою -
и дно ручья, от света днём рябое,
и цепь каменьев, и седой ледник.
Огонь костра в неистовстве своём
бросает свет на трещины в оскале.
Боясь огня, стихает пир шакалий,
и ночь сползает с гор в один приём.
Зависла тишь. Луны кошачий глаз
полночным вором вылез на вершины
и будто жаждет зреть, как завершим мы
немой пожар, не выгорев дотла.
Черствеет хлеб, не мил рубин вина,
гнетущий лёд вгрызается в ладони,
полузабытых строк бесстыжий дольник
звучит внутри. До дольника ли нам?
Стихи сейчас - немыслимая блажь.
Горбатый ритм изматывает мерно,
не возбуждая, словно бром в кавернах,
и пластилином вытеснен булат.
В долине спит продрогшее село,
былое с нами там - уже остыло,
как в кружке чай.
Саднит, что было силы
об острый взгляд задетое крыло...

Я - купцом-инородцем, привезшим чужбинный товар,
постоянно гадающим:"Столько ли? Так ли? А сдюжу ли?",-
отдаю тебе в розницу, оптом - по капле, по дюжине
самому непонятные, в звучной облатке, слова.
Зная, что не поверишь, и сам в это веря с трудом,
всё пытаюсь свести несводимые щупальца доводов,
удлинняя на эры немыслимо долгие проводы.
Даже лишние слёзы с ресниц осыпаются льдом.
Словно два каторжанина, терпящих дальний этап,
мы на время пути кандалами едиными связаны -
обожай, ненавидь, привыкай - вы с напарником разные,
будто аверс и реверс, да только един ваш пятак.
Перекручены ночи, бессонниц тягучих не счесть,
ведь не вытравить с корнем рефлексы подкорочно-дерзкие -
(как не вытравил Никон крещение тела двуперстое)
чуять ласковость кожи твоей на затекшем плече.
Постою, затянусь, поделюсь с местным ветром дымком -
- сизой птицей сольётся он с далями ультрамаринными
(в этих далях есть то, что ни разу не обговорили мы),
и пойду, унося нераспроданный свой лексикон...

А, по-моему, весна!
Город, хоть и тих,
стал загадочным весьма.
Не находите?
***
Вот, прищурив солнцу глаз
ветками вершин,
придорожный старый вяз
пальцы распушил.
Был сиреневым с утра
рыхлый снег окрест.
Кот в заплатках свежих ран
ноту внёс в оркестр.
Взвод сосулек поредел -
(весь в прорехах ряд!)
к послезавтрашней среде
стают, говорят.
Симпатично так блестят
встречных мне глаза -
блеск бы этот, да на стяг -
миру показать.
Изменения видны.
Есть разгадка им:
март, движением одним,
стёр весь зимний грим!
***
Ожиданьем грудь тесна.
Зря что ль город стих?
Взрыв готовит нам весна.
Не находите?

Ты погоди. Музыкой нам
станет капель.
Пришлых обид рухнет стена,
впору запеть.

Песне ручьёв мы подпоём,
флейте дождей.
Хочет весна видеть вдвоём
нас целый день.

Правда, хитрит, знает, что день
вытечет в ночь.
Свечи берёз в талой воде.
Из дому прочь -

смело к тебе вдоль по весне
с рифмой в горсти.
Сердцу в груди стало тесней.
Только впусти!
***
А по-над городом развесили весну.
Цветное полотно. А что под ним?
Под ним - давно в глазах твоих тону,
под ним - пестреет лента - ночи, дни...
Печально? Нет!
Так долго можно жить
без переходов бодрствованья к сну,
когда с закатом путаешь рассвет...
Всё это мне? И всё не бред?
Людей не спрашиваю. Вдруг они наврут?...
Но стрЕлки - листья выпустили вдруг
под бой часов. И циферблата круг
сказал:"Не знаю!", - будто бы Сократ...
А по-над городом развесили вчера
цветастый шёлк - исподнее весны...
А завтра есть?
Тону... И вижу сны...

Пока совсем не пишутся стихи, подведу итог моей пятилетней сумасшедшины, называемой стихами. Именно так: пять лет назад меня как будто ударило пустым мешком по голове, и эта голова начала ни с того, ни с сего выдавать на гора, аки уголь из шахты, стихи. С чего? До того момента я стихов не то, что не писал - не читал!!!


Поэтический сборник "Облако в стихах"



Первый сборник, в котором опубликовано два моих стихотворения. Киев. Изд. журнала "Радуга" 2002 г.
isbn 966-7121-25-9

Поэтический журнал Акме №1 2003 г



Изд. "Водный путь". Рег. ПИ №77-13484 от 12.09.02 г.
Здесь ещё два моих стихотворения.

Поэтический журнал Акме №2 2003 г



Тоже 2003 год. Здесь один мой стиш, связанный с волками. Тематика номера - волки.
Был на презентации журнала в ЦДЛ. Впервые прилюдно читал стихи. Страшно было - до жути. Ноги - вата. Голос - охрип. Тем паче - не просто народ собрался, а корифеи. Но - выжил, и даже получил порцию аплодисментов.


Нашли №3 2004 г.



Художественно-публицистический журнал Института журналистики и литтворчества.
Св. рег. ПИ №77-14401 от 20.01.03 г.
Здесь опубликована подборка из семи моих стишей.


Самиздатовский журнал "Тёмная лошадка" апрель 2004 г.




Выпускается в Новосибирске литстудией "Доброе слово". Журнал, в котором во времена доинтернетья публиковались авторы, не прошедшие рогаток СП, но писать от этого хуже не ставшие.
Опубликовано пять моих стишей.


Сборник стихов "Серебро слова - 2004"




Сборник составлен из стихов авторов, получивших первые десять мест в конкурсе стихов "Серебро слова-2004". Выпущен изд. "Доброе слово" в Новосибе в мае 2005 г. СД05-СС041
Подборка из семи моих стишей.

Поэтический сборник "Обрывки души".



Выпущен в г. Рига в августе 2005 г. изд. "Снежный ком". isbn 9984-19-782-4
Вошло три моих стихотворения.


Поэтический сборник "@нежность"



Выпущен в г. Рига в феврале 2006 г. изд. "Снежный ком" ISBN 9984-19-896-0
Сюда вошло шесть моих стишей о любви...

В 2003 году бард из Пенсильвании (США) Владимир Крастошевский написал песню на моё стихотворение "Параллельное". Эта песня вошла в его альбом "Монолог" под названием "Печальная песнь"



Печальная песнь

В 2005 году Ростовский поэт и музыкант Игорь Южанин написал песню на моё стихотворение:

Не пишу я о войне

Эта песня в его исполнении заняла призовое место в Краснодаре летом 2005 года на фестивале "Гитара по кругу".

Успехи, я бы сказал - не слишком. Но - что имеем...

"У тебя ровно пятнадцать минут!",- сказал с утра мой начальник.
- "Нет, я не умею писать на заказ!!!"...
-"Ничего не знаю. Чтоб было!",- отрубил он.

Пришлось приложить руку и к козырьку, и к листу бумаги.

Вот, что из этого вышло:

Милые дамы, всемерно
славим всех вас от души!
Счастья желаем и веры,
дач и красивых машин,
стильного светлого дома,
в коем - гнездо для любви!
Знаем, вы мыслью ведомы
гнёздышки тёплые вить!
Холодно в марте, и лужи
смёрзлись в ледышечный щит.
Пусть вас согреет, что ужин -
сделан руками мужчин!
Хоть и нечасто такое,
чаще - в пустыне гроза!
Сжальтесь, ведь так нелегко им!
Лучше закройте глаза
и помечтайте с азартом:
смотрите в численник свой -
месяцы там - только марты,
день там лишь только восьмой!
Мы же поможем на деле
было бы вспомнить вам что:
завтрак - восьмого в постель вам,
в вазы - полтонны цветов!
Чтоб говорилось:"Ведь было!", -
и с восклицанием: Ах!, -
вспомнить, - "Какой же он милый,
даже носил на руках!"
Смейтесь, блистайте так ярко,
будто снега вы с вершин!
Ну и примите подарки
от ослеплённых мужчин.
;-)

Тайм не доигран. В бочине - боли.
От стычки с Колькой - саднят сусала.
"Аппендикс что ли? До баскетбола ль?",-
учитель вывел силком из зала.

Горело жаром аппендицитным
почти всё тело, живот кирпичный.
Испуган доктор и пишет: CITO!
И, глянь, в карету сажает лично!

"Чего сидел-то? Пришёл под вечер.
Отдать желаешь башку под молох?"

Ну как раскажешь? - старушек вече:
"Пущать не станем. Потерпишь! Молод."

А столбик ртути превысил сорок.
Лицо бумажно. То ль бред. То ль едем.
Сиреной вечер февральский взорван.
На нервах фельдшер и тоже бледен.

Подвёл Валерка. Зайти что ль трудно?
В незнанке предки. "Да где ж он? Эх, ма!"
Искать ходили три раза к пруду.
Играл в хоккей, мол, да в прорубь въехал.

Каталка. Двери. И много света.
Хирург усталый в костюме синем.
"Не бойся, паря! Не страшно это.
Кишку слепую сейчас мы вынем."

продолжение - тут:

Минуту мне такую нарисуй,
которую никто не украдёт -
ни в море, ни в пустыне, ни в лесу -
минуту мне такую нарисуй...
Шагни по полю пешкой ли, ладьёй,
малярной стрелкой цифры подтасуй...
Ты нарисуй.
А я возьму.
Идёт?
Её с собой на плаху унесу...

Немного опять опубликовали.

В книгу вошли шесть моих стишей о любви.

Сборник вышел в г. Рига

Сборник
ISBN 9984-19-896-0
158 страниц
115х170 мм
Обложка мягкая, ламинат

Купить можно в магазинах:

"Valters un Rapa"
"Reriha grāmatnica"
"GORA" (Janus)
"Polaris"

Скоро весна, а февраль упирается -
сильно морозит. Но солнца - завал!
Если б не снег, то вокруг - будто рая сад,
змей будто Еве здесь фрукты давал.
Холодом схвачены райские яблони,
вряд ли смородина будет. Как жаль!
Без витаминов и крайне ослабленным
всем нам придётся на пляже лежать
и заставлять себя силами слабыми
тело подставить под плазменный нимб,
а на вопрос, мол: "Общаетесь с бабами?", -
крайне устало ответить:"Ни-ни!"
Бродит котяра, от солнца шалеющий,
не понимая февральской игры.
Рыжий, терпи! Только пара недель ещё.
Станешь кумиром подвалов и крыш!
Утренне вяло, но по нарастающей
копит потенцию солнечный горб.
Сила светимости, в общем-то, та ещё,
но и такою восток алый горд.
"Боже! Скорей бы!", - из пастей и ротиков
слышится страстный весенний призыв.
Страждущим мартовской бурной эротики,
пусть утешительно (пусть! Но ведь всё-таки!) -
выслал февраль солнцелучно призы.

Форма вся блестит - в сале,
сзади, от сапог - в ваксе.
Мыльной пеной пол залит.
Мы дневалим, блин, с Максом.
Макс кемарит у тумбы,
а дежурный спит в койке.
Щиплет мозг клешня думы:
мылить-то ещё сколько!!!

Мыслей-то, вообще, мало,
мясо в щах - и то чаще.
С костью суп на днях дали.
Кости-то, ну кто стащит?
Жрачка? Ну её к бесу!
Вспомнишь, и кишки тут же -
строем и всегда с песней!
Затяну ремень туже.

Стонет наверху Колька.
Вишь, прижал во сне Машку!
Сон гражданский. Класс! Сколько ж -
явью чтоб он стал - вспашки?

В шесть утра ушла рота
с торсом голым в март стылый.
Макс теперь, жуя что-то,
щёткою проход мылит.

Сон короткий, в нём - дембель
рот кривой во всю щерит.
Был я, или нет, не был,
там, где девки, бар, "Черри"?

Утром лютовал ротный.
Мало, знать, вчера выпил.
Лысиной блестел потной.
Покраснел. Как есть - вымпел!
Котелки ногтём шкрябал,
дергал из х/б нитки.
Выл гобойно кэп Скрябин,
слава Те, что не Шнитке!
С пола собирал спички,
черпакам их в нос тыкал.
Ночью нужно ждать стычки,
киснут салажни лики.

Рота вышла плац мерить
шагом и бегОм. Разно.

Старшина глядит зверем -
плохо, мол, бардак, грязно.
Ну, опять в заплыв, ёлки!
Сколько ж раз-то? Эх, сдаться б!
Моем с Максом, а толку?
Грязи нанесут с плаца.
Поскорей в ружпарк сдать бы
штык-ножи, что бьют в ляжку.
Легче станет нам как бы,
потому как, ух, тяжко.

Тумбочка, ведро, мыло,
щётка. Перерыв краткий.

Сдались. Курим. Ох, мило!

Крик: "Подшился?
Нет?
К тряпке!"

Настроение сейчас - снова в армии
В колонках играет - статус кво

Я шагал с ночной смены
по лесной тропе в гору.
Утро. Аромат сена.
В голове вопрос вздорный:
как же заманить, ёлки,
в вязь тенёт, читай - в койку,
смачную (сказать - тёлку
не смогу) совру только.
Жаворонок пел - будто
вёл своих подруг сверку.
Вверх пошла тропа круто,
а навстречу мне - Верка!
Острые соски Верки
разрывают бязь блузки,
ноги..(белый свет меркнет!)...
На тропе вдвоём узко...
Посмотрела так, бляха -
стал я вмиг столпом соли,
то ль неси башку к плахе,
самого руби то ли.
Из ольхи пичуг пенье -
перепонку рвёт в ухе.
Дай сейчас мильон денег,
не скажу, где взял духу -
за руку схватил девку
и с тропы увёл в кущи -
где у комаров спевка,
где бобры кору лущат.
До крови измял губы -
ночно жаждал их, денно.
Верку подхватил грубо
и под косогор, в сено.
Странно, но отпор силе
я не получил, даже
вдруг услышал: "Ты - милый!
Я теперь - твоя кража..."
***
В полдень голосил ворон.
Сладость источал клевер.
Утром две тропы торных -
повернули вдруг влево...
***
Не было потом даже
встречи ни одной страстной.
Тихо говорю "краже",
коль завижу вдруг:"Здрасьти..."

Хотя морозная грызня
уже достала,
но стала странною жизня -
как шпиг без сала.
Все планы в прах, и вмёрзли в грунт
забои стрелок.
Утоп, дышать мешавший, груз
на дне тарелок,
которых больше - оттого,
что делать неча.
Тягуч и маслян, как тавот,
морозный вечер.
Про телевизор промолчу -
в нём мегаватты
считает муж, который чуб
давно когда-то
оставил в наволочках - там
где ночевалось.
Вот честно - я бы полетал,
пусть даже малость!
Но столбик красный выдаёт
за минус тридцать.
Какой тут, к бабушке, полёт?
Пожалте бриться:
взлетишь немного - и капут,
отмёрзли крылья.
Какой бескрылому-то путь,
с одним лишь рылом?
С которым - ни в калашный ряд,
ни к божьей свечке,
где дядьки толстые шустрят,
нагрев местечки,
а только, разве, на завод,
где пилят чушки
из разной стали сортовой...
Мелю тут чушь я.
А, между прочим, за окном -
мороз с метелью.
Забыться что ль бескрылым сном
на всю неделю?
Но спать неделями нельзя -
не хватит духа.
***
Пойду летать. Знать, мне стезя -
взлететь и рухнуть...

Ленивый снег кружится плавно.
Лень снега высветил фонарь.
Фонарный луч - свидетель главный
того, что властвует январь.

Мороз закручивает гайки -
одну к одной. Ещё. Ещё!
Прохожий светит без утайки
кармином тёртых шерстью щёк.

Морозный воздух зрим. Он соткан
из мелких блёсток, игл и спиц.
По завещанью Блока - водки
в такой хрусталь бы влить, и пить,

но нос становится багровым
от вино-водочных утех.
Да и мигрень, а в полвторого
замки на входах у аптек.

В лицо рукою жестяною
и мне мороз нанёс удар.
Спешу в тепло. А за спиною
ночь шепчет:
"...улица, фонарь..."...

Лунно. Волки воют - жуть.
Страшно зайцам и ежу.
На коньяк перехожу -
не хватило виски.
Щас пойду предупрежу:
"Милка, спи без мандражу!
Думы всё. Знать, не можу
тя сегодня тискать."

И из дома выхожу...
Снег скрипучий: жух, да жух.
На обочине в "Пежу"
хахаль. Видно к киске
местной. Ну, давай, дежурь!
Я ж, блин, в творческом ражу -
в сём ноблесе оближу
мне лишь рифмы близки.

Звёзды, будто бы кунжут
с лунной булки - шлёп в межу
меж полей колхозных. Жгут
снег огнём искристым.
Я поблизости брожу -
в белом поле чёрный жук.
Волки. Звёзды. Строчек жгут
вырастает быстро.

Снова б выпить! Терпежу,
не хватает, вам скажу!
От стихов в башке ажур
и порядок скисли.
Стих готов почти, бежу
я к ларьку, как к рубежу,
что последний. Там ссужу
взайм бутылку "Плиски".

Двор мой. Как на чертежу
всё квадратно в ём. Жух-жух -
по тропинке подхожу
к дому близко-близко.
Глядь в окно: мерси-бонжур!
С милкой тот, что из "Пежу" -
голый, будто на пляжу!
Вот тебе и киска!

Волки воют. В доме жуть.
Пятый день уже гужу.

Ясно даже и ежу:
стих пиши, пей виски,
ешь луну, кунжут гужуй,
думу думай, как буржуй,
но меж тем (лямур-тужур!) -
ты милашку-т - тискай!

Сорокадневный поминальный ужин.
На вечный век прощается душа
того, кто сыном, братом был и мужем
с родными,
перед тем, как сделать шаг
за ту черту,
в тот путь, что предназначен
судом верховным, строгим, но простым.
Чтоб путь был лёгок - вспомним и поплачем,
и скажем тихо: "Господи, прости!
Ты отведи мученья в круге ада
к тебе пришедшей маетной души!
Оборони от смол кипящих, гадов,
и в рай навечно жить ей пропиши!"
Хорошим словом и знаменьем крестным
проводим душу.
Звёздный пусть настил
дорогой станет к царствиям небесным.
"Дай, Бог, покоя -
ей,
а нас прости!"

В суете предновогодней
ёлки светятся с витрин.
Для зимы тепло сегодня.
Снег пушистый. Минус три.

Иностранным словом шоппинг
называю променаж.
А ещё глазеть мне чтобы -
поубавил шаг я аж.

На базаре - смесь эклектик,
позавидует Гиляй!

Турок - пребольшой электрик -
весь в розетках, только глянь!

Хрусталём,
шарами в глянец
(красок люстровых парад!)
дразних всех смугляк-афганец.
Знать, в горах есть Гусь-Герат!

Рыбой хвастают армяне.
Свежый, падхады, треска!
Днями выловлен в Севане!
Вай, хвостом круги плескал!

Вот китайские гирлянды
и петарды.
Рассказал,
показал мне всё наглядно
заприлавочный казах.

Мёд башкирский два китайца
привезли через Шанхай.

Смачно грек продать пытается
алеутские меха.

Вот бакинские бананы
и тбилисский ананас.
Минский лён из Магадана,
и чукотский медный таз.

Нагляделся я по горло.

Чай, гуляю-то зимой -
начал мёрзнуть.

Фотку-порно
предложил глухонемой.
Я на пальцах отказался.
Не до сурдо-камасутр!

Прикупил чекушку, сальца,
хлеба чёрного. Несусь
поскорей до дому,
греться
стопкой водки изнутри.

Снег. Базар. Декабрь.
Не Греция,
даже если минус три...

Он где-то как-то проживал,
чего-то ел, любил кого-то -
дарил цветы и кружева,
и мылся в бане по субботам.
Он заливал, порой, тоску,
а иногда порол горячку.
Знавал и Дам, и потаскух,
и "москвошвею", и "версаче".
Мял хвост удаче, падал вниз,
выл на луну и пел осанну,
лечил ангину и мениск,
читал Басё и Мопассана.
Бывал в Париже и в Перми,
был на Бродвее и в "Ленкоме".
Однажды,
днём,
нелепо,
вмиг,
на полушаге,
взял и помер...

В боях измордованный разум,
захваченный городом в клинч,
мне круг пенопластовый-фразу
подкинул:
скорее под Клин!

Туда, где лягушки - царевны,
где лесом прошит горизонт -
в забытую богом деревню -
езжай-ка!
Есть в этом резон!

Там тишь растакая, что уши
заложит, как на высоте.

А ветер немедля обрушит
лавину свежайших вестей,
а после, с захлёбом и воем,
сквозь тонкие лозы куста,
вдруг роль приставалы освоит,
что вскрикнешь невольно: отстань!

Там вечером хрюкает в поле,
горох поедая, кабан,

а, травленный вдрызг алкоголем,
колхозник рихтует комбайн.
С утра похмелится,
рассолом
капустным запьёт самогон,
и снова на поле, там соло
в комбайне вальсирует он.

В пруду перецветшем,
под ряской,
жируют вовсю караси.

Там дом с облупившейся краской,
как в целом десятке Россий.

Наевшись такой красотищи,
по трассе воскресной - назад -
сушить светом города днище.

И, может, стишок написать...

И выпал первый, настоящий первый снег.
Им упокоена ноябрьская душа.
***
А я готов был к белизне —
всю ночь во сне
моём -
мурлыкал белый кот. И спать мешал.

Коту снежинки щекотали мокрый нос.
Он щурил глаз и, будто трактор, стрекотал.
Отдельной жизнью жил мохнатый метроном -
темп задающий снегу -
белый хвост кота.

Кот за ночь занял всё собой — в размерах рос.
Сквозь дрёму лапкой снегу: сыпь скорей давай!

На полотенце двор похож — хрустящ, махров -
есть даже вышивка — торчащая трава.

Был славным сон!
Люблю котов.
Немного жаль,
что в белый сон скоропостижно слёг ноябрь.
***
Под утро толстым слоем новый снег лежал.
Возможно, кто-то недоволен.
Но не я!

Лучше б не было вина и закусок...
Плачем плачь, веди с Создателем споры,
но оттуда - никогда не отпустят...
Девять дней уже вселенскому горю...

Ты прописан в нас теперь, и навечно,
хоть не каменна скрижаль - наши души.
О тебе и для тебя этот вечер.
Ах, как хочется, чтоб жил ты и слушал!

Девять дней нелепость жжёт, словно пламя.
Ледяная пустота - воет выпью.
Помолчим минуту.
Добрая память!
Будем жить.
И слёзы горькие - выпьем...

Нет, не гони!
Хочу с тобой в тиши
пропеть дуэтом сказочную мессу.
Уйти в небытие твоё, воскреснуть,
погибель ночи криком сокрушить!
Я сутками могу себя казнить,
входя на эшафот твой жаркой сходней.
Тонуть готов в тебе я сколь угодно,
как берег в половодии весны.
Ты рядом - я как зверь полночный дик,
одновременно ласков, как овечка.
С тобой готов и в ад, и в холод вечный!
***
Ты только не гони.
И дай войти...

Я теперь холоднее льда.
Я теперь молчаливей скалы.
Я - как тот оловянный солдат -
в виде слитка в горсти золы.

Я теперь избегаю нот.
Я теперь отстраняюсь от рифм.
Я - как кадр немого кино.
Я - на папке секретной гриф.

Я - забытый в кустах рояль.
Я - в июле отсутствие гроз.
В старых досках гвоздей острия.
Плод ненужный. Сорви и брось.

Я - азот. Им не дышит грудь.
Я - шипы засыхающих роз.
Я - ушедший в бесследие путь.
***
Шок догадки мне день принёс:

Что-то ты не допел, видать.
Глянь! Мотив заржавел, захирел.

Словно в печень ножом:
между дат -
жизнь твоя -
как штришок тире...

Не ругай меня за это,
не пили меня, жена!
Завлекли меня поэты!
Пели всё:"Иди же к нам!"

Сомневался я и путал
с амфибрахием хорей.
Ритм в стихах гулял распутно!

Тот же зов:
"Иди!
Скорей!"

Перекашивал размеры,
слоги хитростно терял.
Несмотря на эти меры -
мне:
"А ну! Вставай-ка в ряд!"

Прятал образы я в угол,
звукоряд об зуб дробил.
Нет,
кричат:"Ты стал нам другом!
Позабудь про"not to be!"

В облаках с тех пор витаю,
даже в снах и то стишу.

- желтизну зову - "златая".

- шелест крон - "зелёный шум".

- не портвейн теперь - нектар он.

- птичка мрёт - ей реквием.

- верю, что - не буду старым.

- и - вкушаю, а не ем...

Стал рассеянным до жути,
узнаю родных с трудом.
Слышал днесь, жена как шутит:
"Нешто сдать его в дурдом?"

Путь поэта заковырист.

Эй, жена, запрячь стрихнин!

Нет токсичнее, чем вирус
под названием:
СТИХИ!

Я, наконец, дождался белых мух.
Москва напоминает Колыму.
Невольна мысль моя о Колыме -
земля оделась утром в белый мех.

Зима, - бурчу тихонько я себе, -
для Колымы обычна, ясен пень.
Но, средь шуршанья, здешним ясным пням
чудно, что
белым
день - и сыт, и пьян.

Понятно было - скоро отболит
тоска по лету в хладости белил.
Снежинки в подтверждение - белят -
овраги, перелески и поля.

Приятно глазу - всё белым бело.
Мне в радость - осень, взятая в полон.
Одно тревожит - что недолог плен.
Снега растают завтра - s'il vous plait.

Вновь - сырость, грязь - осенний каземат.
Да, в октябре недолгая зима.

И я вшиваю в снег, как позумент,
всё что могу -
слова:
Ура зиме!

Не жизнь, а курьерский состав,
как только шагаешь за сорок.
И рельсы всё время под гору,
и скорость - "аллюр три креста".

В часах завелись кузнецы -
всё косы куют. И не спится.
В башке - академик Капица.
Не знаю - отец или сын?

Как пули недели свистят -
в обойме квартальной им тесно!
Ау! Где межрёберный бес-то?
Мне бороду брить перестать?

Какого такого рожна
скострячить бы в полную силу,
покуда ещё не скосила
к чертям сифилитик-княжна?

Стартуешь за сорок когда -
летишь, как "Прогресс" с Байконура,
как будто приказ: "снип-снап-снурре"
Г.-Х. подзабытый отдал.

Успеть бы себя обрести
на скорости первой планетной!
Склероз?
Да пока ещё нет,
но...
...не знаю, о чём этот стих...

Уже не только журавли,
курлыча, скрылись,
листву смахнув меж двух столиц
размахом крыльев -
мечты и вёрсты растеклись
осенней охрой.
А небеса пора стеклить -
земля не сохнет.
Прибилась пара жёлтых птиц
к окну снаружи -
их путь и мой пересеклись.
А мне не нужен
голодный писк, звенящий льдом
в предзимье стылом.
Мне радость, если я ведом
ордой стокрылой,
полёт стремящей в бурный май,
к родным пенатам.
Октябрь! Свой лот с торгов снимай.
Среди пернатых
предпочитаю птицу ту,
что в высь стремится.
И знай, я вовсе не пестун
твоим синицам...

(уже в который раз подряд
тону, не встретив в осень брода...
А мне навязчиво твердят:
"...погоды нет плохой в природе...")
********************************

Октябрь.
С природой мрачной вместе я
ссыпаю жизнь свою до рублика.
И вновь напишет Шура-бестия:
"...у нас опять скончался Бубликов..."

В такие дни - племянник лени я,
и не прельщают взор кудесницы,
что мельтешат всегда коленями,
взбираясь лёгонько по лестнице.

Асфальт желтеет под мелодию,
что, мол, плохих погод в природе нет.

Ба!
Как красив на некрологе я!
А в зеркалах - не я. Пародия.

Конфузный ступор местной публики.
Оркестр от шока целый такт соврал.

А я - листвой опавший Бубликов -
Петром в полсотый раз не пущен в рай.

Коллеги сдали по полтиннику.

Я занесён в графу потери и -

пузырь потеет в холодильнике.

А Шура - вовсе - в бухгалтерии.

Позабудь.
Ты помнишь вовсе не того.
Лёгкость взгляда переплавлена в чугун.
Переходным состояньем был тот год -
крест из льда воздвиг теплу девичьих губ.
Дул на воду,
горечь клином вышибал -
суткам литрами горчайшей вёл подсчёт.
Рвал привычки - в клочья, в полосы, по швам.
Братом, сватом мог мне стать тогда - сам чёрт.
Перекованы орала на мечи.
Переписаны стихи и куча нот.
Откликаюсь вовсе не на каждый чих.
И глаза сухие, даже если гнёт
жизнь - то тяжестью осенней маеты,
то осколками разбитого "хочу".

Я другой совсем.

А ты?
Какая ты?
***
Ту тебя не позабыл я.
Ни на чуть...

Осенней слякоти размеренность.
Шуршанье мёртвой желтизны.
В ломбарде прошлого - уверенность.
Сданы в утиль цветные сны.

Из фраз исчезли междометия.
Набил оскомину сарказм.
Всё холодней прогнозы метео.

Из тела неба - туч миазм
дождит.
И струи перекрестием
видны в оконный окуляр.

Макает Землю осень-бестия
в чернила грязи, будто в кляр.

Во рту кислинка поминальная
вина антоновских плодов.
Холодной ночи темь летальная.

Сентябрь на нет сошёл,
но вновь -
тридцатый день -
пятно сусальное:

Надежда, Вера и Любовь!

Растрещалась сорока.
У неё на хвосте
об осенних пороках
миллион новостей:
- что потребствует водку,
не считая сортов;
- ставит в метеосводку
пропаганду зонтов.

У меня побежали
мураши по спине -
знай, стрекочет, что жаль ей,
белобоке,
свиней:
поросята, хавроньи
и опростанный хряк -
пусть и живы сегодня,
но к концу ноября
путь закончат свой трудный -
без войны, без вины,
став трясущимся студнем,
либо шпигом свиным.
Разгласила идею
для округи для всей
про окрестных индеек,
да про местных гусей:
что уже накарябан
на опавших листах
срок зашития яблок
в разных птичьих местах.

Мне сорока на шоу
предложила пройтись:
ставит осень дешёвый
ежегодный стриптиз -
в парке липы и клёны,
подчиняясь ветрам,
полонез оголённый
закрутили с утра.

Я отчёт папарацци
весь не смог донести,
что запомнил, то вкратце
поместил в этот стих.

Слушать стрёкот - морока.
Но новинкою тем
желтопрессной сороки -
стал сентябрь на хвосте.

Столкнулись лбами нынче вёдро с непогодью.
Хотел расстроиться. Опомнился: хотя,
чего я жду ещё? На улице-то вроде -
сентябрь...

Но мало радости, когда пришёл ретивый,
одевший в плащ и сапоги природу, гость-
-сезон, напомнивший: жизнь бренна, в перспективе -
погост...

И маршем траурным стучит по заоконью -
за разом раз - взгрустнувшей осени слеза.
И ясно: лета ждать назад (оно - покойник) -
нельзя...

Обмыв листвы усопшей мертвенную кожу
(обряд такой. Зачем же? Бес его пойми!),
коктейлем луж ненастье правит дней погожих
помин...

Как стопку тризны чёрным хлебом, кроют тучи
собой стакан холодной водки бытия.
***
Ушёл бы (волю дайте!), чтоб сентябрь не мучил -
и я...

Предрассветное "прости".
Предпоследнее "прощай".
Зазвенел будильник, стих.
Тканый коврик. Пол дощат.
На комод - латунь ключа,
как ненужный атрибут.
Взбаламучена печаль.
Душно. Тесно, как в гробу.
Стуком просится в виски
метрономная мигрень.
Концентрация тоски.
В пальцах стужа, не согреть.
Нерастраченный аванс.
Пересоленная снедь.
Обесточенный трамвай.
Холостой апрельский снег.
На губах застыл ответ
на витающий вопрос.
Сухо грохнувшая дверь.
Недосказанное:"Про..."

На дубу ворона с песней.
Жёлудь на голову - шмяк -
колорит осенний местный.
Ветви с шелестом шумят,
славя силу бога ветра,
что приветствует Борей.
Но и он любовью щедрый
к девкам голым по поре
бабьелетнего распутства:
заголяют телеса -
и ветлы огарок куцый,
и черёмух палисад.

У сарая вдоль забора,
как солдаты на привал,
без ранжира, без разбора,
присоседились дрова.
Сентябрит. И косогоры
влагой мелкою кропят
монстры-тучи. Ждите вскоре
появления опят.
Стихли ласточек надрывы.
Стала снулой мошкара.
За деревней, пусть и криво -
копны строятся в парад.

В голове для пьяных мыслей
устаканены места.
От дождя усы обвисли.

Жди, не жди его - настал
месяц сидра и настоек.

Достаёт истошный глас!
"Сгинь, ворона, а не то я
тем же жёлудем, да в глаз!"

Город успокоенный и вымытый.
Дождь звенел, как мелочь у менял.
Звоном растревожен я, но вынуто
будто что живое из меня.

Губы затекли новокаиново,
их кусаю в кровь, не чуя боль.
Видимо, до крайности наивными
были мы полвечности с тобой.

На лету соприкоснувшись крыльями,
приняли за искры ты и я
блики, преломляемые пылью, на
глянце кожи книги бытия.

Мы прочесть тогда не удосужились
строки, занесённые в скрижаль,
где не соотносят нас как суженых -
как мороз не вяжется к стрижам.

Небо снова с мокрыми ресницами -
бенефис сегодня у дождя.
Не могло в то время и присниться нам -
мимолётность тяги переждать.
***
Нам обиды шлют десятки пеленгов.
Бьют слова колючие под дых...
***
Слушай, доживём до понедельника?..

...и, быть может, даже до среды...

Воздух стал особенно прозрачен.
Желтизною тополь запестрел.
А какой-то припоздавший дачник
жжёт былинки летние в костре.
Снова удивление на лицах:
возраст лета до сединок зрел
на периферии и в столицах,
в полночь и на утренней заре!

Подступает к горлу тошнотою
желчь необратимых перемен.
И неясно - то ли плакать, то ли
колотушкой сторожа греметь,
чтоб не проскочил багдадским вором,
иль змеёю дымной не проник
пилигрим-сезон, несущий ворох
шелестящих выпавших страниц
из главы трёхтомного романа,
где росинки утра серебрят...
***
- Ой! У лета лошадь захромала!
- Добредёт до финиша помалу...
- Но падёт к началу сентября...

Сегодня нищим подаём не огурцы,
сегодня круглое едим, и не опасна
такая трапеза (писали мудрецы)
для душ погибших -
время яблочного Спаса.

Шарлотка, мёд, и спелый сладкий виноград
не принесут в желудки тягостей и жженья -
в холодном облаке - Фаворская гора.
Поскольку Спас -
сиречь - Его Преображенье.

Не сотворим в умах пророка и царя,
вкушая яблоки и взор в иконы вперив.
Сошёл Отец с небес, пророкам говоря:
Он есть мой Сын. Погибнет. Вы - твердейте в вере.

Стоял без слов Он, дивным светом обуян,
и сорок дней пути осталось только между -
Петровым словом:"... друг? Нет, друг ему - не я!..."
и этим мигом в ослепляющих одеждах.

Но дело всё ведь не в ответе на вопрос
о круглоплодных, мол, до Спаса их едим ли?
Не в том здесь суть, что поп (румян, длинноволос)
до сентября на вас наложит епитимью.

Съедая плод неосвящённый,
средь сует
сравни грехи -
хруст яблок,
или,
как Иуда,
за горсть монет в саду блаженного уесть?
*****
Сегодня Спас.
Для добрых дел созрели люди.

Как говорится: рад бы в рай!
Грехи не пустят.
И грозный сторож вам у врат
расскажет с грустью:
- что не постились вы, когда
все кашу ели;
- что пили мерзостный "Агдам"
на той неделе,
зовут которую страстной
(увы, не страстной);
- что вы вели себя весной
не так, как паства -
сверлили взглядом озорным,
слюну теряя,
округл...
кхм... в мыслях неверны!

Не ждите рая!
***
А лучше выпейте чайку
по паре стопок.
И оставайтесь начеку,
иначе - топот
обутых в туфельки копыт
заманит в сети.
И, осуждающе, попы
сквозь зубы сцедят:
"Готовьтесь в ад, на небеса -
грехи не пустят!"
***
По мне - все эти словеса -
лежак Прокруста*:
- кого-то в кущи вознесут,
отрезав ноги;
- кого-то вытянут...на суд,
там злые боги,
в глазах усиленно троясь
(как с браги пенной),
в анкету штампик синий - хрясь:
гореть в геенне!...
***
Один - с похмелья взял себе
лопатник** свата.
Другой - на дубе год сидел,
шлифуя святость.
Вердикт суда: обоих в пасть
костра рогатых.

Вот вывод мой:
и в рай попасть
нельзя без блата!!!...


* Прокрустово ложе - в греческой мифологии ложе , на которое великан разбойник укладывал
путников: тем, кому ложе было коротко, он отрубал ноги; тем, кому было длинно, вытягивал
(отсюда имя Прокруст - "растягивающий"). Переносное значение - искусственная мерка, не
соответствующая сути явления.

** Лопатник - портмоне (бл. жаргон)

С неба в августе звёзды падают.
Застолби по звезде желание!
С Немезидою под Плеядами
мне с тобой загадай свидание.

Грусть под ложечкой. Сожаление.
Знать, подходит к концу история.
Звук мелодии, наваждение -
с птицей ночи доставлю вскоре я.

Ночь рассыпала пыль кометную -
поседели виски у августа.
Песню эту, с тобой не спетую,
сохрани до весны, пожалуйста!

Август ветреный, горечь дымная -
растревожен покой и сна мне нет.
Ты в мотиве найди следы мои
и вплетённую нить признания...

ISBN 9984-19-782-4

6 августа поступит в продажу (правда - в Риге), вышедший там сборник стихотворений "Обрывки души".
В книгу вошли по три стихотворения тридцати одного автора, в том числе и вашего покорного слуги...

Вот одно из трёх:

Взгляды-огни очень жгутся.
Ты тронь.
Тронь!
К позднему вечеру жАра огней - пик.
Их погасить не сумеют ни тромб, ни бром.
Лишь прерываются шёпотом:
пить... пить!
Времени маятник слепнет и о-глох.
Утро,
даже мерещится если -
- жаль!
Верить не гоже и тысяче Т.Глоб,
если нашепчут, что гаснет, мол, по-жар.
Просто ответить им надобно:
что? Да?
И не поверив, сказать им:
Ну нет! Блеф!
С тем помолиться и вышептать:
Бог!
Дай
жечься и жечься нам так сто лет!

6 августа состоялась презентация книги. Вот что пишет о книге русскоязычная пресса г.Риги:
http://www.chas-daily.com/win/2005/08/06/g_004.html?r=33&

(нежданно-негаданно из меня, как тесто из квашни, вылезло, ну, наверное - поэма...)

Начало века - многолико,
не разобрать породы псовой:

то - волкодав в оскале диком,
хоругви рвущий на Дворцовой.

То - пёс, бегущий краем моря,
похожий на морского волка,
кому укажут место вскоре,
намылив в Порт-Артуре холку.

Он - грациозная левретка
с веслом златым.
Таит обиды -
гоняет иволг.
Гладит ветку.
И воет, как на панихиде.

Катясь в столыпинском вагоне,
век-пёс (весьма похож на дога),
Европу цифрами догонит,
но разуверит Графа в Боге...

Потом легавым псом заляжет
в болотно-мокрые окопы.

Барбосом став, в картавом раже -
Россию в кровушке утопит.

Сменив окрас, нажравшись змейства,
восстав ротвейлером-придурком,
оскалясь, чавкает семейством
царёвым в Екатеринбурге.

Проснувшись моськой губчековой,
схоронит Блока. Делом плёвым
почтёт одеть попов в оковы
и расстреляет Гумилёва.

Кругом овёс и рожь не сжаты -
оголодав, став полной дурой -
стреляет моська по Кронштадту
и шлёт пинками прочь культуру.

Изроет площадь фокстерьером,
слюною брызгая елейно,
решит: красОты интерьера
украсит гроб, что в мавзолее.

А в двадцать пятом, в Англетере,
страну берёзового ситца,
утробно тявкая, похерит
(ведь тоже псовые?) - лисица..

Тридцатый. Буль хвостом бесОвским
колокола в скорлупки колет,
горит, как щепка - Маяковский.
А булю мало! Морок, голод -

где урожаи в три вершины
кремлёвских башен. Жни и вей, и...
...крестьян душили там, душили...
Пей абырвалг, жри москвошвея!

Настал черёд овчарки рыжей -
восточно-злостно-европейской.
Дым беломора, зеки с грыжей,
евреи, бреющие пейсы.

Всё потонуло в грозном лае
и ледоруб убийства вырыт:
вот тонет Бабочкин-Чапаев,
а это - умерщвлённый Киров.

Овчарке рыжей мало.
Нужно:
- троцкистских прихвостней - в клозеты!;
- я отреклась вчера от мужа;
- арестовать прошу соседа;
- нет, не читал, но осуждаю;
- наш цех провёл по книге митинг;
- советска власть, нук, в рыло дай им!;
- спи,
воронок к соседу Мите...

продолжение тут:

Меж лопаток - ну такой зуд!
Можно вынести. Трудней - скрыть.
Страшно даже, но свербит - жуть!
Подозренье: это рост крыл...

Уж-то выпало летать, а?
Думу думаю, аж мозг вспух.
Глянул в зеркало, а там... Там -
из спины лебяжий прёт пух.

Измусолил Бытия в хлам,
все лопатки расчесал вдрызг.
Даже пробовал сходить в храм,
но священник мне сказал: брысь!

На спине твоей пророс мох,
не сошёл он, хоть ты тёр-тёр!
Кто тебя ко мне заслать мог?
И чесночно мне шепнул: чёрт!

Я на своды посмотрел, там -
все крылаты.
Поп? Да хрен с ним!
Жму домой, как на войну танк.
***
Глянул в зерк....
...а над башкой - нимб...